Пять миллионов долларов за любовь. Книга ll

Наш особняк был далеко не бумовским, а самым что ни на есть генсековским. Построенный полу-амфитеатром, с чёрными мраморными лестницами, ведущими к круглой чаше фонтана из того же камня, в центре которого скульптура чёрного ягуара, лежащего над водой на толстой ветке.

Но туда я сегодня не собирался. Свернул с МКАДа на Рублёвское кладбище.

Могилку под старой липой на перекрёстке центральной и второй налево аллей нашёл сразу: невысокий цоколь из серого гранита, из него же полированная плита, чёрный кованый ажур и двойной памятник — супруга бабушки я помнил плохо, он был хирургом в Центре сердечно-сосудистой хирургии, но за собственным сердцем не следил, и умер однажды прямо во время многочасовой операции.

Цветов я не купил, что сказать мёртвому человеку, который любил меня и которого любил я — не знал. Просто сел на гранитную скамью у изголовий, сложил руки на столике и уронил на них голову. Мелкий дождь совершенно не мешал молчать и нервоточить…

— Ёк теремок… Эй, парень… — кто-то потряс меня за плечо, — парень, ты как?

Запах мокрых грязных тряпок отравил едкой амброй. Я поднял голову и выпрямился. Бомж в стоптанных ботинках, при жизни вполне неплохих, в не менее живописной куртке без молнии и вытянутом свитере под ней участливо смотрел на меня ясными зелёными глазами под седыми патлами. Лицо не опухшее, застарелым перегаром от мужика не пахло, жилистые руки удивительно чистые.

— Жив пока…

— Родные? — бомж бросил взгляд на памятник. Я кивнул. — Ни разу не видал тебя раньше.

— А ты следишь за посетителями, что ли? — я ухмыльнулся.

— Та не, — махнул рукой мужик и поморщился, — могилки убираю, мне копеечку дают... Всех уж по именам знаю, кто да к кому ходит, почитай, прижизненные истории каждого мертвяка тоже. — Он поставил на асфальт большую китайскую клетчатую сумку, и она красноречиво забрякала пустой тарой, а сверху скинул небольшой рюкзак. — Не подумай чего, — заоправдывался бомж, — банки у меня тут пустые.

Я удивился:

— Зачем они тебе?

— Ёк теремок, так яблоки варить, да сливы. В холода с кипяточком-то веселее жить. Я вот машину помыл, на сахар соточку заработал, — заулыбался мужик, и я мимолётно поразился белизне его ровных зубов.

— Ты всегда тут, что ли?

— Шесть лет уж, ёк теремок, — поскоблил под бородой мужик, — меня тут знают уже. А на столике этом я чаёк пью и с упокоенными беседую.

Я улыбнулся:

— Понимаю, всем не хватает того, кто выслушает.

— Та не, парень. Ты недооцениваешь силу человеческого безразличия. Выслушают — запросто, но не услышат.

— А мёртвые услышат?

— А вот мы сейчас чайку погреем и узнаем, — он глянул на фото на памятнике и подмигнул бабушке и деду, как старым знакомым.

Вошёл в оградку и взглядом спросил у меня разрешения присесть. Я ответил тоже взглядом. Что-то в этом бездомном разрывало привычный шаблон. Мужик присел на каменную скамью напротив, достал кусок фанеры и положил на него какую-то круглую железку, расправил на ней запчасти и вставил небольшой баллон с газом. Из сумки появились литровая кружка из нержавейки, еще две поменьше, бумажный кулёк с чем-то и непочатая бутылка минералки без газа. Я молча наблюдал, как бомж налил воду и зажёг горелку, открыл таинственный кулёк и пластиковой ложкой насыпал смесь каких-то трав, цветов и сушёных ягод, залил кипятком и ошарашил:

— Не боись, все чистое. Даже скотине кормушки чистят, а я того больше — человек, однако. Одёжа грязная, но то потому, что сушить теперь негде, — вздохнул тяжело. — Не побрезгуешь? — лукаво усмехнулся.

Подвинул мне кружку, и я молча взялся за ручку. Не побрезгую.

