Подменная жена драконьего судьи. Его дочь теперь моя

Я очнулась за минуту до собственной свадьбы.

Точнее, не собственной.

Чужие пальцы сжимали мои локти с такой силой, что тонкая ткань рукавов не спасала от боли. Меня вели по длинному коридору, где чёрный камень пола отражал огни факелов, а по стенам тянулись высеченные драконы с раскрытыми пастями. Их глаза были вставлены из тёмного янтаря, и каждый раз, когда пламя дрожало, казалось, будто они следят за мной.

Я сделала вдох — резкий, испуганный, совсем не похожий на дыхание невесты.

Воздух пах мокрым камнем, горячим воском, железом дверных петель и чужой роскошью. На мне было тяжёлое белое платье, расшитое серебряными нитями. Красивое. Невероятно дорогое. И такое неудобное, будто его шили не для живой женщины, а для жертвенной куклы, которую красиво поставят перед алтарём, скажут нужные слова и уберут, когда перестанет быть нужна.

Я попыталась остановиться.

— Куда вы меня ведёте?

Голос прозвучал не моим.

Мягче. Ниже. Чуть хрипло, будто я долго молчала или кричала до этого, но не помнила.

Женщина слева, высокая, сухая, в тёмно-синем платье с серебряной застёжкой у горла, даже не повернула головы.

— В зал Драконьего суда, леди Эвелина. Не стоит задерживать верховного судью.

Леди Эвелина.

Имя ударило в меня, как холодная вода.

Я не была Эвелиной. Я вообще не знала, где нахожусь, почему меня держат под руки две женщины с одинаково безжалостными лицами и почему вместо привычной одежды на мне свадебное платье, от которого трудно дышать.

Я не помнила падения. Не помнила сна. Не помнила перехода между своей жизнью и этим каменным коридором. Ещё мгновение назад у меня было другое тело, другое имя, другой мир, где драконы жили только на обложках книг, а свадьба не могла состояться в зале суда.

Теперь меня вели к мужчине, которого я не знала, и называли чужим именем.

— Я не Эвелина, — сказала я.

Обе женщины остановились.

Не потому, что поверили. Потому что испугались, что я могу повторить это громче.

Правая, помоложе, с тонкими светлыми бровями и губами, сжатыми в нитку, наклонилась ко мне так близко, что я почувствовала запах дорогих духов и тревоги.

— Только не начинай, Лиана, — прошептала она.

Лиана.

Вот это имя отозвалось внутри. Не воспоминанием, нет. Скорее болью где-то под рёбрами, будто там была заперта чужая жизнь, и кто-то только что повернул ключ.

Лиана Вейр.

Младшая дочь рода Вейр. Тихая. Незаметная. Та, которую не представляли гостям, если рядом была сияющая старшая сестра. Та, чьи платья перешивали после Эвелины. Та, чьё мнение спрашивали только тогда, когда нужно было услышать согласие.

И сегодня её согласия тоже не спрашивали.

Они заменили ею невесту.

Я резко посмотрела на молодую женщину.

— Эвелина сбежала?

По её лицу пробежала тень. Маленькая, быстрая, но я успела заметить.

— Замолчи, — сказала она уже не шёпотом. — Один раз в жизни принеси роду пользу.

Сердце билось так сильно, что под корсажем стало тесно. Я посмотрела на свои руки. Тонкие пальцы. Чужие кольца. На запястье — едва заметный синяк от чьей-то хватки. В зеркально отполированном камне пола мелькнуло лицо: бледное, с большими серыми глазами, тёмными волосами под жемчужной фатой и выражением женщины, которая должна была покорно идти туда, куда её толкают.

Но внутри этой женщины теперь была я.

И я не собиралась молча подписывать собственный приговор.

— Что будет, если я откажусь? — спросила я.

Старшая женщина наконец повернулась. Её лицо было гладким и холодным, как дорогая маска.

— Вы не откажетесь, леди Эвелина.

— Вы только что назвали меня Лианой.

Молодая побледнела.

Старшая подняла руку и одним движением поправила на моей голове фату так, чтобы её край сильнее прикрыл лицо.

— В зале вы будете Эвелиной Вейр, невестой верховного судьи Каэра Драйнара. Вы подойдёте к брачной печати, положите ладонь на камень и повторите слова, которые вам скажут. После этого подпишете договор. Всё.

— А потом?

Она посмотрела на меня так, будто я спросила, что бывает с ненужной свечой после праздника.

