Вальхен

На море

– Маринка, а ты книгу-то читаешь, которую я дала? Как тебе? – Валя лежала на песке рядом с подругой, смотрела в безоблачное небо и прислушивалась к тихому шороху волн. Раскинув руки, она неспешно зачерпывала ладошками мелкий пляжный песочек и просеивала сквозь пальцы, наслаждаясь его шелковистым прикосновением.

– Как-то очень нудновато. Природа, рассуждения какие-то…

– А по мне, как раз это интересно: автор будто думает вслух, и ты вместе с ним. И, кстати, так не говорят: «очень нудновато».

– Это ещё почему?!

– Как почему? Потому что «нудновато» – это слегка нудно, немножко. А как может быть «очень слегка»?

– Да ну тебя, Валька! – Маринка взмахнула рукой, и на Валю полетел песок. – Зануда ты… говорят – не говорят. Не всё равно как, если понятно, что хочу сказать?

Валя повернулась на живот, чтобы видеть подругу, а заодно стряхнуть с лица песчинки.

– А кто недавно говорил, что после семилетки в училище пойдёт, на воспитателя? Не ты? – Валя улыбнулась. – А воспитатель может иметь «плошку»[1] по русскому?

– Да ладно, прямо уж «плошку»… У меня сейчас за шестой класс «поска». Это значит, что мои знания так себе, но они есть. Что, не так?

– Ну, в общем так, конечно, – примирительно сказала Валя. – А только твоя любимая малышня за тобой повторять станет. Чему ты их научишь?

– Ну вот у тебя «отл» по русскому. И чем это тебе в будущей профессии поможет? Если ты не учителем хочешь быть, конечно… или, может, ты пионервожатой[2] станешь? – Маринка поддразнивала подругу, знала ведь, что та хоть и учится на «хорошо» и «отлично», но школу, а особенно всякие пионерские мероприятия и сборы, не очень любит.

– Ты же знаешь, я в медицинский готовиться буду. Десятилетку закончу и поеду в Симферополь в институт.

– В институт?! После нашей-то захолустной школы?

– Не хуже других школа. Если прямо с осени, с седьмого класса, начать не просто параграфы читать, а поглубже во всём разбираться, так и подготовлюсь.

– Чудна́я ты, Валька! Разбираться – это одно, а учить – другое. Зубри себе и зубри, вот и будешь знать. Всё и ответишь на испытаниях [3].

– Нет, – Валя засмеялась, – это ты можешь вызубрить наизусть и ответить. А у меня таких способностей нет. Если я чего-то не понимаю, то, учи не учи, всё равно не запомню. Мне разбираться надо.

– Ну ладно, допустим, ты поступишь. Но это ж четыре года готовиться. И за учёбу теперь в старших классах платить![4] И потом ещё сколько лет учиться… И за институт ведь тоже платить! С ума сойти! И что – всю жизнь туберкулёзников лечить?

– Туберкулёзники – не люди, что ли? И их тоже. Вот как Пётр Аса́фович.

– Так ведь не лечится же, говорят, туберкулёз.

– Кто говорит? Бабки на лавочке? А ты слушай больше. У нас вон здравницу всесоюзную сделали, и со всей страны люди приезжать будут… представляешь?! А в посёлках вокруг не то что врачей, фельдшеров не хватает!

– И при чём тут твой русский? Петр Асафович, кстати, караи́м[5]. Ему же это не мешает хорошо лечить.

– Не мешает, конечно. А ты замечала, как он понятно всё объяснял, когда санпросвет-лекции[6] в школе вёл?

– Да я их не очень-то слушала. Но вообще… понятно, да… просто.

– И интересно тоже! Вот тебе и русский язык. Было бы у него «плохо» по русскому – он бы так хорошо не говорил.

