Пять миллионов долларов за любовь. Книга ll

Начало здесь https://litnet.com/shrt/g7Eg

— У индейцев майя ноль — символ пустоты, наполненной до краёв... — Я скривился — и тут майя. Просто рок какой-то. — У меня пара ответов завалялись. Вопросы к ним подобрать не могу... — подтолкнул к конструктиву собеседник.

— Как пустота может быть наполнена? — хотелось разобраться в себе, и кого как не свой внутренний голос об этом спрашивать?

— Кувшин лепят из глины, но используют его пустоту; пробивают двери и окна, и только их пустота даёт свет и выход. — Манускрипты майя я бы расшифровал быстрее. — Ты изучаешь мозг, но продолжаешь сомневаться в тонких материях. В этом твой диссонанс, — добавил собеседник.

Глава 1. Я сам всё это сделал с нами

Язык — проклятие человеческое.

Он от мозга отвязан, разве вы не замечали?

Думаем — одно, а говорим — другое, разве не так?

Ложь во благо и во спасение, ложь из милосердия,

из жалости, из любви, от мести — люди постоянно лгут себе и другим.

США, Нью-Йорк

Никита...

Рассветы без солнца. Ночи без звёзд. Цветы без запахов. Я без тебя.

Без чувств. Ни боли. Ни тоски. Ни желаний.

Меня нет. Не может быть в мире, где нет тебя.

Мой Никита.

Горящие перья прекрасного «Голубя» осели пеплом. Ты ошибся. Он не обжёг — он сжёг меня дотла. Я сгорела с тобой в огне. Мы вместе осыпались пеплом.

Время застыло. Я застыла.

Никита…

***

Россия, Москва

Сжимал в трясущейся руке «Black Diamond» и едва удерживал разум в голове, а себя — в кресле самолёта. Меня трясло, как голого в Антарктиде, но не от холода. Я всеми фибрами души чувствовал, что с Несси творится что-то неладное. Мысленно звал свою девочку, не понимая, сам цепляюсь за неё, утопая в боли от разрыва с ней, или её не отпускаю куда-то, откуда не возвращаются. Сердце билось везде — от кончиков пальцев до вставших дыбом волос. Казалось, я и есть сердце, и бьюсь один за неё и за себя, и не биться не имею права. Страшно подумать, что случится, если успокоюсь, если меня перестанет трясти, если перестану задыхаться. Я жил сейчас за двоих — за себя и мою Несси.

Смотрел на дрожавшую руку и молился и Богу, и Кришне, и Аллаху, и Вэкэн Танке и дьяволу во всех его обличиях, лишь бы меня знобило, колотило и выворачивало наизнанку и дальше. Не понимал, что происходит, но точно знал — моя девчонка за гранью, и я — единственный, кто её удержит. И тянулся к ней всем своим существом, чувствуя, что глаза налиты слезами.

Рыкнул на подошедшую узнать, всё ли со мной хорошо, стюардессу — безумно испугался, до сжавшегося в спазме живота, что потеряю это невозможное по всем законам физики ощущение связи с моей любимой девочкой. Во рту высохло, сознание мутилось, желудок сжался в горошину, а кровь… вместо неё текла боль в чистом виде, питала каждый атом и била в виски кувалдой.

«Несси… Несси… Несси…» — шептал без устали во внутреннее пространство, в эфир, цеплял зов к магнитной решётке Земли и пускал воздушным змеем в космос, в ноосферу, в виртуальную реальность…

«Несси… Несси… Несси…»

Бесновался в глухой, никому не видимой истерике, и неотвратимо осознавал — меня без Несси нет. Если с ней что-нибудь случится, если оборвётся эта нить, я просто открою дверь самолёта и шагну в бездну.

«Несси… Несси… Несси…»

Она — мой грааль. Мой дурман. Звал и не чувствовал ответа, кричал в страшную пустоту, блуждал в ней слепо и глухо, прислушиваясь к ощущениям — я и сам был пуст, исчерпан до дна.