— Лёха я, Борисов. Когда-то Леонидычем был. Сейчас солнце выглянет, — уверенно объявил без перехода и подул в кружку, разгоняя травинки.

Я сделал то же самое и вдохнул аромат лесной клубники, осенних яблок, сосновой хвои и каких-то трав.

— Спасибо, — сказал искренне и рискнул сделать первый глоток, стараясь не обжечь горячим металлом губы. — Ммм, необычно. Никита, — потянул мужику руку.

Бомж по-простому ответил на рукопожатие и вскинул белозубую улыбку к небу, и я с удивлением понял, что моросить перестало, а солнце заметно пригрело.

— Я ж и говорю — любим мы с твоими чаи погонять да душевно поговорить...

…Мы просидели, наверное, часа два. К их исходу я знал содержимое сумки Алексея Леонидовича Борисова как своей: спецназовский нож — дорогая игрушка, но весьма функциональная; надувной матрас и ручной насос; самодельный тент из целлофана; небольшая кастрюлька и миска из нержавейки; задёрганный толстый ежедневник с привязанной к нему чёрной ручкой; банка варенья из сосновых шишек — от бронхита хорошо помогает, которым часто болел мужчина, как он сказал; пара одноразовых стаканов и расчёска; шампунь в тюбике, крем для рук и зубная щётка; небольшая аптечка из дешёвых лекарств, среди который заметил внушительную пачку активированного угля — им бомж зубы и чистит, как он пояснил, увидев мой заинтересованный взгляд; нашёлся и сотовый — легендарный «Нокия 3310», но к нему не оказалось зарядки; пакетик с рыболовными снастями; катушка ниток с парой иголок... Он бы выжил и в глухой тайге. Русский мужик, с которого система содрала «шкуру» и выбросили на улицу, как ненужный опустошённый резервуар, хотел очень мало:

— ...сколочу арбу, утеплю — вот и дом будет, чем не американский трейлер? Я уж и рассчитал всё, под буржуечку продумал всё. Я ж инженер-конструктор, всё могу сам...

Я в этом уже не сомневался. Если бы он не мог, и не могли вот так выживать на минимуме ещё сто пятьдесят миллионов, эту страну уже бы лихорадило. Её всегда что-то лихорадило, как бабу в горячке, которую лупит муж. Ответила ему пустой сковородой по голове для острастки, утёрла кровавые сопли и пошла в доме марафет наводить да пироги милому печь — подумаешь, деньги в казино американское носит да посматривает за чужой женой, всё равно свой, хоть и убить порой хочется. И не знаешь, гордиться дурой-бабой или за голову хвататься, но очень она хозяйственная да башковитая — половнику сто применений найдёт, ложкой деревянной бытовую магию творить сможет — голь на выдумки хитра.

Я слушал этого человека и диву давался — да, твою мать, доколь?! Ведь мог жизнь этого человека круто поправить — достоин он, как и всякий другой, и чашек из кружевного фарфора, и перин на лебяжьем пуху, и носков шерстяных на мытых ногах, протянутых к камину. Но разве изменит это что-то? Мудро ли дать рыбу, а не удочку? Нет. Потому что простая из ивовой лозы уже не прокатит, надо чтобы она и стреляла, и ведро воды из колодца доставала, и зонтиком раскрывалась, а иначе это роскошь, непозволительная церковным служкой — друганом драчуна-мужа. Вот и дрочит он жену, на жену и на их совместное будущее.

— ...в автосервисе пообещали покрышки отдать да диски старые — колёса справлю... — продолжал о потребном Алексей. А я рассматривал его внимательно и не понимал — что я делаю здесь? Почему не в Европу, не в Африку, не в Антарктиду — что сюда припёрся? В страну, выбравшую себе роль жертвы. Стокгольмский синдром мирового масштаба. — ...если бы ещё пахану не отстёгивать... — прорвался в мысли расстроенный голос мужчины.

— Кому? — переспросил, думая, что ослышался.

— Так всё ж поделено, — откровенничал он, — помойки и доходные места для милостыни. Пахан следит, чтобы чужой не совался — убить могут. Кто бомжа искать станет? Платить, что живёшь на его территории, не станешь — поминай, как звали. Милостыньки половину не отдашь — исход один...

