Служанка под судом драконов, или Ректор, который слышит ложь

Глава 1. Служанка, которую уже осудили

Меня осудили раньше, чем я успела вспомнить, как дышать.

— За похищение воспитанника Нила, вскрытие северных ворот и пособничество похитителям, — произнёс голос где-то над головой. — Миру Ланн держать под стражей до решения Совета. При попытке бежать или солгать под клятвой — казнить на месте.

Казнить на месте. Эти слова вцепились в сознание прежде, чем я успела понять, чьими лёгкими сейчас пытаюсь дышать.

Первым ощущением был холод камня под щекой. Вторым — вкус крови на губе. Третьим — чужое имя, произнесённое надо мной так презрительно, будто оно уже давно принадлежало не женщине, а грязному пятну на полу.

— Мира Ланн, — сказал мужской голос. — Поднимите её.

Мира.

Не Алиса.

Я открыла глаза и увидела сапоги.

Чёрные, начищенные до тусклого блеска, с серебряными застёжками в форме когтей. Потом — край тёмного плаща, мокрый от дождя. Потом — серый каменный пол, в котором отражался свет высоких окон. Всё вокруг плыло, ломалось на куски, собиралось обратно и снова распадалось. Я попыталась вдохнуть глубже, но рёбра отозвались болью, а горло сжалось так, будто меня долго тащили через холодный ветер.

Кто-то схватил меня под локти и рывком поднял.

Мир качнулся.

Я едва не упала снова, но руки стражников удержали меня с двух сторон. Слишком крепко. Не как поддерживают слабую женщину. Как держат преступницу, которая может броситься бежать.

Я не знала, где нахожусь.

Не знала, что случилось.

Не знала, почему на мне чужое серое платье с белым передником, почему волосы собраны под грубый чепец, почему ладони покрыты мелкими царапинами, а на левом запястье темнеет широкий синяк от пальцев.

Я знала только одно: меня звали Алиса Миронова.

Мне было двадцать девять. В моём мире не было драконов, каменных залов, Совета и людей с мечами у пояса. Там были поздние смены, холодный кофе, переполненный автобус, дождь по стеклу и усталость, от которой хотелось просто дожить до дома.

А потом был свет.

Резкий, белый, ударивший прямо в глаза.

Скрип тормозов.

Чей-то крик.

И тьма.

Теперь же я стояла в огромном зале под сводчатым потолком, где по каменным балкам тянулись вырезанные драконьи крылья. Между колоннами висели чёрные знамёна с серебряными гербами. В дальнем конце зала горел высокий очаг — без дыма, с ровным голубым пламенем, от которого не становилось теплее.

Передо мной за длинным столом сидели трое.

Двое мужчин в тёмно-синих мундирах и женщина с гладко убранными белыми волосами. Все трое смотрели так, будто я уже призналась, подписала приговор и теперь просто задерживала завершение неприятной формальности.

— Наконец-то, — сказала женщина. — Служанки нынче падают в обморок даже перед простым дознанием.

Дознанием.

Я попыталась заговорить, но голос сорвался.

— Где я?

Мужчины переглянулись.

Женщина медленно вскинула брови.

— Удобное начало.

— Я не понимаю…

— Разумеется, — перебила она. — Никто из виновных поначалу ничего не понимает.

Стражник слева сильнее сжал мой локоть. Я резко вдохнула, и боль помогла голове проясниться. Ненамного. Но достаточно, чтобы заметить детали.

На столе лежали бумаги. Верёвка с маленькой серебряной биркой. Детская деревянная фигурка дракона с отколотым крылом. И кусок ткани — тёмно-зелёный, с вышитой буквой, которую я не знала, но почему-то тело, в котором я очнулась, отозвалось на неё страхом.

Женщина за столом коснулась серебряной бирки кончиком ногтя.

— Верёвка, передник у ворот, следы на решётке и игрушка пропавшего ребёнка, — сухо перечислила она. — Этого достаточно, чтобы Совет не тратил на вас утро. Последнее дознание — милость лорда-ректора, не ваше право.

Не мой страх.

Чужой.

Миры.

— Я ничего не помню, — сказала я осторожно.

Один из мужчин хмыкнул.

— А вчера помнили слишком хорошо, где находится северный выход приюта.

Приюта?

— Какого приюта?

Женщина сложила руки на столе.