Моя девочка не отвечала, ментальное море застыло, не давая даже мелкой ряби надежды. Мой бином будто перестал существовать. И это ввергало в липкий ужас…

Девять часов между небом и землёй тянулись дольше всей моей жизни. Лишь оторвавшись от земли и проводив взглядом останки горящего «Голубя», я понял, какую совершил ошибку. Роковую, дикую, бесчеловечную. Бил себя кулаком по колену и порывался развернуть российский лайнер, приземлить его и броситься к моей девчонке.

Плавильный котёл в душе выплёскивал огненную кислоту смешавшихся противоречивых чувств, чадил, забивая чакры, и ошпаривал мысли едким туманом. Не оставлял меня, и когда я уже слонялся по аэропорту Шереметьево, натыкаясь на людей, их чемоданы и какие-то предметы.

Я знал, что будет тяжело и больно, но что вот так…

В три часа ночи идти никуда не хотелось, хотя «Центурион» обеспечил бы мне президентский номер в лучшей гостинице. Просто всё это сейчас не имело никакого значения: плевать на комфорт и всё вокруг, на все свои возможности. Я завис в безвоздушном пространстве, и единственное, что делало меня живым — этот мой личный ад. Я был уверен: чем больнее мне, тем легче моей любимой девочке, моей королеве. Её образ прошивал душу золотистыми искрами ясного взгляда, я чувствовал вкус её губ и ладошку на плече, вдыхал её воображаемый аромат и трясся от сводившего с ума желания прижать её к себе и больше не отпускать.

Но всё что сделано — имеет цель. И я обязан пройти весь путь до конца. Иначе дело всей моей жизни развеется прахом. Я не индивид. Я симбиот себя самого с теми, кто из года в год тянул меня из похоти, симбиот с особой связью, сцепившей меня и Несси. Теперь я знал наверняка — она и есть то, ради чего я всё это делал, как бы дико, жестоко и бесчеловечно это ни получалось. Она — мой тотем. Тот человечек, ради которого я укрощу в себе чёрного ягуара и…

…больше никогда не сорвусь.

И моему мозгу придётся подчиниться.

Никогда раньше собственная жизнь не казалась мне бесценной. Когда она принадлежала только мне, я ею не дорожил, но теперь я сшит с моей любимой девочкой, теперь кровоток один на двоих. Сердца — как сиамские близнецы, души — как две половинки целого. Я больше не распоряжаюсь собой, мои решения теперь напополам, мои желания теперь наполовину. Но Несси не дополняет, её просто нет. Чужая боль не болит, чужие желания не волнуют… пока эта боль и желания не становятся твоими.

Я боялся признаться себе, что боль для неё оказалась слишком невыносимой, её душа не вместила, разлетелась осколками.

…Ты ведь и правда хрустальная, Несс…

И это я разбил её. Эгоист, поджавший хвост, испугавшийся боли, которая придёт когда-то. Впервые в жизни я получил шанс быть счастливым и любимым, и я отказался от него. Я не лидер. Я устал. Смертельно устал бороться. Но это не оправдывает того, что я трус.

Трус. Я даже лишить себя этой усталости не смог. Пустить пулю в висок и шагнуть с небоскрёба не сумел — внутренний голос находил причины этого не делать, порой глупые, но от этого и самые убедительные. Я цеплялся за «сначала надо на отца переписать бизнес и собственность», «ещё не доделан проект, а вдруг вот он…», «надо помыться, чтобы потом не мучились с моей бездыханной тушей…» — идиотские причины не покончить со всем немедленно. Внутренний голос тихим шёпотом перекрывал крики отчаяния. И даже попытка «шёлковой» смерти по иронии госпожи Судьбы тоже провалилась с треском трусов. Теперь я с отвращением вспоминал, как вызвал пару десятков проституток из самых завалящих борделей и трахал их без презерватива, глотая таблетки для потенции с одной лишь целью — заразиться СПИДом и сдохнуть. Никто в мире с такой надеждой, как я, не ждал, когда эта зараза прицепится. Не прицепилась.

А вот сейчас я почувствовал, что не могу сдохнуть. Лишился этого права. Вместо него появился страх. И больше всего — за мою Несси.

Проще всего купить обратный билет и упасть ей в ноги. Но…

— Армат, всё это не помешает мне общаться с Несси?