Он говорил и говорил, а у меня перед глазами полетели чёрные мухи, от бешенства заломило виски. Я думал, уже увидел дно. Но нет, то был люк.

— ...это ж живые обманули, документы отобрали, кости переломали да в поддворе бросили, а мёртвые тихие, мы вместе тлеем. Только Лехе Борисову даже крест деревянный никто на могилке не воткнёт. Да и могилка будет ли...

— Лёх, ты не пьёшь, выходит, и не куришь, как посмотрю?

— Отчего ж? Снег ляжет — без выпивки никак. Понемногу, чтобы не околеть. А курить не курю, как забомжевал, так и бросил — лишних денег нет, каждая медяшка на счету.

Я окинул взглядом могилки бабушки и деда и только понял, что нет ни внутри, ни вокруг оградки ни завалов прошлогодних листьев, ни грязи, что за много лет неизбежно скопилась бы от снегов и дождей — очевидно, тут убирали.

— А видел здесь кого? Кто-то навещает? — кивнул на памятник.

— Та не, ты первый. А что чисто — так это я убираю, не свинья ж в гости ходить да срам разводить. Чаёк в чистоте пить приятно, да упокойным благом ответить.

Хоть крышу над могилками ставь, твою мать, для этого мужика! Я встретил взгляд его, такой, что словами не передать, сколько в нём всего намешано: и решимости, и мудрости, и простоты...

— Так ты, выходит, шесть лет ухаживаешь?

— Та не, лет пять. Первый год бомжевал на площади трёх вокзалов, всё домой уехать хотел, в Иркутск. Да напрасно. Потом уж оскопытился и на Рублёвку перебрался, насмотрелся про Сифона и Бороду, думал, тут легче будет, — хохотнул беззлобно. — Так отхватил от местных, что еле уполз, вот на погост этот. Уж, думал, тут подохну, так хоть номерок дадут, как прикопают. Но Бог зол — оклемался я, да тут и остался.

— Ты, выходит, в долги меня загнал...

— Ёк теремок, та какие долги? — перебил, замахав рукой мужик.

— Ну как это? Убираешь, мёртвые тебе вон и тучи разгоняют... — я достал бумажник, вынул рыжую пятёрку и протянул ему банкноту.

Бомж отпрянул:

— Забери свои богатства! Куда я с ними? В первом магазине скажут — обворовал кого, да ментов вызовут. А те отлупят да отберут. Не надо, соточку дашь на сахарок, и спасибо.

Я вернул бумажку в бумажник. Бомж поставил меня в тупик.

— Может, ко мне поедем? Поешь, помоешься как надо?

Бомж затряс головой:

— Не, парень, человек — такая скотина, к хорошему враз привыкает. Потом из тепла и сытости на улицу — это как заново всё потерять.

Я вздохнул.

— А есть магазин поблизости?

— Удумал чего? — прищурился Алексей Леонидович.

— Водки куплю тебе, снег ляжет — пригодится.

— Вот это спасибо! Это приму! — заулыбался. — С могилок не пью, нашему брату туда отраву сыпят, как собак травят, — сморщился. — А магазин вон через лесок по тропе с километр, — махнул рукой вдоль МКАДа.

— Не уходи, скоро вернусь...

…В замкадье нашёлся не только продуктовый магазин, но и сток с одеждой. Пятёрку разменял, когда покупал водку и две пары толстых шерстяных носков, потом зашёл в аптечный закуток, купил что-то от кашля — вспомнил про бронхит бомжа.

Когда вернулся, Алексей снова согревался чаем. Я сел и поставил перед ним бутылку водки и положил носки, больше похожие на валенки — толстые, высокие, плотные.

Бездомный довольно крякнул:

— Угодил. Ноги-то я совсем спортил, хорошее дело… — крутил подарок, улыбаясь.

Я взглянул на часы — до конца дня ещё далеко. Вздохнул. Надо бы заглянуть в супермаркет, пройтись со своим списком.