— Приюта драконьих бастардов при Академии военных драконов. Того самого, где вы служили последние девять месяцев. Того самого, откуда сегодня ночью исчез воспитанник.

Воздух будто стал тоньше.

Исчез ребёнок.

Я перестала думать о себе.

Не потому что была героиней. Ничего подобного. Я была перепуганной женщиной в чужом теле, с чужим именем, в чужом мире. Но слово «ребёнок» всегда проваливалось в меня глубже любой угрозы. С ним невозможно было оставаться в стороне, даже если тебя саму держали как обвиняемую.

— Кто исчез? — спросила я.

Мужчина справа усмехнулся.

— Какая забота.

— Кто?

Женщина посмотрела на бумаги.

— Воспитанник номер семнадцать. Имя при поступлении отсутствовало. В приюте звался Нилом.

Нил.

Короткое имя ударило неожиданно больно. Не воспоминанием — я не знала этого мальчика. Но тело Миры знало. Внутри что-то дрогнуло, как дрожит рука, когда хочешь удержать падающую чашку и не успеваешь.

Перед глазами мелькнуло чужое, рваное: мальчик лет семи, худой, с рыжеватыми волосами, сидит под лестницей и держит в ладонях деревянного дракона без крыла. Поднимает глаза. Шепчет: «Не говори им». Потом всё исчезло.

Я пошатнулась.

— Нил, — повторила я.

Женщина заметила.

Конечно, заметила.

— Вспомнили?

Я заставила себя поднять голову.

— Нет. Но если ребёнок исчез, почему вы тратите время на меня?

В зале стало тихо.

Один из мужчин резко выпрямился.

— Следите за языком, служанка.

Служанка.

Значит, в этом мире я была Мирой Ланн — служанкой приюта, обвинённой в исчезновении мальчика. Отличное начало новой жизни. Просто блестящее. В прежней меня, возможно, сбила машина, а в этой, судя по лицам собравшихся, уже готовились сбить законом.

— Я спрашиваю не из дерзости, — сказала я, хотя голос всё равно звучал дерзко от страха. — Если Нил пропал ночью, важно понять, кто видел его последним, где стояла охрана, какие выходы были открыты, кто имел ключи, боялся ли он кого-то, хотел ли куда-то идти…

— Достаточно.

Голос прозвучал от дверей.

И весь зал изменился.

Не шумом. Не движением. Наоборот — неподвижностью. Даже голубое пламя в очаге вытянулось выше, будто потянулось к тому, кто вошёл.

Я обернулась.

Мужчина стоял у распахнутых дверей, и первое, что я поняла: вот он — тот, кому здесь не нужно повышать голос.

Высокий, широкоплечий, в чёрном мундире без лишних украшений, если не считать серебряного знака академии у воротника: раскрытые драконьи крылья над башней. Тёмные волосы были убраны назад, лицо — резкое, красивое не мягкостью, а опасной точностью линий. Такие лица не просят доверия. Они требуют порядка.

Но страшнее всего были глаза.

Серые. Холодные. Внимательные.

Он смотрел на меня так, будто в моей коже было написано всё: что я прячу, чего боюсь, где солгу и на каком слове сорвусь.

Я уже встречала похожие взгляды в обычной жизни. Не у драконов, конечно. У людей, привыкших решать за других. Только в нём это было усилено чем-то нечеловеческим — скрытой силой, которую он держал под тонким слоем воспитанного спокойствия.

Дракон, поняла я.

И тело Миры дрогнуло не только от страха. От узнавания. Будто этот мужчина уже однажды стоял слишком близко к её жизни — и после этого всё пошло не так.

Не герб. Не прозвище.

Настоящий.

— Лорд-ректор, — быстро произнесла женщина за столом и поднялась. — Мы начали дознание без вас, потому что обстоятельства…

— Я вижу, — сказал он.

Две короткие фразы — и женщина замолчала.

Он прошёл по залу, не торопясь. Стражники у моих локтей напряглись. Я почувствовала это по их пальцам. Мужчины за столом тоже поднялись. Никто не кланялся низко, но каждый будто стал меньше рядом с ним.

Лорд-ректор остановился передо мной.

— Мира Ланн.

Я промолчала.

Сказать «да» было бы признать имя. Сказать «нет» — подписать себе окончательный приговор сумасшествием или самозванством. Поэтому я сделала то, что всегда делала в ситуациях, где не знала правил: стала слушать.