— Потом род Вейр не забудет вашей услуги.

Услуги.

Меня подсовывали чужому жениху вместо сбежавшей сестры, и это называлось услугой.

За высокими дверями впереди раздался глухой удар. Не колокол — скорее тяжёлая печать легла на каменную плиту. Женщины по обе стороны от меня одновременно выпрямились.

— Началось, — прошептала молодая.

Старшая крепче сжала мой локоть.

— Улыбайтесь, леди Эвелина. Вам выпала честь стать женой верховного судьи.

Двери распахнулись.

И я увидела зал Драконьего суда.

Он был огромен.

Не просто большой — подавляющий. Стены уходили вверх так высоко, что верхние ряды окон терялись в полумраке, а между ними висели чёрные знамёна с серебряными драконами. Пол был выложен кругами тёмного и белого камня, сходившимися к центру, где возвышалась низкая круглая площадка. На ней стоял высокий чёрный камень, исчерченный светящимися линиями.

Брачная печать.

Я поняла это без объяснений. Внутри Лианы дрогнуло знание, чужое и неприятно близкое: если печать примет клятву, брак станет законным. Если не примет — обман вскроется сразу.

Вдоль стен сидели люди в строгих одеждах. Мужчины и женщины с безупречными осанками, неподвижными лицами и взглядами, от которых хотелось сделать шаг назад. На их мантиях мерцали знаки родов: крылья, когти, башни, звёзды, цепи. Они смотрели на меня не как на невесту.

Как на подпись внизу документа.

А у печати стоял он.

Каэр Драйнар.

Мне не понадобилось спрашивать, кто это. Некоторые люди занимают пространство так, будто всё вокруг давно признало их право стоять в центре.

Высокий, широкоплечий, в чёрном парадном камзоле без лишней роскоши. Серебряная цепь судьи лежала на груди тяжёлым знаком власти. Тёмные волосы были убраны назад, лицо — резкое, красивое, но не мягкое. В нём не было ни нетерпения жениха, ни тепла мужчины, ожидающего любимую женщину. Только холодная собранность человека, который пришёл завершить необходимую процедуру.

Его глаза поднялись ко мне.

Я споткнулась.

Не от страха перед красотой. От ощущения, что этот взгляд не просто смотрит — взвешивает. Сравнивает. Ищет трещину.

Каэр Драйнар сразу понял, что со мной что-то не так.

Я увидела это по едва заметному движению его бровей. По тому, как пальцы его правой руки, лежавшие на краю печати, чуть согнулись. По тому, как он не шагнул мне навстречу, хотя все ждали именно этого.

Старшая женщина рядом со мной подтолкнула меня вперёд.

— Идите.

Я пошла.

Каждый шаг отдавался под платьем тяжёлым шорохом. Фата мешала видеть боковым зрением, но я чувствовала взгляды. Они цеплялись за плечи, за лицо, за руки. Кто-то шепнул имя Эвелины. Кто-то тихо усмехнулся. Кто-то, наоборот, задержал дыхание, будто надеялся на скандал.

Я дошла до площадки и остановилась напротив Каэра.

Он был выше, чем казался издалека. От него веяло не теплом, а напряжённой силой, сдержанной так привычно, что становилось понятно: это не человек, который выходит из себя от пустяков. Это человек, который запоминает пустяки и потом выносит по ним приговор.

— Леди Эвелина, — произнёс он.

Голос был низким, ровным, без единой лишней эмоции.

Я должна была ответить.

Сказать что-нибудь правильное. Склонить голову. Улыбнуться. Сделать вид, что всё это действительно моя свадьба.

Но язык не повернулся назвать себя чужим именем.

— Ваша честь, — сказала я.

По залу прошла едва слышная волна.

Я поняла, что ошиблась. Или, наоборот, сказала слишком правильно. Невеста не должна обращаться к будущему мужу как к судье в момент брака. Но если все вокруг превратили свадьбу в заседание, то почему бы не назвать происходящее своими словами?

Каэр посмотрел внимательнее.

— Вы дрожите.

— День необычный.

— Для вас?

— Полагаю, для всех присутствующих.

Его взгляд скользнул к женщине, которая привела меня, потом вернулся ко мне.

— Не для всех.

В этой фразе было предупреждение.

Он не верил мне. Но пока не обвинил. Почему?

Потому что ему тоже нужна была эта свадьба.