– Ой, Валька, какая ты всё ж зануда…

– Может, это и хорошо, – улыбнулась Валя. – Врач, наверное, и должен быть занудой, да? А тебе точно нужно с малышами работать. Где играть, петь, шалить – ты первая! Я так не могу. – Валя откинулась на песок и посмотрела в небо. – А только знаешь, Марин, я вот мечтаю… Представь: на нашем лима́не[7] да с нашим климатом – как лечить можно… Санатории чтоб как дворцы были и техника новейшая…

– Какая техника?

– Не знаю какая. Изобретут же люди что-то. Ну чтоб не только дыхание слушать и пальцами простукивать, как сейчас, а чтобы внутрь человека можно было заглянуть, не разрезая его, и понять, что почему болит. А уж потом лечить.

– Да ладно, рентген уж лет сто назад изобрели… на санпросвете рассказывали.

– Ну не сто, положим… И одного рентгена мало, Маринка! Он же не всё показывает!

– Деловая ты, и мечты у тебя какие-то… хозяйственные, – поддела подругу Марина. – Нет. Я вот мечтаю, чтобы у нас жизнь красивая была… как… как дворец, на Думской, где музей теперь. Ведь в таком доме люди, наверное, красиво жили… ну, раньше.

Валя неопределённо хмыкнула.

– Красиво жили, конечно. Одни. А другие им прислуживали. Потому и революция случилась.

– Ага. Все теперь равны, и слуг нету. А бабушка моя говорит: раньше были богатые и бедные, а теперь все одинаково бедные. И чем это лучше? Папа, правда, с ней ругается и мне не велит эти глупости повторять. Он же лётчик, красный командир, знает, как правильно. Только, Валь, – Маринка понизила голос, хотя в это раннее буднее утро на их любимом диком пляже никого, кроме них, не было, – я, знаешь, думаю… какие же это глупости, когда так и есть? Я ведь с мамой по колхозам и совхозам езжу. И не только в нашем районе. Люди, знаешь, очень бедно живут. Куда беднее, чем у нас, в городе. Видно же.

Валя молчала, задумчиво теребя пепельно-русую косу. Серые глаза стали серьёзными – Маринка знала этот взгляд подружки, будто она внутри себя видит сейчас что-то невидимое другим, – так Валя обдумывала сложные вопросы. Может, и права Маринка? Бедно люди живут. Зачем тогда революцию делали? Или просто мало времени прошло – не успели ещё совсем хорошую жизнь наладить?

– А я верю, Марин, – сказала она после паузы, – что будет у нас ещё прекрасная жизнь для всех. Не зря же всё это было: и революция, и война. И дедушка, мамин папа, погиб тогда, в Гражданскую…

– Марина-а-а! Ва-аля! – донеслось издалека.

– Санька кричит. – Марина привстала, высматривая на горизонте брата. – Небось мама его послала нас искать. Я обещала к бабушке сходить. А поедем в воскресенье с моим папой на аэродром? Он обещал что-то интересное показать.

– Ой, поедем! Я с удовольствием! И Мишку можно взять?

– Можно-можно… Побежали домой!

Девочки вскочили – тоненькая, светлокожая, русая Валя и смуглая, коренастая Маринка с шапкой каштановых кудрей – и помчались, взметая босыми ногами тучи песка и размахивая зажатыми в руках тапочками и сарафанами.

17 июня 1941 года

Ура! Ура! Переводные испытания позади! Я сдала на «отл» последний предмет – географию! Правда, перед этим по физике едва не получила «поску», но выручил Сашка Файлерт – мне задали дополнительную задачу, если я хочу вытянуть на «хор», и разрешили готовиться за столом, не у доски. Я забыла формулу маятника и уже смирилась с «поской», когда он почти беззвучно, одними губами спросил, что у меня. Я так же беззвучно сказала «маятник», и он подсунул мне под партой записку. В итоге у меня все семь испытаний на «хор» и «отл». Хорошо, что мы не сдаём немецкий. Вот где я бы точно выше «поски» не получила! Мы думаем, что нам не повезло с учительницей, а вот у тех пятиклашек, которых в прошлом году взяла новая немка Ольга Эмильевна, на уроках вообще по-русски ни слова нельзя сказать, и они уже к концу года лихо болтают по-немецки.