Он чуть прищурился.

— Говорили, вы плакали с утра.

Я моргнула.

— Разочаровала?

Стражник слева втянул воздух сквозь зубы.

Женщина за столом прошептала:

— Ланн…

Ректор не изменился в лице. Только глаза стали внимательнее.

— Вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?

— Видимо, не всегда. Я многое не помню.

— Зато быстро понимаете, где ударить.

— Меня держат как виновную в исчезновении ребёнка. Я имею право нервничать.

— У служанок нет права на тон.

— А у ректоров есть право терять воспитанников?

Тишина стала такой густой, что я вдруг отчётливо услышала каплю дождя, стекающую с плаща у двери.

Вот теперь я поняла, что сказала.

И кому.

Передо мной стоял ректор Академии военных драконов. Властный, опасный мужчина, которого боялись даже те, кто допрашивал меня минуту назад. А я, только что проснувшаяся в чужом теле под обвинением, решила начать знакомство с обвинения в его адрес.

Прекрасно, Алиса.

Если тебя здесь не казнят, то только потому, что не успеют выбрать подходящий способ.

Ректор подошёл ближе.

Стражники отпустили мои руки и отступили сами, без приказа. Я осталась перед ним одна. В чужом платье, со сбитым дыханием, с болью в рёбрах и ужасом в голове. Но отступать не стала. Не из храбрости. Просто ноги не послушались.

— Моё имя — Арден Вейр, — сказал он. — Ректор Академии военных драконов и хранитель приюта. Если вы виновны, я узнаю. Если лжёте, услышу. Если причастны к исчезновению Нила, вы пожалеете, что очнулись.

— До вечернего звона Совет потребует ваше тело и подпись под признанием. Я могу задержать их ровно настолько, насколько вы будете полезны поиску. Запомните это, Мира Ланн: выжить здесь — не то же самое, что быть невиновной.

Я должна была услышать только угрозу. Но между его словами было другое: он не отдаст ребёнка удобной версии и не позволит Совету закрыть дело одной служанской смертью. По какой-то безумной причине это пугало не меньше.

Он говорил ровно.

И от этого было хуже.

Я сглотнула.

— А если я не виновна?

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на разбитой губе, на синяке у запястья. Не с жалостью. С оценкой.

— Тогда вы оказались в самом плохом месте в самый плохой час.

— Это вы так утешаете?

— Нет.

— Жаль. Получилось почти.

Уголок его губ едва заметно дрогнул. Возможно, мне показалось.

— Откуда вы? — спросил он.

— Не знаю.

Правда.

— Кто вывел Нила из спальни?

— Не знаю.

И снова правда.

— Почему у северного выхода нашли ваш передник?

— Не знаю.

— Почему на ваших руках следы от решётки?

Я посмотрела на ладони. На пальцах действительно темнели полосы, будто я с силой цеплялась за металл.

Внутри снова мелькнул чужой обрывок: холодная ночь, дождь, чьи-то маленькие шаги впереди, решётка, захлопнувшаяся перед лицом, и мой — не мой — голос: «Нил, назад!»

Я зажмурилась.

— Я… видела решётку.

Арден Вейр не шевельнулся, но воздух вокруг стал напряжённее.

— Продолжайте.

— Дождь. Мальчик. Он бежал. Или его вели… нет, не знаю. Я пыталась открыть ворота.

— Какие ворота?

Я сжала пальцы.

— Северные. Наверное.

Женщина за столом резко сказала:

— Удобно. Теперь она вспомнила ровно то, что услышала из дознания.

Я повернулась к ней.

— Вы правда думаете, если бы я собиралась врать, я выбрала бы такой жалкий вариант?

— Вы дерзите, чтобы сбить следствие.

— Я дерзю, потому что мне страшно, я ничего не понимаю, и единственное, что здесь похоже на смысл, — это пропавший ребёнок. Всё остальное, включая ваше желание поскорее назвать меня виновной, подождёт.

Женщина побагровела.

Ректор вдруг поднял руку.

Не резко. Но все замолчали.

— Выйдите.

Она застыла.

— Лорд-ректор?

— Все.

— Но дознание…

— Я сказал: выйдите.

Через минуту зал опустел.

Остались только мы. Я, Арден Вейр и голубой огонь в очаге, который теперь казался слишком тихим свидетелем.

Я не знала, лучше это или хуже.