На другом конце площадки поднялся седой мужчина в мантии с серебряной каймой. Его лицо было широким, тяжёлым, с опущенными уголками губ.

— Верховный судья, роды собрались, печать подготовлена, свидетели названы. Договор между домом Драйнар и домом Вейр может быть заключён.

Каэр не отвёл от меня взгляда.

— Может, — сказал он.

Не «будет».

Может.

Я услышала в этом столько же сомнения, сколько и угрозы.

Седой мужчина повернулся ко мне.

— Леди Эвелина Вейр, подойдите к брачной печати.

Вот теперь паника подступила к горлу почти физически. Я не знала слов. Не знала правил. Не знала, что эта печать сделает, когда поймёт, что перед ней не Эвелина. Сожжёт? Отбросит? Объявит самозванкой перед всем залом?

Сзади кто-то коротко кашлянул.

Я обернулась — и увидела её.

Маленькую девочку.

Она стояла не рядом с Каэром. Не за спиной у родственников. Не среди слуг. У самой стены, чуть в стороне от всех, будто её привели сюда, но не знали, куда поставить.

На вид ей было лет пять. Может, шесть. Тёмные волосы гладко зачёсаны и перехвачены серой лентой. Платье такое же серое — строгое, закрытое, совершенно не детское. Ни вышивки, ни мягкой ткани, ни маленькой игрушки в руках. Только тонкие пальцы, сцепленные перед собой так крепко, что костяшки побелели.

Она смотрела не на меня.

На Каэра.

Нет, не просто смотрела. Ждала.

Одного взгляда. Одного знака. Чего угодно, что сказало бы: ты не одна.

Каэр не смотрел на неё.

Он стоял перед печатью, безупречный, холодный, собранный, окружённый родами и законом. Возможно, он знал, что девочка здесь. Возможно, не позволял себе повернуться. Возможно, считал, что так защищает её.

Но ребёнку от этого легче не было.

Девочка чуть заметно вздрогнула, когда седой мужчина произнёс:

— После заключения брака будет утверждён временный опекунский акт.

Опекунский акт.

Внутри Лианы опять шевельнулось чужое знание: Каэр Драйнар был вдовцом. У него была дочь — Эйра. Ребёнок с редкой драконьей кровью. Старший род долго держал её под своим контролем, потому что судья без жены не мог единолично забрать девочку в главный дом. Нужна была супруга. Законная хозяйка. Женщина, которая подпишет нужные документы.

Женщина вроде Эвелины.

Или подменной Лианы.

Я посмотрела на Эйру.

Она заметила мой взгляд и сразу опустила глаза. Не резко, не капризно. Так опускают глаза дети, которых уже учили: не привлекай внимания, не задавай вопросов, не мешай взрослым решать твою судьбу.

Что-то внутри меня сжалось.

Не память Лианы. Не страх попаданки. Моё собственное.

Я не понимала этот мир, но понимала этот взгляд.

— Леди Эвелина, — повторил седой мужчина. — Ваша рука.

Я повернулась к печати.

Чёрный камень в центре площадки был гладким, но линии на нём двигались, как тонкие нити света под водой. Серебро, янтарь, тёмное золото. Красиво и страшно. Рядом с камнем лежал раскрытый документ.

Я машинально опустила взгляд.

Строки были написаны витиеватым почерком, но язык оказался понятен. То ли Лиана знала его, то ли мир сам подстроился под мой разум. Я успела прочитать только несколько фраз:

…брачный союз признаётся временным до истечения срока первичного соглашения…

…супруга не приобретает материнских прав в отношении ребёнка первой крови…

…в случае необходимости ребёнок может быть передан в закрытый родовой дом до окончательного решения Совета старших…

Я перестала слышать зал.

Закрытый родовой дом.

Красивая формулировка. Такая гладкая, законная, удобная. В ней не было ни крика, ни слёз, ни маленькой девочки в сером платье у стены.

Но я увидела всё сразу.

После подписи Эйра перестанет быть ребёнком в глазах этих людей окончательно. Её переведут туда, где решат, как правильно воспитывать «первую кровь». Каэр, может быть, будет спорить. Может быть, даже победит. Когда-нибудь. Потом.

А сейчас от меня требовали поставить руку на камень и согласиться, что девочка мне никто.

Я подняла глаза на Каэра.

— Вы читали это?

Его лицо не изменилось, но взгляд стал жёстче.

— Не здесь.