— Ладно, Алексей, пора мне. За могилку вот, возьми… — вытащил из бумажника разменные купюры и сунул ему в руку, — …не откажись, я правда благодарен. Да и старикам не так одиноко было с тобой, — улыбнулся. — Я ведь скоро улечу, одни останутся снова. — Я встал и уже вышел за оградку, но вернулся, снял с руки часы — эксклюзивный «Rolex», белое золото с платиной, подарок Германа — и положил перед бомжом. — А это за правду жизни.

***

США, Нью-Йорк

Из «Mayo Clinic» меня выписали лишь через пять дней. И я сразу угодила в руки Рассела:

— Я предупреждал, — ответил он на мой тяжёлый вздох и недовольный взгляд.

— Я должна была выйти на работу в «Деметер» ещё неделю назад.

— Но ты же звонила, что попала в клинику? — спросил врач и захлопнул за мной дверцу своей машины, когда я кивнула.

— Но я чувствую себя хорошо…

Возражала слабо, потому что осознание, что у меня будет ребёнок, сменялось неверием. Я подходила к зеркалу в общей комнате в клинике и смотрела на себя сбоку, гладила живот, прислушиваясь к ощущениям, но ничего не чувствовала. Не знала сама, какие эмоции искала в себе, но ничего, кроме тоски по Никите, не находила.

Я вдруг перестала слышать его голос. И это оказалось хуже, чем просыпаться от него, не засыпать из-за него, не вздрагивать, озираясь в поисках его владельца. Я словно лишилась чего-то необходимого и всё ещё ждала его. Меня раздражали громкие звуки и скопления людей, иногда сами по себе на глаза накатывали слёзы, иногда я качалась, сидя на постели, словно лелеяла, баюкала свою тоску как куклу. И всё время прислушивалась.

Будто этот голос мог ответить мне на главный вопрос — что делать с этой жизнью?

Она напоминала кубик Рубика в руках неумелого спидкубера[1]: стоило собрать одну её сторону — распадалась другая.

— Вот и замечательно! — сказал Рассел, а я уже и забыла, что ему говорила. — Сегодня по максимуму обследую тебя, утром сдашь анализы, если всё действительно хорошо — выпущу тебя из клиники…

Он что-то ещё говорил, но я не вслушивалась. Шла с мужчиной по знакомому коридору, и всё тут напоминало о Никите. Первый визит, от которого я так хотела отказаться и не могла не воспользоваться. Потом второй, когда поняла, что не зря струсила и не продала почку. В тот день я узнала, что забеременеть для меня сродни чуду.

И вот я снова здесь. Беременная. Просто восьмое чудо света.

— Давай сразу на кресло, — завёл меня в свой смотровой кабинет Рассел. — Готовься, я распоряжусь подготовить тебе палату…

Никогда раньше я не поднималась на второй этаж клиники Рассела и потому, когда он провожал меня после осмотра в бокс, смотрела по сторонам во все глаза, немного отвлёкшись от мыслей о Никите и будущем ребёнке. Хотя поймала себя на том, что невольно выдохнула с облегчением, что видимых причин для беспокойства нет. О том, как отразится на сыне — я откуда-то знала, что родится мальчик — моё пребывание в запределье, старалась не думать. Да и этот преследовавший меня в пустоте бессознательности голос любимого мужчины, часто звучавший потом и в этой реальности, меня подсознательно тревожил. Я боялась, что свихнулась, но многочисленные тесты, которым подверг меня психотерапевт и Джейкоб, показали мою полную адекватность. Самое основное, что мне прописали: полноценный сон, прогулки, положительные эмоции в кругу близких людей, чтобы избежать нового стресса, хорошее питание, витамины и, чему я удивилась, новые впечатления и занятие любимым делом.

Только я сейчас сомневалась во всём. Сон? Я плохо спала, потому что мне снился горящий «Голубь» и вздрогнувшее от взрыва здание аэропорта. Еда? Не было аппетита. Картошка и клюква казались одинаковыми на вкус. Прогулки? Где? В Центральном парке? Он только кажется огромным, а на деле эти три с половиной квадратных километра никак не скрывают вид на небоскреб, увенчанный пентхаусом Никиты. Круг близких людей? Сейчас меня окружали друзья Никиты. Стэйра словно уступила им приоритет. Да и слушать её восторженные рассказы об очередном ночном увлечении сейчас было выше моих сил.

