- -
- 100%
- +
Байка 1. Как Генрих Цискаридзе русалку спасал
На горизонте пред Российскою Империей маячил 1990-й год. По традиции вся страна готовилась к этому событию задолго до наступления красивой цифры. Даже в мае судачили о грядущих празднествах, предвкушая имперский размах. Спрятаться от гигантомании Екатерины Третьей можно было разве что в глуши. Так и поступили.
Только представьте себе: чудесная погода, подмосковный лес, дорогие японские автомобили, рождённые для бездорожья. Наши герои, следователь Фёдор Иванов, начальник полицейского отделения Генрих Цискаридзе и адвокат Поль Смуглянский выбрались на охоту. Ушли в прошлое времена «царских загонов», когда погонять дичь собирались сотни участников.
Охота стала занятием камерным, почти семейным, и проходила в кругу близких друзей. Сначала – облачались в камуфляжные костюмы, водонепроницаемые сапоги, надевали перчатки без пальцев. Обильно орошали себя репеллентами, чтобы отогнать гнуса и клеща. Потом – доставали из автомобилей ружья с патронами, порох – и несли всё в сейф. Формальности соблюдены.
– Как уютно в домике лесника! – воскликнул Генрих. – Вот ведь здорово так, где-нибудь в Сибири, всю жизнь провести!
Цискаридзе, безусловно, горячился. Не знала глухая Сибирь подмосковного размаха, где домик лесника больше напоминал крупную гостиницу класса «люкс». Целый особняк с банным комплексом был к их услугам. Огромный обеденный зал с камином, экран во всю стену и видеомагнитофон с самыми свежими фильмами, финская парная и русская баня. Гостей ожидала купель, а уставший охотник мог отдохнуть на кровати с ортопедическим матрасом и электрическим массажем.
– Так бы всю жизнь тут и провёл! – продолжал Генрих нахваливать нехитрый быт, по его мнению – селянский. – В этом лесу, пил бы воду из ручья… А где же прислуга?
На этих словах будто из ниоткуда возник распорядитель, одетый в некое подобие бурки. Его, как и кухаря, как и банщика, как и охрану, выписали из Москвы. Подъехали остальные члены их небольшого охотничьего клуба. Набралась приличная компания – десять человек, сплошь люди уважаемые. Дворяне. Столовая ломилась от отборных кушаний. Выпили по первой – в ходу была самогонка на кедровом орехе.
– А в лес когда пойдём? – в недоумении спрашивал Эдуард Петров, имперский судья. Его сюда позвали впервые.
– Зачем? – искренне удивился Поль.
– Как зачем? Постреляем!
– Кто же на охоте стреляет? – примирительно сказал Фёдор. – Давайте уже поедим, как следует.
В тот раз ружья даже не зарядили. Расположились уютно в домике охотника, включив хорошую музыку. Она играла на фоне. Выпили по второй, раскраснелись, начали робко хохотать. Тем временем подали уху. Здесь, в лесу, позабыли поднять рюмку за Императрицу. Никто не горевал по этому поводу. После третьей начались байки.
– А расскажите тот случай в Крыму! – вдруг попросил Поль. – Вы уж два раза начинали, да так и не кончили.
– Ну нет… – усмехнулся Генрих. – Не заставите!
Фёдор понимал, что речь пойдёт про русалку. Он слышал эту байку единожды, но в силу своего состояния не запомнил деталей. Вроде как, речь шла о сексе на пляже. Или нет.
– Просим, просим! – принялся хлопать в ладоши Эдуард.
– Да за такое надо выпить! – прокричал ещё один член их закрытого клуба.
Так и поступили. Все мужчины хлопали в ладоши, позвали даже кухаря и распорядителя. Гул стоял такой, что звери приняли его за надвигающуюся бурю и устремились в чащу. Генрих для вида ещё немного повозмущался.
– Ладно, – картинно сдался Цискаридзе. – Слушайте про русалку. Только сперва – выпьем.
Наполнили рюмки. Чокнулись. Чудесная самогонка! Прозрачная, как слеза. Мягкая, будто перина. Не пьёшь, а дышишь!
– Был я молодой и худой, – начал Генрих. – Вот как Феденька.
– Это я худой? – возмутился Иванов. Конечно, в отличие от всех присутствующих он был строен, но не той болезненной худобой. Широкие плечи, накачанные бёдра, символический живот.
– Служил я в Судаке, – продолжал Цискаридзе, не обращая внимания на протесты следователя. – А там база – огромная. Ну, знаете ли, Черноморский флот, форпост на пути османов… Был я молодой и худой. Мы стояли шестой месяц, думая об родине. Армейская рутина, день за три. В ночи, совершая обход вдоль береговой линии, слышу – всплеск. И шум, будто некто пытается окопаться. Ну, думаю, лазутчики. От страха выронил фонарь – он разбился.
– Страшно-то как! – прошептал Поль.
– А ты выпей! – хохотнул Эдуард.
Так и поступили.
– Так вот, – Генрих не терял надежды рассказать свою байку до конца. – Дрожащими руками беру ружье. Вот так.