— Нельзя, сэр. Ни у кого, а у неё тем более, не должно остаться сомнений, что вы погибли. Сам по себе Дарнелл Фостер — шакал. Против вас наверняка играет кто-то другой. За мисс Тенесси могут наблюдать. Она станет неинтересна и будет в безопасности, только если вы не акцентируете на ней внимание. Вы и так на пресс-конференции сказали о ней слишком много…

— Ты не представляешь, чего хочешь от меня… — покачал я головой и схватился за неё, запустив пальцы в волосы.

«Механик» лишал меня возможности любого контакта с моей девочкой, даже одностороннего.

Утро встретил вместе с дождём. Стоял у входа и смотрел в небо, не чувствуя под ногами землю. Между небом и землёй. Между похотью и любовью. Между желанием быть с Несси и уберечь её от своего общества. Эгоизм скулил о праве на пусть недолгую, но счастливую жизнь с любимой девушкой, но я ведь сам поборол минутную слабость.

Она снова оказалась сильнее, смогла прогнать меня и уйти сама.

Мой внутренний голос говорил…

Чёрт. Быстрым шагом вернулся в здание аэропорта и купил сим-карту. Легко запоминавшийся номер — 8 919 999 0000 — обнулил сомнения.

— Утра, внутренний голос, — хмуро бросил в динамик.

— Четыре ноля? Символично, — ответил Максим.

— В чём смысл? — не понял.

Для меня ноль — это я сейчас. Полное ничто и никто. Пустая оболочка с фаршем незримых и невесомых, но уничтожающих меня проблем. Человек без друзей, дома и понимания, что делать дальше, как жить, и — главное и самое важное — как не отпустить агонию.

— У индейцев майя ноль — символ пустоты, наполненной до краёв... — Я скривился — и тут майя. Просто рок какой-то. — У меня пара ответов завалялись. Вопросы к ним подобрать не могу... — подтолкнул к конструктиву собеседник.

— Как пустота может быть наполнена? — хотелось разобраться в себе, и кого как не свой внутренний голос об этом спрашивать?

— Кувшин лепят из глины, но используют его пустоту; пробивают двери и окна, и только их пустота даёт свет и выход. — Манускрипты майя я бы расшифровал быстрее. — Ты изучаешь мозг, но продолжаешь сомневаться в тонких материях. В этом твой диссонанс, — добавил собеседник.

Дверь в пустоту надо было прорубать, а я бился о стены снаружи, но чтобы найти мою Несси, нужно оказаться внутри. Русский друг Джейка даже не представлял, как он прав.

Я просто нажал иконку отбоя вызова и кивнул первому попавшемуся таксисту.

***

Через час уже смотрел апартаменты в Башне «Око» Московского делового центра. Двухуровневая квартира, отделанная в индустриальном стиле металлом, стеклом и натуральным камнем тёмных сортов меня более чем удовлетворяла: не надо заморачиваться дизайном и покупкой мебели, а «Мерседес», место на парковке, клининг и карта доступа в спортивные залы и спа-салоны исключали даже мелкие неудобства. Вполне мужской характер интерьера и совершенное — разумеется, не такое, как эксклюзивная «Аня» — интеллектуальное наполнение меня устроили, а вид из окна с семьдесят шестого этажа заставил почувствовать себя Кинг Конгом на вершине башни Всемирного Торгового Центра. Странно, но в своём пентхаусе я себя гигантским чудищем, покорённым нежной красавицей, не ощущал. А здесь я чужак, и потому искал прибежища в привычных каменных джунглях — в русской пародии на Манхеттен.

Выставив коменданта башни с подписанным договором аренды, прошёл в ванную и увидел презентованный кондоминиумом серый банный халат и набор полотенец. Аккуратно выставил на полку перед зеркалом подарок Несси — большую стеклянную бутылку с жемчужно-серым содержимым — концентрированным шампунем.

Гель для душа, крем после бритья, ароматизатор для волос и тела, жидкое и простое мыло и туалетная вода — грифельно-серые флаконы — поставил рядом. Задумчиво разглядывая сделанные Несси подписи, трогал пальцем неровные выпуклые буквы не дыша — ком закрыл горло плотным клапаном. Моя девочка, будущая королева парф-индустрии, сделала для меня то, на что искреннее возлагала куда большие надежды, чем оно могло осуществить. Я прекрасно знал состав каждого средства, знал, как оно должно работать, но чтобы контролировать похоть, одних ароматов мало.