— Вы не Мира Ланн, — сказал он.

Земля ушла из-под ног.

Не буквально. Хотя я была почти готова упасть.

— Что?

— Мира Ланн никогда не смотрела людям в глаза. Никогда не спорила. Никогда не задавала вопросов, если могла промолчать. Она боялась собственной тени и дважды просила перевести её из приюта на кухню академии.

Я молчала.

Сердце билось так часто, что слова ректора доходили через шум.

— Но тело её, — продолжил он, — передо мной. Голос её. Следы на руках её. Значит, вопрос не в том, кто вы выглядите. А в том, кто смотрит изнутри.

Я медленно выдохнула.

— Вы сейчас хотите услышать объяснение, которого у меня нет.

— Я хочу услышать правду.

— Правда звучит безумно.

— Приют драконьих бастардов редко имеет дело с обычными историями.

Я смотрела на него и понимала: если скажу всё, мне конец. Если не скажу — возможно, тоже. Но этот человек только что разогнал людей, которые уже решили мою вину. И при всей его холодности, при всей опасности в каждом движении, в нём не было торопливого желания закрыть дело на удобной служанке.

Это не доверие.

Просто первый факт, за который можно было удержаться.

— Меня зовут Алиса, — сказала я.

Огонь в очаге дрогнул.

Арден не перебил.

— Алиса Миронова. Я не знаю, как оказалась здесь. В моём мире не было академии драконов. Не было приюта. Не было Миры Ланн. Последнее, что я помню, — дождь и свет. Потом я очнулась на полу, а меня уже обвиняют в исчезновении мальчика, которого это тело, кажется, знает.

Я замолчала.

Ждала смеха, приказа стражникам, холодного вывода о моей невменяемости.

Арден смотрел на меня долго.

Слишком долго.

Потом сказал:

— Ложи я не услышал.

Я почти пошатнулась от облегчения.

Почти.

— Вы правда слышите ложь?

— Не всегда. Но достаточно часто, чтобы люди боялись говорить со мной откровенно.

— Удобно.

— Одиноко.

Слово сорвалось с него не как признание, а как трещина в броне. Я увидела её на мгновение — и тут же пожалела. Чем живее становился Арден Вейр, тем труднее было помнить, что для меня он всё ещё опасен.

Он, кажется, сам пожалел, что произнёс это вслух, потому что тут же отвернулся к столу, взял деревянную фигурку дракона с отколотым крылом и провёл большим пальцем по сломанному краю.

— Это Нила? — спросила я.

— Да.

— Он любил её?

— Он не расставался с ней с момента прибытия.

— Тогда почему она здесь?

Арден посмотрел на игрушку.

— Именно.

Внутри у меня похолодело.

Ребёнок, который всегда держит при себе единственную важную вещь, не оставляет её добровольно там, где взрослые будут проводить дознание. Значит, либо игрушку отняли, либо он бросил её как знак. Или Мира — настоящая Мира — принесла её, пытаясь что-то доказать, и не успела.

— Мне нужно в приют, — сказала я.

— Вам нужно в камеру до окончания дознания.

— Тогда Нила могут не найти.

— Возможно, его уже ищут.

— Кто? Те, кто не заметил, как ребёнок исчез из охраняемого приюта?

Глаза ректора стали холоднее.

— Осторожно.

— Нет. Это вы осторожно. Я понимаю, вам удобнее считать меня подозреваемой. Служанка. Низкий статус. Передник у ворот. Следы на руках. Идеальная виновная. Но если я не врала, а вы это услышали, значит, у вас сейчас есть странная женщина в теле служанки, которая помнит решётку и мальчика у северного выхода. И вместо того чтобы использовать это, вы собираетесь запереть меня?

Он подошёл ко мне.

Быстро.

Не угрожающе, но так, что я отступила на полшага прежде, чем успела удержаться. Арден заметил. Конечно, заметил. Его взгляд скользнул по моим ногам, по дрожащим пальцам, по лицу.

— Вы очень смело говорите для человека, который боится.

— Смелость часто просто страх, которому некогда красиво оформиться.

На этот раз он действительно почти усмехнулся.

Почти — потому что в следующую секунду его лицо снова стало ректорским.

— Вы пойдёте в приют.

Я выдохнула.

— Спасибо.

— Не благодарите. Вы пойдёте не как свободная женщина.

— А как?

