Возвращение в СССР. Книга третья. Запеканка по-русски
- -
- 100%
- +
В зале послышались ропот, перешёптывания, но уже через мгновение первые смельчаки поднялись со своих мест. Среди них — пара пожилых супругов, молодая пара, несколько мужчин в строгих костюмах.
Эшли, Дженнифер, Бекки и Трейси уже стояли в линии перед сценой, они как будто сошли со страниц вестерна, или с экрана запретного голливудского фильма. Шляпы-стетсоны, замшевые куртки с бахромой, которая вздрагивала в такт каждому движению и каждому нервному импульсу музыки.
За девчонками, сперва нерешительно, выстроилась вся пестрая картина советского вечера: солидные мужчины в строгих костюмах; дамы в кримпленовых платьях, забывшие о возрасте; молодежь в джинсах, ловившая этот ритм как глоток свободы. Все статусы, все звания растворились в едином, нарастающем гуле предвкушения чего-то необычного.
— Ну что, готовы? — крикнул я, оборачиваясь к музыкантам.
Музыканты ободряюще кивнули. Посмотрел на девочек.
Дженнифер, Бекки, Трейси и Эшли встали перед сценой, приняв эффектные позы.
Дженнифер поймала мой взгляд и задорно подмигнула.
Я ударил по струнам «Тоники», проверяя звук. Зал притих, ожидая.
— Ладно, ребята, — я вновь поднял взгляд на музыкантов. — Поехали!
— Начинаем со скрипки!
— Костя твое соло!
И музыка началась с сольной партии скрипки. Скрипка зазвучала чисто, ярко и немного игриво, без излишнего «плача» или блюзовых слайдов. Одинокий, чёткий фиддл. Мелодия короткая, запоминающуюся, прямолинейная и жизнерадостна. Эта фраза — музыкальный эквивалент солнечного луча или дружеской улыбки. Она повторяется дважды, утверждая главный лейтмотив песни.
После двух фраз скрипки наступил момент тишины (целая доля паузы). Эта пауза — гениальный приём. Она не просто обрывает мелодию, привлекая внимание, она создаёт ожидание.
И тут уж вступает моя акустическая гитара с энергичным, «звенящим» боем и чёткий малый барабан (снейр), отбивающий задорный, танцевальный ритм в стиле двухдольного кантри (2/4 или 4/4 с акцентом на каждую долю).
— Раз, два, три, четыре! — громко командует Дженнифер, делая одновременно с девочками синхронные: шаг вправо, затем влево, притоптывая каблуком.
Люди на танцполе неуверенно повторяю движение, но уже через пару тактов смех и аплодисменты и удары каблуками заглушают последние остатки стеснения и неуверенности.
И эта волна подхватывает гостей ресторана. За первым рядом танцующих, начинает выстраиваться второй, третий ряд. Вот солидный мужчина в пиджаке, который, смущённо ухмыляясь, пытается повторить движения ног. Рядом с ним — молодая пара, женщина в кружевной блузке притоптывает на месте, с восторгом глядя на девочек. Иностранные туристы в ярких рубашках с криком «Yee-haw!» присоединяются к общему строю. Строгие границы — возрастные, социальные, идеологические — на мгновение рушатся под этот дикий, объединяющий ритм. Это уже не советский ресторан, а импровизированный салон где-то в Техасе, порождённый всеобщим порывом.
И я начинаю петь негромко, почти разговорно, без надрыва и виртуозных пассажей. стараясь максимально скопировать вокальную подачу Джексона и его тёплый, бархатный баритон. Мой голос звучит как доверительная беседа с другом в баре, что создаёт ощущение искренности и полной естественности.
Have a little love on a little honeymoon
Немного любви в нашем маленьком медовом месяце,
You got a little dish and you got a little spoon
У нас есть маленькая тарелочка и маленькая ложечка,
A little bitty house and a little bitty yard
Маленький домик и маленький дворик,
A little bitty dog and a little bitty car
Маленькая собачка и маленькая машинка.
Well, it's alright to be little bitty
Ну что ж, хорошо быть маленькими,
Little Bitty — Alan Jackson. Перевод автора .