Но, как тётя Лида говорит, всё хорошо, что хорошо кончается. Я в десятом классе! Ура! Как здорово, что папа и мама смогли заплатить за мою учёбу! Когда в прошлом году вышел указ, что после семилетки учёба в старших классах станет платной, я сильно расстроилась: думала, всё – успела восьмой бесплатно закончить, а теперь придётся уходить в ФЗО[8] или работать. А мама с папой хотели, чтобы я в институт поступила. Папа говорит: образование – самое главное в жизни. Неважно, в какой профессии, – в любой нужно.

Нашла в конце этой тетради наши с мамой прошлогодние расчёты семейного бюджета. Она мне там объясняла, как планировать расходы. Я как-то раньше и не думала об этом. А тут даже считала, сколько отнимет плата за обучение. В школе надо платить 150 рублей за год.

Мама тогда мне объяснила, что из общего дохода – папиной и маминой зарплат (а мама, пока Ванюшка маленький, работает ночной няней в яслях – это вообще гроши) – надо вычесть то, что удержано: подоходный налог, дополнительные сборы и обязательные, хотя и считаются добровольными, платежи вроде государственного займа[9]. Получалось, что из реально оставшейся части доходов семьи в месяц плата за школу отнимет почти 7 %. А платить-то нужно сразу не меньше половины всей суммы. И цены на текущие расходы мы с мамой тогда считали только магазинные, а не всегда в магазине есть нужное. Вот Ванюшка недавно болел, так за мясом для него на рынок ходили.

И ещё повезло, что у меня только два года платное обучение, хотя тоже непросто. Тем, кто сейчас семилетку заканчивает, будет труднее. Три года выкладывать по 150 руб. – это не шутки.

Сейчас папе ботинки нужны на осень, а они 140 рублей стоят. И меня уже мучает совесть, что в сентябре за десятый класс платить, а я сама ничего не зарабатываю. Может, на лето наняться на работу куда-нибудь? Может, в санаторий – убираться? Я, правда, терпеть не могу уборку дома, а там ещё и больные… но надо подумать. Ну вот отдохну до конца июня и пока поспрашиваю, а там, с июля, можно бы и поработать. Хоть что-то получу за два месяца.

18 июня

Сегодня гуляли с девчонками по городу и вспоминали, как в прошлом году участвовали в городском соревновании на лучшее озеленение дворов. Мы тогда соперничали не только с соседними дворами, но и друг с другом – ведь в разных кварталах живём. Все так гордились своими посадками, хвастались! Управдомы получали в Зелентресте[10] саженцы деревьев и кустов и выдавали жителям. А цветы люди сами находили: из семян выращивали, в частном секторе у знакомых, у кого садики есть, отсаживали. В нашем дворе женщины такую клумбу соорудили – ступенчатую. Сегодня мы всё это обошли, везде смотрели, что как стало с прошлого года. Весь год бегали друг к другу, но как-то не глядели по сторонам – ну растёт и растёт что-то, а сейчас увидели, какой красивый город стал! Ведь у нас и земля плохая – тонкий слой суглинка, а под ним – ракушечник, и степь вокруг… само ничего не вырастет.

Вообще, призыв, который когда-то во всех газетах печатали, – «Сделаем город в степи садом!» – мы, похоже, и правда исполнили. Красиво стало, зелено! А сколько новых санаториев у нас! Про наш город теперь пишут «Всесоюзная здравница». Дендропарк, что ещё в 36-м году заложили, подрастает. Ещё несколько лет – и там будет густая тень. Машка Топалу сказала: будем там с колясками гулять. Мы смеялись, а она говорит: «Чего смеётесь? Надо, что ли, только о великих стройках мечтать? Я вот мечтаю замуж выйти, детей иметь красивых и умных!» Вообще-то да, у Машки, наверное, дети такие и будут – она вон какая умница, а в классе прямо тихий лидер такой: никогда вперёд не лезет, но к ней прислушиваются. А что, может, она и выйдет замуж сразу после школы – у караимов рано девочек замуж выдают. Только жалко будет, если она просто домохозяйкой станет, с её-то головой.