В этом городе — самом огромном на планете — мы с Никитой не были почти нигде, но каждый шаг напоминал только о нём. В каждом манекене я видела его: так же повернута голова, отставлена нога, застыла улыбка… Матово-синий, почти чёрный цвет уже давно принадлежал только ему, и так много его вокруг оказалось — в покраске авто, на клумбах, на рекламных щитах, в одежде прохожих — что я уже не замечала, как из глаз начинали струиться слёзы. А от ярких огненных вспышек на лайтбоксах я просто внутренне шарахалась, мгновенно вспоминая о взрыве и словно в замедленной съемке оседавших вместе со мной на землю ошмётков «Голубя».

— Проходи, Несс. Это самая лучшая палата в клинике, она всегда пустует, но оборудована уютно.

Это на самом деле была какая-то особенная палата. Все остальные просто разделялись между собой тонкими глухими перегородками и отделялись от широкого коридора стеклянными стенами с приятного теплого цвета светлыми жалюзи. Только кабинеты врачей скрывались за обычными стенами и дверями, как и санитарная часть.

И вот эти больничные апартаменты. В них оказалось три комнаты: небольшая для отдыха с плазмой на стене, кожаной мягкой мебелью и балконом, выходящим на шумную Пятую Авеню, еще одна — обычная спальня с широкой кроватью, столиком около неё и шкафом-купе, и третья — больше похожая на рубку космического корабля из фантастического фильма с креслом-трансформером анатомической формы и каким-то подвижным оборудованием.

— Что это? — спросила, обводя взглядом мониторы, сенсорные панели, реанимационную установку, огромный овальный прибор, на членистой мощной лапе державшийся под потолком над креслом. Встроенные точечные светильники подсказали, что это за махина.

— Это оборудование из научного центра Ника… — пояснил Рассел. — Может быть, не следовало тебя селить именно сюда…

— Нет-нет, я всё равно хотела с тобой поговорить, как это… происходит, — перебила, но не смогла подобрать нужное слово.

Но мужчина понял меня:

— А я собирался рассказать. Ты должна понимать мотивы его поступков, потому что выглядят они… не совсем хорошо. Вернее, иногда совсем не хорошо, и… Несс, может быть, попросим Экена приготовить что-нибудь? Честно сказать, еда у нас тут хоть и съедобная, но всё же больничная.

— Я не против. Но не хочу есть, — пожала плечами. Вряд ли я распробую и оценю сейчас говядину в клубничном соусе или индейку с виноградом. Подумав об этом, встрепенулась: — А когда у меня начнётся токсикоз?

Рассел улыбнулся мягко, подошёл и положил мне на плечо руку, легонько сжал, чуть наклонившись и заглядывая в глаза:

— Я понимаю, почему он замкнулся на тебе.

— А я на нём? — выделила себя.

Да, я на Никите замкнулась — горько усмехнулась — иначе бы в психушку не загремела.

— Вы два идеально подобранных сообщающихся сосуда.

Он просто сказал, а у меня сердце оборвалось…

— …уже прямо вижу название подарочного издания в трёх томах: «История сообщающихся сосудов в смс»! — Я фыркнула, а Ник чмокнул меня в щёку: — Ничего смешного, маленькая, так и есть. Ты наполняешь меня собой, я наполняю собой тебя. Если ты сегодня можешь дать только десять процентов себя, то я выкладываюсь на девяносто, и наоборот — но всегда только сто процентов. Иначе отношения не строятся — запомни это, моя Несси. Главное, чтобы не было всегда десять на девяносто...

— Сколько сегодня тебя? — прошептала, повторяя заданный тогда Никите вопрос.

— Нужно выравнивать баланс, маленькая… — ответила за Никиту память…

-------------------------------

[1] Спидкубер — так называют людей которые собирают кубик Рубика на скорость.