— Как служанка, обвинённая в исчезновении воспитанника, находящаяся под моим личным надзором.

— Звучит хуже, чем камера.

— В камере меньше шансов умереть.

— А в приюте?

— В приюте у Нила всё ещё есть шанс.

Я ненавидела, что именно эта фраза сработала.

— Вы ужасно умеете успокаивать.

— Я не успокаиваю.

— Уже поняла.

Он подошёл к двери и открыл её. В коридоре мгновенно выпрямились двое стражников.

— Эйрен, — сказал Арден одному из них. — Подать плащ госпоже Ланн. И передать в приют: до моего распоряжения она возвращается к обязанностям.

Стражник моргнул.

— Милорд, но Совет…

— Совет получит мой письменный ответ.

— А если потребуют её передачи?

Арден посмотрел на него.

— Тогда им придётся войти на территорию академии без моего приглашения.

Стражник побледнел.

— Да, милорд.

Я смотрела на ректора и впервые ясно поняла: этот мужчина не просто занимает должность. Он сам — граница. Дверь. Стена. Крыло над тем, что считает своим.

И если такая граница встаёт между тобой и врагами, это почти спасение. Если закрывается за твоей спиной — уже ловушка.

И пока я не знала, хорошо это или страшно.

Наверное, и то и другое.

Плащ принесли серый, тяжёлый, с грубой застёжкой. Он пах дождём, дымом и чужой жизнью. Я накинула его на плечи, и в этот момент из складки платья что-то выпало на пол.

Маленькая пуговица.

Деревянная, круглая, с неровно выцарапанной чертой.

Я наклонилась, но Арден поднял её первым.

— Откуда это?

— Не знаю.

Он положил пуговицу на ладонь. Смотрел так, будто это не мелочь, а знак тревоги.

— Такие пришивают на ночные рубашки младшим воспитанникам.

— Нила?

— Нет.

— Тогда чья?

— Девочки по имени Соль. Ей пять.

Пять.

В груди неприятно сжалось.

— Она тоже исчезла?

— Нет.

Но сказал он это не так, как говорят о спокойной уверенности. Слишком быстро.

Я поняла.

Он не знал.

Мы вышли из зала почти бегом.

Академия военных драконов оказалась не просто зданием. Целым городом из тёмного камня, мостов, башен и площадок, уходящих в туман. Дождь стелился по внутренним дворам тонкой серебряной сеткой. Где-то высоко над крышами мелькали тени крыльев. Настоящих. Огромных. Я остановилась на миг, не в силах не посмотреть.

В небе над академией летели драконы.

Не сказочные золотые создания из детских картинок. Они были тёмными, тяжёлыми, прекрасными в своей опасности. Один — угольно-чёрный, с синим отсветом на крыльях. Другой — серый, почти сливающийся с дождём. Они кружили над башнями, и от каждого взмаха крыльев вода на камнях дрожала.

— Впервые видите? — спросил Арден.

Я поняла, что опять выдала себя.

— В моём мире такие обычно не летают.

— Обычно?

— У нас вообще всё скучнее.

Он посмотрел на меня странно, но ничего не сказал.

Мы пересекли двор, прошли под аркой с вырезанными именами выпускников, потом свернули к северному крылу. Чем дальше от центральных башен, тем меньше становилось света. Камень здесь был старее. Окна уже. Гербы беднее. Академическая величественность постепенно уступала месту чему-то закрытому, стыдливо спрятанному за главным фасадом.

Приют стоял за отдельной решётчатой оградой.

Не высоким забором. Не тюрьмой в прямом смысле.

И всё же я сразу поняла: дети отсюда не выходят сами.

Ворота были чёрными, тяжёлыми, с узором из переплетённых крыльев. Над ними висела табличка: «Северный воспитательный корпус». Слова приличные, почти нейтральные. Но по обе стороны стояли стражники, а в углах ограды мерцали тонкие хрустальные нити.

Слишком много защиты для места, где должны жить дети.

Или слишком много страха.

У ворот нас встретила женщина лет сорока в тёмно-коричневом платье. Лицо строгое, волосы стянуты в узел, на поясе связка ключей. Она увидела меня — и лицо её стало таким, будто в приют вернули не служанку, а источник заразы.

— Милорд-ректор, — поклонилась она. — Вы привели её обратно?

— Как видите, госпожа Рау.

— Дети и так напуганы.

— Тем важнее понять, кого они боятся на самом деле.