Люди танцевали, смеялись, хлопали в такт. Кто‑то уже вовсю отплясывал, кто‑то просто качал головой, наслаждаясь атмосферой. Когда песня закончилась, зал взорвался аплодисментами. Люди кричали «Ещё!», топали ногами, свистели.
Я поднял руку, улыбаясь:
— Ну что, продолжим? Следующая песня — для тех, кто любит погорячее!
Музыканты засмеялись, переглянулись, и я ударил по струнам, начиная новую мелодию.
Этот вечер только набирал обороты.
В просторный зал ресторана гостиницы «Россия» где всегда царил чинный степенный уклад, рассекли первые, дерзкие переборы «Cotton-Eye Joe». И мир перевернулся.
Эшли посмотрела на сцену и невольно улыбнулась.
На сцене Майкл с ВИА «отжигал» так, будто за его спиной не бархатный занавес, а бескрайние прерии. Его голос, с нарочитым, песочным южноамериканским акцентом, наполнял зал не просто звуком — законом нового, дикого порядка. Он был шерифом этого внезапно возникшего салуна, и его взгляд, скользящий по залу, был и вызовом, и приглашением.
If it hadn't been for cotton-eye joe
Если бы не этот Джо-Коттоновый глаз,
I'd been married long time ago
Я был бы женат уже очень давно.
Where did you come from? Where did you go?
Откуда ты пришел? Куда ты направлялся?
Where did you come from cotton-eye Joe?
Откуда ты явился, Джо-Коттоновый?
Cotton-Eye Joe — Rednex. Перевод автора .
Майкл со сцены с интересом наблюдал мгновение чистой, неконтролируемой радости, пробившейся сквозь толщу формальностей и железного занавеса. Он видел, как музыка, эта диковинная американская песня, на минуту стирает все границы, заставляя топать в едином порыве ноги в громоздких советских туфлях и модных замшевых полусапожках.
И это не просто танец. Это побег в пространство, где нет «советского» и «буржуазного», а есть только бешено бьющееся сердце, грохот каблуков:
Пятка-носок, пятка-носок — чёткий, как выстрел, стук каблуков девичьего авангарда. Зал, спотыкаясь и сверяясь, подхватывал. Потом — «виноградная лоза»: переплетение ног, скольжение вбок, неуклюжее и прекрасное. Кто-то, краснея, пытался достать рукой до пятки, кто-то, махнув рукой, просто раскачивался в такт. Поворот на 360 градусов стал всеобщим штопором, вкручивающим в пол даже самых строгих гостей. Руки, только что державшие вилки, взмывали вверх, ловя невидимое лассо. Пиджаки летели на стулья, на лицах выступал пот, а в воздухе висел электрический коктейль из запахов: парфюм «Красная Москва», мужские одеколоны, и абсолютная, неподдельная радость.
Майкл со сцены видел это преображение. Видел, как солидный дядька на мгновение становится ковбоем, а его спутница — лихой наездницей. Зеркала в золотых рамах множили этот безумный карнавал, создавая иллюзию бесконечного танцпола, уходящего куда-то за границы воображаемого «железного занавеса».
Майкл на секунду закрывает глаза, вкладывая в последний куплет всю свою душу, понимая, что такого вечера больше никогда не будет.
Все статусы, все звания растворились в едином, нарастающем гуле топота.
Финальный аккорд прозвучал как общий выдох. Четыре шага удар каблуком — и взрыв аплодисментов, смеха, восторженных возгласов. Люди, совершенно чужие час назад, хлопали друг друга по плечу, вытирали лбы, кричали «Браво!». Это был не просто западный хит в советском ресторане. Это была микроскопическая трещина в реальности. На несколько песен строгая иерархия «СССР» рухнула, уступив место простому человеческому единению в драйве и ритме. Майкл смотрел на этот сияющий, запыхавшийся зал и улыбался. Музыка качала. Ноги сами несли. И в этом ковбойском бедламе, пахнущем лоснящимся деревом и свободой, время действительно остановилось. Пусть всего на час. Пусть только в этом зале. Но в тот вечер ресторан «Россия» на самом деле стала салуном, где каждый был своим, а границы существовали лишь для того, чтобы танцуя их переступить.