— Именно здесь.

Седой мужчина резко выпрямился.

— Леди Эвелина, текст договора был согласован заранее между родами.

— Между родами, — повторила я. — А ребёнок его видел?

В зале стало тише.

Не беззвучно — люди зашевелились, ткань мантий зашуршала, кто-то недовольно выдохнул. Но разговоры оборвались.

Каэр сказал низко:

— Достаточно.

Он произнёс это не громко, но в его голосе было столько власти, что другая женщина, наверное, замолчала бы. Прежняя Лиана, возможно, именно так и сделала бы. Опустила глаза. Подписала. Потом долго убеждала бы себя, что у неё не было выбора.

Но я была не прежней Лианой.

И, кажется, именно это начало становиться опасным.

— Нет, — сказала я. — Недостаточно.

Седой мужчина побагровел.

— Леди, вы забываетесь.

— Я, наоборот, пытаюсь понять, что именно мне предлагают подписать.

— Вам предлагают честь войти в дом Драйнар.

Я посмотрела на Эйру.

Девочка стояла всё так же. Сцепленные пальцы. Ровная спина. Лицо без слёз. И от этого было хуже, чем если бы она плакала.

— А ей что предлагают? — спросила я.

Никто не ответил сразу.

Очень показательная тишина.

Каэр сделал шаг ближе.

— Вы не знаете обстоятельств.

— Тогда объясните.

— Не перед всем залом.

— А её судьбу перед всем залом решать можно?

В его глазах мелькнул янтарный огонь. Не отражение факелов. Что-то другое. Драконье.

От этого зрелища у меня по спине прошёл холод. Тело Лианы знало, кто стоит перед ней. Верховный судья. Дракон. Мужчина, способный одним словом сломать жизнь целого рода.

Но рядом с ним стояла девочка, которая боялась даже дышать слишком громко.

Я не могла отступить.

Седой мужчина ударил посохом о камень.

— Брачная процедура не место для обсуждения опеки. Леди Эвелина, положите руку на печать.

— Нет.

На этот раз слово прозвучало громко.

И уже не случайно.

Где-то справа ахнула женщина. Молодой мужчина в мантии с зелёной застёжкой тихо сказал: «Немыслимо». Слуги у дверей застыли так, будто перед ними упала люстра.

Каэр смотрел на меня.

Слишком внимательно. Слишком холодно.

— Вы понимаете последствия?

— Пока нет, — честно ответила я. — Но начинаю догадываться.

— Тогда вы должны понимать, что отказ от печати сейчас будет воспринят как оскорбление дома Драйнар.

— А подпись под этим документом будет оскорблением ребёнка.

Его лицо осталось неподвижным, но я заметила, как дёрнулась жилка у него на щеке.

Попала.

Не знаю куда именно — в гордость, в вину, в боль, в память, — но попала.

Седой мужчина вмешался быстрее, чем Каэр успел ответить:

— Ребёнок первой крови принадлежит не отдельной женщине, а роду. Будущая супруга верховного судьи не обязана участвовать в решениях, которые выше её положения.

Я повернулась к нему.

— Как удобно.

— Что вы сказали?

— У вас очень удобный закон. Женщина нужна, чтобы поставить подпись, но недостаточно важна, чтобы спросить, под чем именно.

По рядам прошёл шум.

Теперь меня разглядывали иначе. Не как тихую невесту, которая вдруг растерялась. Как трещину в тщательно подготовленном обряде.

Старшая женщина из рода Вейр выступила вперёд. Та самая, что вела меня по коридору.

— Леди Эвелина устала. Волнение перед брачной печатью…

— Я не устала, — перебила я.

Она побледнела почти незаметно.

— Дитя, — произнесла она мягко, и от этой мягкости захотелось отойти подальше, — ты не понимаешь, о чём говоришь.

Вот теперь я посмотрела на неё прямо.

— Понимаю. Вы привели меня сюда, чтобы я молчала.

Её глаза сузились.

— Осторожнее.

— Поздно.

Каэр вдруг поднял руку.

Одного жеста хватило, чтобы зал стих.

Он не смотрел на женщину Вейр. Не смотрел на седого судью. Только на меня.

— Вы отказываетесь от брака?

Вопрос был ловушкой.

Если скажу «да» — меня сразу объявят самозванкой или нарушительницей договора между родами. Если скажу «нет» — меня заставят пройти печать и подпись. Он загнал меня в узкий проход, как настоящий судья: два ответа, оба удобны не мне.