Достала свои детские дневники. Забавно читать. И почерк у меня там – ужас! И кляксы через страницу, даром что уже в четвёртом классе училась. Тогда бабушка приучала меня дневник писать. Заставляла даже. Говорила: помогает организовать мысли, развивает речь, и когда вечером записываешь события, то обдумываешь день. Мне тогда казалось, что это лишняя работа, я просто подчинялась. Вот и бабушки уже нет, а я год назад вдруг вспомнила детский опыт, взялась писать, и теперь самой нравится. Лет через 10–20 как будет интересно читать… А может, уже через 5 лет это всё будет важной для нас историей или, наоборот, мелкими пустяками.

Я часто вспоминаю бабушку и дедушку, но с папой о них не говорю. Ему и так больно. Они каждый год к нам в гости из своей Тулы приезжали, и мы с папой хотели к ним съездить, как только Ванюшка подрастёт немного, да так и не собрались, а теперь вот… Арестованы. 10 лет без права переписки[11]. Я понимаю: классовая борьба, «долой эксплуататоров» и всякое такое… это, наверное, справедливо… Но они-то не враги советской власти. Ну и что, что дедушка из купцов и до революции свою торговлю имел? Он же всё отдал государству. И жил как все – скромно, и агитацию никакую не вёл против советской власти. А бабушка гимназию закончила и учительские курсы – учительницей была. Её все в округе знали. А теперь вот уже второй год нам о них ничего не известно: ни где они, ни что с ними. Папа хотел написать запрос в тульское НКВД[12], а мама сказала: «Ты что, и нашу семью хочешь угробить?» Вот он теперь и не говорит об этом. Чего-то я не понимаю в этой «справедливости».

21 июня

Многие наши ребята ушли в прошлом году из школы кто куда – те, чьи родители не смогли платить за обучение. Встретила сегодня Славку Пономарёва. Он в железнодорожном училище. Там бесплатно и всего год учиться. Теперь вот заканчивает и станет помощником машиниста (младшим, что ли, он сказал… или старшим?). Будет помогать поезда водить. Жалко, что не получит образования. Учителя говорили, что у него такие художественные способности – ему бы школу закончить и идти в институт. Конечно, я советская девушка и понимаю, что в нашей стране всякий труд почётен и важен, но Славка мог бы стать хорошим художником. Разве Советской стране не нужны талантливые художники? Однако ничего не поделаешь: его родители – простые рабочие на фабрике, и у них кроме Славы ещё маленькие близнецы. Как тут за учёбу платить?

Осталось у меня перед Славкой какое-то чувство вины. Я вот учусь в десятилетке, хотя никакой не талант и вообще не знаю, чего хочу дальше, – вроде как по течению плыву: раз в семье все образованные, то и я должна. А он мечтал живописью заниматься, красоту создавать… и будет паровозы водить. Ну ладно, может, не паровозы, а что-то более новое. Но всё равно это кажется неправильным. И мне неловко было говорить, что я неплохо учусь, общественной работой в школе занимаюсь. На фоне его жизни это как-то несерьёзно.

И ещё мне обидно за Славку. Почему так? Папа говорит, что государству не нужно так много народу с высшим образованием, а нужны рабочие. Но тогда ведь получается несправедливо: высшее образование тоже стало платным, и, значит, на него могут рассчитывать только дети тех, кто больше зарабатывает?! А такие таланты, как Славка Пономарёв, – не могут? Папа после революции получил высшее образование, и профессия ветеринарного врача – очень нужная стране, а нам всё равно трудно за мою учёбу платить. За что же тогда в революцию боролись? Революция ликвидировала социальное неравенство, и у нас все равны, и нет богатых и бедных… и что теперь – всё назад, к неравенству? Но когда я спросила об этом папу, он цыкнул на меня и сказал, чтобы я не задавала дурацких вопросов, мол, взрослая уже – должна понимать, что говорю. Ну, наверное, он прав. Буду думать.