Женщина сжала губы.

— Ей нельзя к спальням.

— Ей можно туда, куда я разрешу.

— Совет уже прислал запрос…

— Совет не управляет моим приютом.

Госпожа Рау опустила глаза, но я успела увидеть в них злость. Не страх — именно злость. Значит, она не просто подчинялась правилам. Она верила в них. Или делала вид достаточно давно, чтобы уже не различать.

Ворота открылись с тяжёлым скрипом.

И я услышала тишину.

Не обычную. Не ночную. Детскую тишину, которая всегда страшнее взрослой. Там, где живут дети, должен быть шум: шаги, шёпот, ссоры, кашель, смех, что-то упало, кто-то зовёт, кто-то не хочет умываться, кто-то тащит за собой одеяло. Но за воротами было слишком тихо.

Двенадцать окон смотрели во двор.

За стёклами мелькнули лица.

Маленькие.

Бледные.

И тут же исчезли.

— Они всегда такие? — спросила я тихо.

Госпожа Рау резко ответила:

— Воспитанники приучены к порядку.

— Я не про порядок.

Арден бросил на меня короткий взгляд. Не одобрительный, но и не останавливающий.

Мы вошли в приют.

Внутри пахло чистым бельём, варёной крупой, мокрой шерстью и страхом. Последний запах я не должна была различать — страх не пахнет так явно. Но, может быть, тело Миры знало этот дом лучше меня. Оно запоминало то, что сознание не успело: как дети замолкают при шаге ключницы, как маленькие пальцы прячутся в рукава, как взгляд ищет дверь прежде, чем взрослый успевает сказать первое слово.

В коридоре вдоль стены стояли дети.

Двенадцать? Нет. Тринадцать. Я посчитала автоматически и сбилась, потому что одна девочка пряталась за старшим мальчиком.

Все в одинаковых серых рубашках и тёмных жилетах. Разные лица, разные волосы, разные глаза. Но у каждого — одинаковая осторожность в плечах.

Младшие жались к стене. Старшие смотрели прямо, слишком взрослым взглядом.

Я увидела девочку лет пяти с одной отсутствующей пуговицей на манжете.

Соль.

Она стояла рядом с худым мальчиком с белыми, почти серебряными волосами. Манжета её была смята, а пальцы спрятаны в кулак.

Я присела на корточки, прежде чем подумала, можно ли здесь так делать.

Госпожа Рау резко вдохнула.

— Мира Ланн!

Дети вздрогнули.

Я подняла ладонь, не приближаясь.

— Я не подойду.

Соль смотрела на меня огромными глазами. Один глаз был тёмно-карий. Второй — с тонким золотым ободком вокруг зрачка.

Драконья кровь.

— Это твоё? — спросила я и осторожно положила деревянную пуговицу на пол перед собой.

Не протянула к ней руку.

Не позвала ближе.

Просто положила.

Соль не двигалась.

Старший мальчик рядом с ней шепнул:

— Не бери.

Я услышала.

Арден тоже.

Но не вмешался.

— Можно не брать, — сказала я. — Она просто лежит здесь. Если твоя — ты сама решишь. Если не твоя, я ошиблась.

Соль перевела взгляд на госпожу Рау.

Та стояла неподвижно, но лицо у неё стало жёстким.

Я поняла: дети привыкли смотреть на взрослых за разрешением даже в мелочах. Даже чтобы забрать собственную пуговицу.

Соль не двинулась.

Тогда я отступила на шаг назад, всё ещё оставаясь на корточках.

— Так легче?

Девочка медленно вышла из-за мальчика. Один шаг. Второй. Наклонилась, схватила пуговицу и тут же отскочила назад, прижимая её к груди.

Никто не похвалил.

Никто не наказал.

Но по коридору прошло слабое движение — дети будто выдохнули не вместе, а каждый внутри себя.

Арден смотрел на меня иначе.

Не мягко. Нет. До мягкости нам было как до луны в другом мире. Но в его взгляде появилось то самое неприятное внимание, с которым опасный человек начинает менять мнение и сам этому не рад.

— Где комната Нила? — спросила я.

Госпожа Рау ответила сразу:

— Это не требуется. Следы уже осмотрены.

— Кем?

— Мной. Стражей. Старшим воспитателем.

— Детьми?

Она нахмурилась.

— Что?

— Кто из детей видел его последним?