Мозг нельзя обмануть, он — венец человеческой эволюции, с ним нельзя договориться.

Скинул с себя одежду прямо на пол, встал в душевую кабину и включил воду, ничуть не заботясь о её температуре: горячая не сделала бы хуже, а холодная всё равно бы вскипела на распалённом внутренней агонией теле.

Ударил по дозатору, и он, выпустив воздух со всхлипами, похожими на рваные вздохи Несси в оргазме, выдал цинково-перламутровую кляксу шампуня.

Когда просил домоправителя показать «что-нибудь серое», выбирал квартиру под цвет шампуня от похоти, как какая-нибудь гламурная дура выбирает авто под цвет сумочки или помады.

Поставил ладонь боком, бездумно глядя, как стекает к запястью и дальше по руке к локтю густая капля… совсем как по бедру моей девочки стекала моя сперма. Член дёрнулся, болезненно быстро налившись похотью. Я зашипел от досады:

— Что ж ты, тварь безмозглая, встаёшь всё время, а?! Когда ты уже сдохнешь, сука-а-а?!

Рёв вырвался из горла неожиданно, будто прорубил глотку, сдерживавшую до сих пор вопль отчаяния. Я сполз по мокрой стеклянной стене и задохнулся в рыданиях и крике. Орал, как сумасшедший, лупил мраморную стену костяшками в кровь и не мог остановиться. Бился в пустоту к Несси, метался в безумной лихорадке в кабине, как зверь в клетке, выл в припадках бессилия. Я ненавидел себя за «я не люблю тебя, Несси», за «я привёз тебя трахать», ненавидел за слёзы и отчаяние в её глазах, за страх и встречу с Сэмом, ненавидел за «побежишь на аборт как миленькая», за унижение нелепым договором… За то, что она видела бесславный конец «Голубя» и считала меня мёртвым.

Я сам всё это сделал с нами.

Вода смывала тёкшую из ран кровь, смотрел на неё в тупом онемении и мечтал вот так слиться в канализацию, где внутреннее состояние уравновесилось бы с внешним наполнением окружающего мира. Я вывалился из кабины на пол ванной, едва волоча себя к штанам, достал телефон и включил видео, снятое в Майами. Лёг, положив голову на холодный окровавленный мрамор, нажал кнопку повтора, смотрел на мою красивую девочку в синем платье, мою королеву, и тихо обливался слезами, не обращая внимания на нараставшую в голове боль.

— Несси… моя Несси… прости… люблю тебя, моя девочка… прости… Несси…

Шептал и слушал любимый голос, пока горячая вспышка, как удар иглой в мозг, не выбила телефон из пальцев.

***

— Ник, ты куда меня привёл? — шёпотом спросила Несси, крепко держась за мою руку.

— Космический центр NASA имени Джона Кеннеди, — широко улыбнулся, отвечая на вопрос, не требовавший ответа. — Здесь проводят уникальные эксперименты и тренируют космонавтов.

Мы вошли через служебный вход, начальник охраны лично встретил нас и проводил туда, где никогда не бывать ни одному туристу — в подземную лабораторию, в которой совместно с моим исследовательским институтом проводится изучение воздействия на мозг абсолютной тишины и темноты. Это один из важных научных экспериментов, которые стали возможны благодаря конгрессмену Герману Соломату. Он вообще никогда не отказывал в помощи, если она касалась моих исследований мозга, а сотрудничество с NASA — часть моего масштабного проекта.

— Это я поняла, — снова шёпотом ответила моя девочка, — но сейчас мы куда спускаемся?

— На минус третий этаж. Тебе понравится, — я притянул её к себе за плечи и потёрся носом о запашистые волосы.

— Здесь всё так… обычно, — немного разочаровано протянула она, когда мы из лифта шли по коридору с встроенными светильниками.

— А ты как себе представляла?

— Что-то вроде ангара, площадки над большим просторным помещением с летающей тарелкой… — прыснула смехом и зажала ладошкой рот.