Но я уже успела понять кое-что важное.

Не только им нужна была моя подпись. Каэру тоже нужна была жена, чтобы вытащить дочь из чужих рук. Просто он собирался сделать это своим способом — через закон, договор, временную формулировку и очередное решение Совета.

А девочка стояла у стены уже сейчас.

— Я не отказываюсь от брака, — сказала я.

В глазах Каэра мелькнуло не облегчение. Настороженность.

— Тогда в чём дело?

Я положила ладонь на край документа, не касаясь печати.

— Я отказываюсь подписывать отказ от Эйры.

Девочка подняла голову.

Совсем немного. Но я увидела.

Каэр тоже увидел. Его взгляд на долю мгновения ушёл от меня к ребёнку. Быстро, почти незаметно, будто он позволил себе слабость и тут же пожалел о ней.

Эйра смотрела на него с таким отчаянным ожиданием, что у меня защемило в груди.

Ну скажи ей что-нибудь.

Хоть что-нибудь.

Но Каэр молчал.

Может быть, потому что в зале было слишком много свидетелей. Может быть, потому что любое его слово могли использовать против него. Может быть, потому что он так давно жил среди законов, что забыл: ребёнку не нужны идеальные формулировки. Ребёнку нужно знать, что его не отдадут.

Седой судья заговорил жёстче:

— Леди Эвелина, вы не имеете прав на дочь верховного судьи.

— Тогда почему мне подсовывают документ, где я должна от них отказаться?

Он запнулся.

Всего на миг.

Но этого хватило.

Каэр повернул голову к нему.

— Лорд Майрен?

Седой судья сжал посох.

— Стандартная предосторожность, ваша честь. Временная супруга не должна иметь возможности оспорить решения по ребёнку первой крови.

— Я не спрашивал, как вы называете это в протоколе, — сказал Каэр. — Я спросил, почему формулировка включена без отдельного обсуждения.

Теперь в зале стало по-настоящему тревожно.

Я почти физически ощутила, как несколько человек пересчитали свои следующие шаги. Кто-то из рода Вейр слишком быстро отвёл взгляд. Женщина, приведшая меня, незаметно сжала пальцы.

Значит, Каэр не знал.

Или знал не всё.

Это не делало его невиновным. Но меняло расклад.

Лорд Майрен склонил голову.

— Верховный судья, документ был передан через канцелярию старшего рода с пометкой о срочности. Поскольку брак заключается для стабилизации положения ребёнка…

— Не продолжайте, — оборвал Каэр.

В его голосе не было грома. Только сталь.

Я смотрела на него и впервые видела не холодного жениха и не опасного судью, а мужчину, которому на глазах показали, что его собственный законный путь кто-то использовал против него.

Эйра вдруг сделала шаг.

Маленький. Едва заметный.

Но женщина в тёмно-серой мантии, стоявшая рядом с ней, тут же положила руку ей на плечо. Не грубо. Очень прилично. Так, что со стороны это могло показаться заботой.

Девочка застыла.

И я уже не думала.

Я просто пошла к ней.

— Леди Эвелина! — резко сказала женщина Вейр.

Каэр произнёс:

— Остановитесь.

Но я не остановилась.

Платье мешало шагать, фата цеплялась за плечо, в зале снова поднялся шум. Я шла через круги чёрного и белого камня к маленькой девочке, которая смотрела на меня огромными глазами и явно не понимала, можно ли ей надеяться.

Женщина в серой мантии выпрямилась.

— Ребёнку нельзя…

— Уберите руку, — сказала я.

Она моргнула.

— Простите?

Я остановилась перед ней. Сердце колотилось, но голос не сорвался.

— Вы слышали.

— Леди, это дочь первой крови. Прикосновения к ней регулируются…

— Она ребёнок, а не судебная вещь.

Женщина побледнела от возмущения.

— Как вы смеете?

— Плохо, неуверенно и впервые, — сказала я. — Но, кажется, у меня получается.

За моей спиной кто-то резко вдохнул. Возможно, от такой дерзости. Возможно, от того, что я не отступила, когда женщина не убрала руку.

Каэр подошёл следом.

Я почувствовала его присутствие раньше, чем увидела. От него шло напряжение, как от закрытой двери, за которой бушует огонь. Он мог остановить меня. Одним словом. Приказом. Жестом.

Но не остановил.