Глава 6.
Америка. Река Миссисипи. На строящийся сверхсекретный объект смотрят из реки два аллигатора. Один аллигатор говорит другому: «Хорошая река Миссисипи». – «А Волга-матушка лучше!». Второй отвечает: – «Так точно, товарищ майор!».
Анекдот времен холодной войны 1976 год
America. The Mississippi River. Two alligators are watching a top-secret facility under construction from the river. One alligator says to the other: "The Mississippi is a fine river."
«The Mother Volga is better!». Replies the second: «Affirmative, comrade Major!».
A Cold War-era joke from 1976
Москва, Лубянка. Кабинет полковника Василия Александровича Коржакова.
Воздух в кабинете был густым и неподвижным, как бульон. Его не перемешивали ни потоки из тяжелой решётки вентиляции, ни редкие проблески июньского солнца, бьющего в зашторенное окно. Запах старой кожи кресла, полировки массивного стола, табачного дыма и бумажной пыли — запах власти и секретности.
За столом, откинувшись на спинку кресла, сидел полковник Коржаков. Перед ним, чётко по стойке «смирно», хотя и был приглашён сесть, замер майор Геннадий Георгиевич Рагозин — молодой, но с уже пронзительным, аналитическим взглядом. Тишину нарушал лишь ровный тикающий ход настенных часов.
Коржаков, не меняя позы, взял со стола папку без каких-либо опознавательных знаков, кроме номера, и положил её перед собой. Его голос прозвучал низко, без эмоций, но каждое слово было отчеканено и весило немало.
— Майор Рагозин. Прошу садиться. Я вызвал вас вот по какому поводу.
Он приоткрыл папку, скользнув взглядом по верхнему листу.
— Наши коллеги из Девятого отдела, осуществляющие надзор за иностранцами в гостинице «Россия», столкнулись с… любопытным феноменом. Речь идёт о солисте американской группы «Отель Калифорния» — Майкле Маклейне. Прибыл к нам со своей командой на подписание контракта с «Мелодией». Культурный обмен, все дела.
Коржаков сделал паузу, давая информации осесть, и поднял глаза на Рагозина.
— На следующий же день после экскурсии на Красную площадь в составе англоязычной группы туристов, во время посещения ГУМа, гражданин Маклейн отделился от основной группы, в которой находились и музыканты его коллектива. Он вышел из универмага в Ветошный переулок и направился в сторону Манежной площади. К нему был прикреплён «попутчик» от Девятки. И вот здесь началось цирковое представление.
Полковник слегка хмыкнул, но в его глазах не было и тени веселья.
— На Площади Революции наш американец, пользуясь толчеёй, совершил классический «двойной заход» в вестибюль метро. На Никольской — зашёл в гастроном и вышел через чёрный ход, который, как выяснилось, знал. На Арбате он… растворился. Сотрудник отчитался о потере объекта на сорок семь минут. Сорок семь минут, майор! После чего гражданин Маклейн был вновь обнаружен в ГУМе — в составе своей группы, спокойно обедающим в Столовой № 1 на втором этаже.
Коржаков закрыл папку и сложил руки на столешнице.
— Такое впечатление, что город он знает лучше, чем сотрудники Девятого отдела, которые за ним следили. Не просто турист со схемой в руках. Поведение демонстрирует чёткие, профессиональные навыки по отрыву от наружного наблюдения. Слишком профессиональные для музыканта из Калифорнии первый раз приехавшего в Москву.
Майор Рагозин внимательно слушал, не перебивая. В его сознании уже складывалась мозаика: мелкие несоответствия, странные детали, обрывки информации.
— Сорок семь минут, — повторил он про себя, словно пробуя цифру на вкус. — За это время можно успеть многое.
Полковник Коржаков наклонился вперёд, опершись ладонями о стол:
— Вот именно. И меня волнует не то, что он мог сделать за это время. Меня волнует, как он это сделал. Его манёвры — не случайность. Это отработанная схема. Двойной заход в метро, чёрный ход гастронома, исчезновение в толпе… Вы понимаете, майор? Это не турист. Это человек, который знает город. Или его учили знать.