— Это в кино. А тут всё просто вот так.

— Фи, — дёрнула показушно плечиком, посмотрела на меня искоса и засмеялась.

Я улыбнулся и чмокнул свою Неську в висок. Моя девочка такая трогательная и так похожа на пытливого ребёнка.

Нас привели в единственный в своём роде сурдобокс: акустическая установка полностью гасит вибрацию и звуки до стопроцентной тишины — можно сколько угодно орать, но изо рта не вылетит ни звука, не колыхнёт пространство. И всё это дополнено такой же стопроцентной темнотой.

Закрыв за нами полутораметровую в толщину панель-дверь, нас оставили стоять посреди уникальной камеры. Может быть, моя девчонка о чём-то спрашивала, но я не мог это слышать — для неё самой голос звучал лишь в её голове. Можно было и не закрывать глаза, но я закрыл и замер, крепко прижав к себе Несси. Она ещё не знала, что сейчас случится, а я был здесь не первый раз...

Всего несколько минут требуется мозгу, чтобы испытать сенсорный голод. Он — венец эволюции — существо очень хитрое.

Несси в моих руках вдруг передёрнуло, и она вцепилась в меня так, как, наверное, жертва аллигатора в хлипкий берег.

Мы ухнули в никуда. Ноги не чувствовали опоры, перед глазами вспыхивали цветные пятна, а по коже будто расползся муравейник. Несси цеплялась за меня и дёргала ногами, по лицу хлестнули волосы — она закрутила головой, запаниковала. Ощущения действительно ужасные. Мы будто повисли в бездне, а мозг, лишившийся главных источников восприятия окружающего мира, заставлял тело бесноваться, распускать хоть какие-то волны и вибрации, чтобы считать пространство подобно эхолоту.

Я крепко держал мою испуганную девчонку, мы крутились с ней в глобальной пустоте, и всё, что у нас было — запах наших тел и мы сами. Я держался спокойно и уверенно, хотя мозг уже подкидывал галлюцинации: мелькавшие тени, шорохи, странные ощущения — всё, чего нет и быть не могло, но вынуждало двигаться, чтобы мозг мог сориентироваться.

Несси сначала рвалась от меня, в то же время вцепляясь так, что я боялся за её ногти, потом затихла и крупно дрожала, прильнув ко мне всем телом. Тогда я ослабил хватку, подтянул её на руки и почувствовал, как она обняла горячими дрожавшими ладошками моё лицо, неловко ткнув в глаз и ухо, тюкнула губами куда-то в уголок рта, потом рядом с носом и сползла губами к моему рту — даже такие простые движения в абсолюте темноты и беззвучия получаются с трудом. Невозможно сделать шаг, нереально понять, где верх, низ и есть ли под ногами опора. Дезориентированный мозг неспособен дать верные сигналы мышцам, а внутренние органы сбиваются с естественных ритмов.

Несси не целовала меня, что-то пыталась сказать: прижав губы к моим, она двигала ими и заставляла меня повторять эти движения снова и снова. Не с первого раза и с трудом, но я, казалось, понял, некоторые слова: «страшно», «помоги», «уйдём»…

Перехватил её на одну руку, а второй провёл ото лба до губ.

Я знаю тебя.

Я вижу тебя.

Я чувствую тебя.

И, зная, что не услышит, ответил ей движением губ по её губам:

— Я люблю тебя. Я рядом.

Смял её рот поцелуем, таким, чтобы забыла о страхе, чтобы стать центром её вселенной, единственной опорой и спасением…

Через несколько минут, когда уже казалось, что прошла вечность, тихий шелест механизма панели сообщил о конце сеанса. За дверью было темно, как в любой комнате с выключенным светом. Мозг практически мгновенно сориентировался, и всё встало на свои места: пол, потолок, уверенное владение телом. Я опустил Несси и вывел из камеры. Глаза постепенно привыкали к освещению, медленно разгоравшемуся до нормального.

— Как вы? — спросил сотрудник лаборатории, скользнув взглядом по мне и внимательнее вглядываясь в лицо Несси.

Она ещё тяжело дышала и дрожала, её ладошка в моей руке вспотела.