Генрих поднялся, прошёл к углу зала и взял со стола бильярдный кий, обхватив его своими толстыми пальцами. Разумеется, после шестой рюмки настоящее ружьё лучше в руки не брать. А у Цискаридзе оно модное, с прицелом, с тепловизором…
– Вдруг из-за туч на секунду показалась луна. Гляжу – русалка! Кожа белая, волосы длинные, чёрные. И сама, знаете ли, крупная. Эдакая, русская русалка, с мощным тылом. А темень стоит… Плачет, значится. Лежит на берегу и плачет.
Генрих сделал театральную паузу. Мужчины вспомнили, что стол ломится от закусок. Тут же в их бездонные желудки отправились рулетики из свинины с черносливом, тарталетки с лисичками, блинчики с осестром. Внесли горячее.
– Итак, русалка… – продолжил Цискаридзе.
– Русалка! – буркнул Эдуард. Он слышал эту байку впервые. – А леший не пытался за периметр проникнуть?
– Ты дальше слушай, – оборвал его Цискаридзе. – Крадусь. Подхожу. Щупаю. Темно. Волосы, значит, длинные, все в морской воде, спутались. А кожа – гладенькая. И плачет. Ну, думаю, конец русалке. Умирает она, значит. А мы женщин-то не знали уже полгода! Злобный у нас был старшина, не отпускал в дом терпимости. Да и денег особо не имели.
Повисла тишина. Генрих, который вынужден был использовать рот для байки, истолковал эту паузу в свою пользу. Он тут же отрезал толстый кусок от стейка из благородного оленя, обильно приправил его русским хреном – и бросил в бездонную глотку. Запил морсом.
– Хорошо! – выдохнул он. – Так вот. Я и думаю: чем русалка не женщина? Изнываю от голода любовного, значит. Повторюсь, в дом терпимости нас не пускали. Мало ли, мол, насморк французский принесёте?
– Мало ли? – поддакнул Поль.
– А голосок у русалочки такой красивый, – говорил Генрих. – Тоненький, слезливый, будто просит о ласке. Тут же во мне мужские желания и взыграли на всю катушку, знаете ли.
– Действительно, – вставил Поль. – На безрыбье и жопа ананас.
Никто не понял эту шутку. Никто не рассмеялся.
– Стал я думать… – продолжал свой рассказ Генрих. – А как её – того? В темноте, значит, пытаюсь понять… И так, и эдак. И с фронта зайти, и с тыла. Темно, хоть глаз коли. А фонарь я разбил. И тут…
– Господа! – произнес распорядитель. – Будете ль вы собираться на посты или велеть топить баню?
– Баню! – вскричали разгорячённые мужики.
– А к баням звать ли…
– Фей? – уточнил Фёдор. – Ежели санитарные билеты у них имеются, то всенепременно…
– Обожаете, господин полицейский! – картинно обиделся распорядитель. – Такие феи, что мигом все ваши желания исполнят!
Вновь наполнили рюмки. Пошли разговоры за жизнь. Цискаридзе похвастался, что раскрываемость преступлений в его отделе стремится к заветной сотне процентов. До дела дважды убитой оставалось чуть больше месяца… Фёдор рассказал Полю, что освоил совершенно новые методы допроса. Благодаря особой тактике он научился буквально проникать в мысли подследственных.
– И теперь у вас никаких шансов обмануть суд и присяжных, – хохотнул Иванов.
– Это мы ещё поглядим! – горячился Поль.
Мужчины разбились на группы по интересам. Кто-то даже примерялся к бильярду, а кто-то – читал вслух названия видеофильмов. Были разные.
– Так что с русалкой? – не выдержал Эдуард. Ему не терпелось отправиться в бани. Тело требовало пара, а душа – развлечений.
– Так вот! – сказал Генрих. – Вдруг – включается свет. Прожектор, значит зажгли. Ибо я не отзывался на позывные. И тут лежит… Дельфин! Самочка, юная совсем В сетях запуталась. Именно их я в темноте принял за волосы. Они накрутились на голове нашей красавицы. Ну я штаны незаметно и застегнул. Хорошо, что от теории к практике перейти не успел!
Смех. Гогот. Все хлопали по плечу Генриха. Вот ведь байка! А под самогоночку как зашла, как зашла! Но вдруг… Раздался возглас недовольства. Эдуард нервничал. Эдуард быковал! Императорский судья вдруг посчитал, что Её Величества полицейский его обманывает.
– Минуточку! – крикнул судья. – Не бывает так! Не бывает такого.
И – ударил кулаком по столу. Кушанья взлетели в воздух. Хорошо, что ружья в сейфе! Ключ был у Феди Иванова: он пьянел медленнее всех.
– А я ждал, ждал этого вопроса! – просиял Генрих. – У меня и доказательства имеются. Как вы пишете в своих приговорах, господин судья – неопровержимые улики.