Рагозин кивнул, мысленно перебирая возможные версии:
— Версия первая: он действительно был здесь раньше. Под другим именем, в другой роли. Версия вторая: его кто‑то инструктировал. Местный контакт, знающий Москву как свои пять пальцев. Версия третья… — он помедлил, — …он не тот, за кого себя выдаёт.
Коржаков удовлетворённо хмыкнул:
— Рад, что мы мыслим в одном направлении. Но третья версия требует доказательств. А их пока нет. Есть только вопросы. И один из главных: зачем? Зачем солисту рок‑группы навыки оперативного ухода от наблюдения?
— Возможно, — осторожно начал Рагозин, — это не его личный навык. Возможно, это часть более широкой схемы. Группа «Отель Калифорния» — не просто музыканты. Это культурный мост. А мосты, как известно, используют не только пешеходы.
Полковник медленно откинулся в кресле:
— Вот теперь вы говорите дело. Но пока это лишь гипотеза. Мне нужны факты. И я хочу, чтобы вы их добыли. Тихо. Без шума. Без привлечения лишнего внимания.
Он достал из ящика стола тонкую папку, перетянутую резинкой, и положил перед Рагозиным:
— Здесь всё, что у нас есть на Маклейна. Фотографии, маршруты, отчёты наблюдателей. Изучите. Ищите несоответствия. Ищите связи. Ищите то, что не укладывается в образ рок‑звезды.
Рагозин взял папку, ощутив под пальцами шероховатую текстуру обложки.
— Когда начинать?
—Вы уже начали, майор. Прямо сейчас. И помните: если за этой историей стоит что‑то большее, мы должны узнать об этом раньше, чем это узнает кто‑то ещё.
В кабинете снова воцарилась тишина, теперь наэлектризованная. Коржаков пристально смотрел на Рагозина.
— Ваше досье, майор, говорит, что вы специалист по нестандартным аналитическим построениям и американской молодёжной субкультуре. Соедините эти два направления. Кто этот Майкл Маклейн? Самоучка, начитавшийся шпионских романов? Или за фигурой «солиста» скрывается что-то иное? Мне нужна ваша оценка. И нужна она была вчера. Работайте тихо. Девятый отдел будет предоставлять вам отчёты, но они уже себя скомпрометировали. Считайте, что объект теперь ваш.
Он отодвинул папку к краю стола, явный знак того, что встреча окончена, но добавил, уже почти задумчиво:
— Гостиница «Россия», майор. Под её крышей сейчас спят, едят и музицируют шесть американцев. Один из них только что продемонстрировал класс, достойный выпускника наших же учебных курсов. Мне это не нравится. Выясните, что там за музыка на самом деле. И доложите лично мне.
***
Майор Рагозин вышел из кабинета, ощущая холодок в груди. Вместо того чтобы направиться в свой отдел, он свернул в архивный зал. Ему нужен был не официальный запрос, а тишина и доступ к картотеке.
Первым делом Рагозин запросил всё, что могло пролить свет на «Отель Калифорнию». Из спецхрана принесли папки с вырезками: пожелтевшие страницы «International Herald Tribune», обзоры из «Билборда» и «Роллинг Стоун», переведённые и снабжённые грифом «Для служебного пользования», сухие отчёты ТАСС, где рок-н-ролл именовался «музыкальным явлением западной молодёжи».
Биография Майкла Маклейна, составленная на основе этих обрывочных сведений, оказалась до неприличия гладкой и беззубой. Фресно, Калифорния. Средняя школа имени... да какая разница. Увлечение музыкой с юности. Создание группы. И — стремительный взлёт: их первый хит «Hotel California» теперь крутят на радиостанциях от Лос-Анджелеса до Нью-Йорка. Родители: отец — учитель физической подготовки в школе, мать — бухгалтер в небольшой коммерческой фирме. Ни связей, ни интереса к политике, ни заметного достатка. Идеальная американская семья из глубинки, чей сын неожиданно поймал волну успеха.
Рагозин откинулся на стул, постукивая карандашом по этой бесплодной биографии уместившейся на одном машинописном листе. Такая безупречная простота резала профессиональный глаз. Это была не жизнь, а легенда. Слишком короткая, слишком правильная, слишком... типографская. В ней не было случайных деталей, промахов, живых шероховатостей.