— Страшно… — ответила еле слышно слабым хриплым голосом. — Кричала и даже звука не произнесла… — Несси передёрнуло, она прильнула ко мне.

— Язык — проклятие человеческое, — чуть улыбнулся учёный. — Он от мозга отвязан, разве вы не замечали? Думаем — одно, а говорим — другое, разве не так? Ложь во благо и во спасение, ложь из милосердия, из жалости, из любви, от мести — люди постоянно лгут себе и другим.

Парень довёл нас до лифта, я подал ему руку:

— Спасибо, Тейлор...

— Всегда рады вам, сэр.

— Никита, зачем это было? — спросила Несси подавленно, когда закрылись двери кабины. — Это же просто какая-то дикая пытка!

— Так и есть. Дольше сорока пяти минут люди не выдерживают, а пытка тишиной и темнотой известна со времён средневековья, — ответил, стерев с её щеки крупную слезу. — Что ты чувствовала?

— Не чувствовала… не чувствовала, что владею собой… собственным телом.

— Ты и не владеешь, — ответил серьёзно. — Мозг заставлял тебя видеть и слышать то, чего нет… — Она кивнула, пытливо заглядывая мне в глаза распахнутыми своими. — Никто не владеет своим телом. Только он… — коснулся кончиком указательного пальца своего лба. — Чем больше я его изучаю, тем больше верю в то, что мозг — отдельный разум. Он приспособил тело для своего существования, как человек с ограниченными возможностями приспосабливает под себя экзоскелет. С мозгом нельзя договориться, его трудно обмануть. Его можно только заинтересовать. Я всю жизнь ищу то, что станет ему интереснее, чем играть с моим членом. Думал, что уже нашёл… — вздохнул.

— Ты сюда за этим приходишь? Чтобы поспорить со своим мозгом? Взять контроль над ним? Приручить или приучить слушаться? — Я кивнул. Удивительно проницательная девочка. Она обняла меня и посмотрела так серьёзно и доверчиво. — Ты держал меня крепко даже в этой пустоте. Ты владеешь своим телом лучше, чем сам думаешь.

***

День ещё не очень-то и разгорелся, когда я пришёл в себя в холодной луже — вода лилась мощными прохладными струями, брызгала на пол и уже собралась подо мной лужицей. Наверное, холодок и привёл меня в чувство. Телефон спасли мои штаны и футболка, впитавшие воду. Сгрёб себя в кучу и снова сунул под душ. Сбитые руки саднило, но это не беспокоило. Я, как мазохист, цеплялся за другую боль, заставлявшую сжиматься всё, что ниже пояса, будто с размаху сел яйцами на железную перекладину. Эта боль расходилась по телу, как волны от брошенного мною же камня.

Сунул в машинку джинсы с футболкой, когда, наконец, выгребся из ванной, оставив её в жутком виде. Надел халат и прошёл в спальню. На постель рухнул плашмя, ткнулся лицом в подушку. Зажмурился сильнее, до калейдоскопа звёздочек перед внутренним взором, огладил мыслями боль в сердце, словно подбросил в топку дров.

Потому что только я могу вытащить мою девочку из той страшной бездны тишины и темноты, в которую сам и опрокинул её.

Глава 2. Море волнуется — раз

У меня всё просто отлично! Любимая работа — где-то там.

Идеальные отношения — были. Отличный город — за океаном.

Уютная квартира — не моя. Зато шикарно подобранные транквилизаторы.

США, Нью-Йорк

Никита...

Рассветы без солнца. Ночи без звёзд. Цветы без запахов. Я без тебя.

Без чувств. Ни боли. Ни тоски. Ни желаний.

Меня нет. Не может быть в мире, где нет тебя.

Мой Никита.

Горящие перья прекрасного «Голубя» осели пеплом. Ты ошибся. Он не обжёг — он сжёг меня дотла. Я сгорела с тобой в огне. Мы вместе осыпались пеплом.

Время застыло. Я застыла.

Никита…

«Несси… Несси… Несси…»

Твой голос… такой родной, любимый. Он больно тянет куда-то, будто дёргает нерв или бьёт током. Но тебя нет. Твой зов лишь в моей памяти... Ты и есть моя память. Я сама — только память…

«Несси… Несси… Несси…»