А своё будущее я до сих пор как-то не очень серьёзно представляю. Тётя Лида на днях сказала: «Ветер у тебя в голове, девка, и за что только твои родители платят?» Обидно, но, если по-взрослому разобраться, – она права, наверное. Мне кажется, если я закончу десятилетку, а потом в институт не пойду, мама и папа будут разочарованы. Надеюсь, я за это лето и поработать смогу, и что-то про себя пойму. Впереди последний класс – пора уже. Вот Костя Василиади из десятого класса говорит: он давно решил, кем будет, – врачом, как отец. У них в семье не только отец, но и дед был врачом. Решил – и учился ради этого изо всех сил. В конце лета поедет поступать в институт.

Вчера у 10 класса был выпускной бал, и мы с ними гуляли до самого утра. У них пять человек получили аттестаты с отличием! Кстати, и Костя тоже. Теперь с осени на наш класс станут смотреть с надеждой. Учителя будут говорить что-нибудь воспитательное, вроде «вы старшие, должны быть примером для остальных». А сейчас и выпускники, и мы резвились, как малышня! Пели, болтали, а на рассвете многие ребята посбрасывали нарядные рубашки и брюки и – купаться! Море было тихое-тихое, и солнце из него вставало, будто из зеркала! Плавали, визжали, брызгались на тех, кто на берегу. Столько смеха было! Я не пошла в воду. Как-то неловко – не в купальнике, а в нижнем белье. Но некоторые девчонки рискнули и вслед за ребятами тоже в море полезли. И, кажется, никто не обратил внимания, в чём они купаются. Всем было весело.

Хорошо всё-таки жить у моря! Я люблю наш причудливый город, который состоит из таких разных частей, будто совсем разные города собрали и сложили вместе. И широкий мелководный залив люблю, и лиман, который поражает приезжих тем, что в нём почти невозможно утонуть. Не представляю, как бы я могла отсюда уехать. Но ведь если думать об институте, то уезжать придётся. Надо решить наконец, чего я хочу.

И ещё вопрос, потянем ли мы плату за институт. Там же вообще годовая оплата 300–400 руб. Чуть не вдвое больше нашего месячного бюджета! Слава богу, что это только через год. Может, ещё что-то изменится. Завтра воскресенье, зайду к тёте Лиде посоветоваться насчёт работы. Родителям пока говорить не буду, а то мама станет переживать, что я не отдохну перед десятым классом. Попозже скажу.

Воскресенье

В воскресенье ровно в девять утра (не опаздывать! – велел накануне строгий Маринин папа) Валя вместе со старшим братом Мишей стояли у квартиры Ковальчуков в военном городке. Открыла на звонок Маринка и с порога, не успев поздороваться, стала выкладывать новости.

– Во-первых, мы ни на какой аэродром сегодня не едем. За папой утром рано-рано штабной адъютант примчался – вызывают его куда-то. Папа ничего не сказал, форму надел, собрался и пулей выскочил. Велел радио слушать. А по радио – вообще ничего. Обычные воскресные передачи, даже новостей не передают. А во-вторых, сейчас сказали, что будет важное правительственное сообщение. Но это ещё когда… в двенадцать только… А пока ничего не понятно. Отец запретил нам выходить из дома. Санька надулся и вон в комнате сидит. Ясно только, что мы никуда не едем.

Вышла в прихожую Маринина мама.

«Вот о чём говорят „на ней лица нет“», – подумала Валя. Жена лётчика Ковальчука, красавица Оксана Петровна, нынче походила на тень. Огромные, обычно яркие и улыбчивые карие глаза, казалось, почернели, а смуглое лицо под тёмными косами, уложенными венцом вокруг головы, было не просто бледным – почти серым.