«Школьник, — мысленно провёл он пальцем по строчкам, словно пытаясь на ощупь найти скрытый шов. — Или прикрытие?»
Настоящие биографии всегда пахнут конкретикой: неудачной женитьбой, судимостью за драку в баре, службой в конкретной части. Здесь же был лишь аккуратный фасад американского школьника. Идеальный фон для того, чтобы нарисовать поверх совсем другую картину.
Рагозин взял листок и начал писать, пытаясь структурировать задачу:
И так первый вопрос — кто он?
Вундеркинд? Подготовленный курьер? Или агент, чья легенда — «подросток» — почти неуязвима из-за возраста?
Кто-то с измененной или подделанной биографией и внешностью, чей реальный возраст далеко не подростковый?
Что можно предпринять?
Запустить глубокую проверку («раскадровку») его жизни: анализ всех финансовых операций семьи, медицинских записей, записей из школ.
Начать физическое наблюдение за подростком и его окружением, выходящее за рамки стандартного негласного наблюдения за иностранцами.
Искать «точки давления»: уязвимых друзей, любимая девушка, родственников, скрываемые увлечения или проблемы.
Попытаться спровоцировать его на неосторожный шаг, подбросив ему специфическую информацию или создав контролируемую кризисную ситуацию.
Связаться с смежными отделами или архивом, чтобы проверить, нет ли в старых, нераскрытых делах похожих на это.
Подняв трубку телефона, стоявшего тут же на столе, Рагозин вызвал своего помощника, молодого лейтенанта с острым взглядом и феноменальной памятью. «Найди мне полную дискографию этой группы», - приказал он, передавая листок с именем Маклейна. «И тексты песен. Все. В оригинале и в переводе». Лейтенант кивнул и исчез, словно растворился в лабиринтах архива.
Рагозин вновь склонился над фотографиями. Снимки, выловленные из западных журналов, были не лучшего качества, но выразительные: Маклейн на сцене, в прыжке, с гитарой; Маклейн, весело смеющийся в студии на репетиции. Молодой, энергичный, с развевающимися волосами — хрестоматийный образ музыканта, кумира молодежи. Но Рагозин тренировал взгляд на портретах другого рода. И теперь он видел: улыбка не всегда достигала глаз. В их глубине, особенно на редких кадрах «вне игры», когда парень думал, что камеры выключены, таилась не подростковая меланхолия, а собранная, оценивающая холодность взрослого человека. Эта маска беззаботности сидела на нём чуть топорно, как костюм, взятый напрокат.
Час спустя лейтенант вернулся, нагруженный папками и кассетами. Рагозин отложил безупречную биографию и принялся изучать дискографию. Названия песен звучали как шифры: «Desert Rose», «Call Me», « Stop». В текстах, переведённых литературным языком переводчиков ТАСС, проглядывали намёки на что-то большее, чем просто любовь и разлуку. Возможно: политика, протест, социальная несправедливость, всё это было завуалировано под метафоры и аллюзии. Но все это было не то.
Рагозин понимал, что копает глубоко, но что-то важное все время ускользает от его внимания. Что-то в этой истории его настораживало. Слишком много случайностей, слишком много белых пятен. Он чувствовал, что за фасадом обычного американского подростка скрывается нечто важное, нечто, что может представлять интерес для его ведомства. Он откинулся на спинку стула, и в голове промелькнула мысль: «Школьник, говоришь? Посмотрим, что ты за птица».
Затем он сменил угол атаки. Биография могла быть была легендой, но самый надёжный след всегда оставляет человек во времени и пространстве. Если Маклейн был здесь раньше, должен был остаться материальный отпечаток.
Рагозин отложил папки с переводами и вызвал дежурного по фотоархиву. Запрос был специфическим: все фото и киноматериалы, отснятые на улицах Москвы иностранными туристическими делегациями за последние восемь лет, к которым имелся доступ КГБ. Особый интерес — кадры, отбракованные советскими цензорами как «нерепрезентативные» или технически неудачные: смазанные лица на заднем плане, случайные прохожие, снятые в фокусе памятников.