— Леди Тарса, — сказал он женщине у Эйры. — Отойдите.

Та повернулась к нему с явным потрясением.

— Ваша честь, согласно распоряжению старшего рода…

— Я сказал, отойдите.

Леди Тарса убрала руку.

Эйра не побежала ко мне. Не бросилась к отцу. Она просто осталась стоять на месте, но плечи у неё опустились на крошечную долю. Так, будто с них сняли слишком тяжёлый плащ.

Я присела перед ней.

Платье распласталось по камню, фата съехала набок, и где-то в ряду свидетелей недовольно зашептались. Мне было всё равно.

Вблизи Эйра оказалась ещё меньше. Тонкая шея, серьёзный рот, ресницы, дрожащие от сдерживаемого страха. На её левом запястье под краем рукава блеснул знак — маленькая чешуйка цвета тёмного золота.

— Привет, — сказала я тихо.

Она посмотрела на Каэра. Потом на меня.

— Мне нельзя говорить первой.

От этого ответа внутри стало холодно.

— Тогда я уже всё испортила, — сказала я. — Я заговорила первая. Теперь тебе можно отвечать.

Девочка долго смотрела на меня, словно пыталась понять, шучу я или ставлю ловушку.

— Вы новая жена отца?

Я не сразу нашлась.

За моей спиной стоял Каэр. Вокруг — суд. Род Вейр. Люди, которые ждали, когда я ошибусь. Камень печати, который ещё не принял клятву.

— Пока не знаю, — честно сказала я. — Но точно знаю, что не хочу подписывать бумагу, из-за которой тебя могут забрать.

Эйра сжала пальцы.

— Меня всё равно заберут?

Вопрос был задан почти без выражения.

Вот что страшнее всего. Не истерика. Не каприз. Смирение ребёнка, который уже допускает, что любое хорошее слово может оказаться неправдой.

Я услышала, как Каэр позади меня сделал вдох.

Поздно, ваша честь.

Нужно было раньше.

— Я не знаю всех правил, — сказала я Эйре. — Но если кто-то захочет забрать тебя из-за моей подписи, подписи не будет.

Её губы дрогнули.

— Вы обещаете?

Я не любила обещания, которые нельзя выполнить. В прежней жизни я слишком хорошо знала цену красивым словам. Но сейчас весь зал смотрел на нас, и каждый взрослый в нём наверняка ждал, что я увильну.

Скажу «постараюсь».

Скажу «посмотрим».

Скажу что-нибудь безопасное.

Я протянула руку ладонью вверх, не касаясь её первой.

— Обещаю не отдавать тебя молча.

Эйра посмотрела на мою руку.

Долго.

Потом вложила в неё свои пальцы.

Они были ледяными.

И в этот миг чёрный камень брачной печати за моей спиной вспыхнул.

Сначала тихо — будто внутри него зажгли уголь. Потом ярче. По линиям пробежало золото, но не ровное, как на церемонии. Огонь рванул по кругам пола, обвёл площадку, коснулся края моего платья и не сжёг. Только поднял тонкую искру, которая скользнула по ткани, по руке, по запястью.

Эйра ахнула и крепче сжала мои пальцы.

Каэр резко шагнул к нам.

— Не двигайтесь.

Я и не могла.

Огонь не причинял боли, но держал меня на месте лучше любых рук. Он обвил моё запястье тонкой золотой нитью, затем потянулся к Эйре. Девочка испугалась, но не вырвала руку. Я накрыла её пальцы второй ладонью.

— Смотри на меня, — прошептала я. — Не на них. На меня.

Она послушалась.

Огонь коснулся её метки.

И та ответила.

Тёмно-золотая чешуйка на запястье девочки раскрылась светом, будто маленькое окно в пламя. По залу прокатился возглас. Леди Тарса отступила. Лорд Майрен побелел так, что его губы стали почти серыми.

Каэр остановился рядом с нами, и впервые за всё время я увидела на его лице не холод, не приказ, не судейскую выдержку.

Страх.

Не за себя.

За дочь.

— Эйра, — сказал он.

Девочка повернула к нему голову.

— Папа?

Одно слово.

Очень тихое.

Но оно ударило сильнее любого обвинения.

Каэр протянул руку, потом остановился, будто не знал, имеет ли право коснуться её при всех этих людях, при всех правилах, которые сам же представлял. И это короткое колебание сказало мне о нём больше, чем вся его цепь судьи.