– Тётя Оксана, что случилось?

– Сама не знаю, ребята. Но что-то очень нехорошее. Идите-ка вы домой да скажите родителям, чтобы в двенадцать радио включили.

Миша и Валя простились и помчались домой.

Пока рассказали маме, что узнали у Ковальчуков, пока стали строить новые планы на выходной, пришёл из жилконторы[13] строгий дядька и велел наклеить на окна полоски бумаги, ткани или бинтов. Объяснил как – по диагонали крест-накрест.

– Что, всё-таки война? – упавшим голосом спросила Анна Николаевна.

– Какая война?! Не сейте панику понапрасну! Велено в профилактических целях. Возможно, будут учения или что… откуда я знаю! Сказано – надо делать.

– Гул такой ночью стоял, будто тяжёлые самолёты летели… И – то ли взрывы, то ли что…

– Говорят же: учения! Первый раз, что ли? Вы паникёрские настроения не разводите, не то доложу куда следует.

Дядька ушёл, а Анна Николаевна взяла свежую утреннюю газету. Пробежала глазами новости: в орденоносном совхозе «Красный» досрочно выполнили полугодовой план, в понедельник воспитанники евпаторийского детдома для испанских детей[14] идут в поход по Крыму, для лучших работников предприятий и здравниц города организована поездка на родину товарища Сталина в Го́ри – выезд 24 июня; в кинотеатре идёт детский звуковой художественный фильм «Белеет парус одинокий»; в курортном парке начинается запись на курс «Западно-Европейские танцы»…[15] Ни о каких учениях ничего не сообщалось.

– Ну что ж, ребята, давайте сейчас окнами займёмся. Завтра рабочий день – некогда будет.

Анна Николаевна взялась готовить клейстер, Валя с Мишей, вздохнув, что выходной пройдёт за скучным делом, взяли кипу старых газет и сели резать их на полосы.

«Вот вам и воскресенье… – думала девочка. – Столько всего планировали, а теперь непонятно что… и папа на работе. Закончим с окнами – к бабушке с дедушкой, что ли, съездить». Раньше они жили все вместе: бабушка, дедушка, папа, мама и Валя с Мишкой. Но когда дедушка, паровозный мастер, вышел на пенсию, папины родители перебрались в посёлок под Севастополем – на родину бабушки. Валя любила к ним ездить, и с недавних пор её стали отпускать туда одну. Путешествие на небольшом теплоходике занимало пару часов, а на пристани её встречал дедушка. У них всегда было интересно. Бабушка работала в поселковой библиотеке, дедушка хозяйничал дома и на досуге мастерил игрушки для окрестных ребят. Сейчас, в каникулы, Валя могла остаться там с ночёвкой и вернуться через день-два. Всё это она обдумывала, занимаясь нудной нарезкой полосок, но с мамой решила пока не говорить. Вот закончат – тогда и спросит.

Мишка выходил выбросить мусор и сообщил, что на дальнем углу улицы, где репродуктор на столбе, стоит уже целая толпа. Было почти двенадцать, Анна Николаевна включила радио. Но там ничего не происходило. Шла обычная передача, какие-то вести с полей, музыка. Только в 12:15 в комнату ворвался голос. Не диктора новостей – другой.

ГРАЖДАНЕ И ГРАЖДАНКИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА!

Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление.

– Мо́лотов… – полувопросительно и удивлённо сказала мама. Все трое застыли на диване.

С улицы доносился и отдавался эхом между стенами домов тот же голос из репродуктора. Замер трамвай, открыв двери и окна, остановились машины.

Сегодня, в 4 часа утра… без объявления войны германские войска… подвергли бомбёжке. …Житомир, Киев, Севастополь, Каунас… Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий.

На слове «Севастополь» все трое дружно ахнули и тут же затихли снова.