Пока в архиве кипела работа, он вернулся к отчёту Девятого отдела о прогулке Маклейна. Теперь он читал его не как констатацию провала, а как карту маршрута. Площадь Революции, Никольская, Арбат... Сорок семь минут пропажи. Рагозин достал подробный план центра Москвы и начал отмечать точки. Куда можно было деться? Не в метро — его бы быстро накрыли. Не в магазин — там тоже свои наблюдатели. Значит, дворы. Проходные дворы, известные только старожилам, дворы-колодцы, соединяющие, казалось бы, несоединимые переулки.
И тут его осенило. Знание таких дворов — не туристическое. Это знание либо местного, либо человека, который целенаправленно, методично изучал город не как памятник, а как оперативное поле. Или... человека, который когда-то жил здесь достаточно долго, чтобы освоить его детскую, непарадную географию.
Он поднял трубку и набрал номер отдела, занимавшегося обменными программами и визитами иностранных студентов в 60-х — начале 70-х.
— Ищу информацию, — сказал он, не представляясь, но тон говорил сам за себя. — Мог ли в период с 1972 по 1976 год в Москве, в рамках программ обмена или летних школ, находиться гражданин США, школьник или студент, из Калифорнии? Возможно, под другим именем. Интересует любая неувязка: отчисленный, потерявший документы, обращавшийся в милицию, просто часто исчезавший из поля зрения кураторов.
Он понял, что ему нужно увидеть этого человека своими глазами. Не в отчёте, а вживую. Услышать его голос, увидеть, как он двигается. Решение созрело мгновенно. Завтра «Отель Калифорния» должна была давать небольшой акустический концерт для чиновников «Мелодии» и прессы в концертном зале гостиницы. Майор Рагозин решил, что он будет там. В качестве одного из... технических сотрудников по обеспечению безопасности. Ничего сложного: проверить пожарные выходы, убедиться в исправности освещения, пройтись по периметру зала. Идеальная точка наблюдения, невидимая и ни к чему не обязывающая. Он позвонил своему заместителю в отделе кадров гостиницы «Интурист» и, не вдаваясь в подробности, попросил «одолжить» на вечер форму и удостоверение. Десять минут спустя все было согласовано.
На следующее утро Рагозин, в слегка застиранной синей робе с нашивкой «Техническая служба», сливался с тенями в дальнем углу зала. Звукорежиссеры суетливо настраивали аппаратуру. Постепенно собирались гости: важные, неспешные мужчины в серых костюмах и скромных, но дорогих галстуках — чиновники из «Мелодии»; щелкающие затворами «Зенитов» журналисты в более свободных пиджаках.
И вот они появились. Пятеро музыкантов «Отеля Калифорния» вышли на сцену без всякой помпы, неся гитары. Три девочки и двое — обычных длинноволосых ребят в джинсах, с усталыми улыбками. Рагозин едва взглянул на них и его внимание, словно стрелка компаса, мгновенно намагнитилось на того — того самого «подростка», которого он изучал по снимкам. Рагозин почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Похоже, что он с первого взгляда меня срисовал и понял, что я не просто техник у электрощита», — пронеслось у него в голове.
Парень тем временем расстегнул кофр с какой-то небрежной точностью. Движения оставались экономными, лишёнными лишней театральности. Он достал гитару, провёл пальцами по струнам — звук вышел чистым, будто откалиброванным. Ни пробного аккорда, ни проверки настройки: всё выглядело так, будто инструмент и музыкант уже давно синхронизированы.
Рагозин невольно сглотнул. Он привык к артистам — к их суетливости, нервным взглядам в зал, к тому, как они перебирают медиаторы, поправляют ремни, бросают быстрые взгляды на часы. Этот же юноша действовал как механизм, запущенный на выполнение задачи.
Парень поднял глаза — теперь в них плескалась лёгкая, почти детская радость. Он кивнул кому‑то в глубине зала, и на лице расцвела та самая улыбка: тёплая, открытая, словно у старшеклассника, который только что услышал удачную шутку.
Но Рагозин был уверен — это маска. Только что в этих глазах он прочел что-то иное. Теперь же перед ним вновь стоял обычный молодой музыкант, готовый к выступлению.