Полицейский снял один из значков, которые всегда брал на охоту, и протянул Эдуарду. Тот сощурился и растерянным голосом прочитал вслух:
– За спасение афалины…
И Цискаридзе вспомнил, как в ту ночь он вместе с десятком военных копал непослушный песок на берегу. Поливал дельфина водой, чтобы самочка не отдала богу душу раньше времени. Как спустя три часа непрерывной работы удалось выпроводить лазутчика в родные просторы. И об этом забавном случае написали в газетах. Правда, о своём порыве попробовать млекопитающее на вкус Генрих никому не рассказывал.
Отправились в бани. Ну а что было там, дорогой читатель, предмет отдельного разговора. Прибережём эту историю на другой раз. В тот вечер ни один зверёк в Подмосковном лесу не пострадал. Разве что, перебравшего Эдуарда желала навестить белочка – но обошлось. Распорядитель вовремя снабдил его нужными таблетками, что усиливают функцию печени.
А мораль? Держите фонарь крепко, дабы тот не выпал и не стал причиной досадной ошибки и на службе, и в быту. Выпьем, господа!
Байка 2. Пли! Часть 1
Май 1989-го года в Москве был чудесен. Расцвела сирень. В такие дни действительно хотелось жить. Вслед за зимою без объявления войны наступило лето: с ларями мороженщиков, поцелуями у мостовой, отдыхом у набережной. Женщины и мужчины сбросили с себя одежды и жадно поглощали первые жаркие солнечные лучи.
Огромные машины ежечасно поливали асфальт, дабы тот не оплавился, и после них воздух был наполнен влажностью и прохладой. Фёдор и Генрих отказались от автомобиля и решились на прогулку. Они проследовали с пол версты до их любимого ресторана с поэтическим названием – «Республика». Кители были сменены на великолепные костюмы. Белые рубашки, аккуратные запонки, вместо галстуков – шёлковые платки.
– Какая выдающаяся погода, – сказал Генрих Цискаридзе, начальник Её Величества Центрального полицейского управления.
– Прекрасная, – согласился Фёдор Иванов, старший следователь, его подчинённый и близкий друг.
– Давеча анекдот был, – говорил начальник. Он был полноват, но не лишён обаяния. – Меня навестил некто Чтец Лопов – сие есть его псевдоним. Документалист, и, как у них модно именоваться – расследователь. Эксперт по общественным отношениям нашего государства. Лопов.
– Вот ведь, люди творческие, – усмехнулся Фёдор. – Рас-следователь, два-следователь.
– Отличный каламбур. Этот замечательный господин готовит документальный фильм, – продолжал Генрих. – О событиях 1979-года. Он… Фёдор, ты слушаешь?
Следователь отчего-то сжал зубы. Чудесная погода поздней весны уже не действовала на него столь умиротворяющим образом. Женщины, что загорали в белье, показались вульгарными. Мужчины – полными и неопрятными. Мороженщик – гадом. В миг настроение испортилось.
Он сразу понял, о каких событиях идёт речь. Ну разумеется! Впрочем, не стоило рушить пятничный вечер. Не так часто они выбирались в «Республику», чтобы выпить прекрасного коньяка и закусить его великолепнейшим шашлыком. Такой, что даёт сок от лёгкого нажатия. Да с сальцем, мм…
– Так вот, – продолжал Генрих. – Сей три-следователь. Можешь ли себе представить… От моей незначительной шутки об коммунистах сей господин разошёлся – не на шутку. Видишь, я тоже в каламбуры играть умею. Так вот, господин кричал, рвал на себе рубаху. Ей богу, я собирался дежурных звать! Выгнал его к чёртовой бабушке… Чтец Жопов!
Цискаридзе расхохотался. К Фёдору возвращалось хорошее настроение. От ходьбы под тёплым солнцем в пиджаках джентльмены немного взопрели. На территорию «Республики» так просто было не пройти. Всех посторонних охранники сей же час мягко выпроваживали за периметр.
Услужливый метрдотель буквально бросился к ним на перерез, неся в руках бокалы с прохладным шампанским. Узнал постоянных гостей, потомственных дворян, да с безупречной репутацией. Выпили приветственную, пожали метрдотелю холёную руку. Прошли к столам. Воздух наполнял аромат шашлыка: запах весны, запах жизни.
– Могу ли я спросить тебя, Федя, – сказал Генрих, когда они шли к своим местам. – Почему у тебя всегда так лицо меняется? Когда я вспоминаю про 1979-й?
Иванов против силы улыбнулся. Начальнику не понять. Как и Чтецу. Как и большинству его друзей и товарищей. Следователь пожал плечами и осмотрелся. Шикарный ресторан. Прекрасный вечер. Дамы в вечерних платьях смотрят на его модные усы. Взгляды некоторых из них весьма многообещающи. И голодны. Сей голод не утолит ни коньяком, ни шашлыком. Жажда любви.
– Ну-с, к столу! – скомандовал Цискаридзе.
Они проводили пятничный вечер узким кругом. За одним столом собрались полицейские, а ещё – имперский судья Эдуард Петров и преуспевающий адвокат Поль Смуглянский. Не просто дворяне, а отборнейшие аристократы. Именно на таких зиждилось благополучие Империи. Они широким жестом простили свои друзьям опоздание, благо, скучать не пришлось. Судья уже наворачивал свою любимую рульку, а Поль – аккуратнейшим образом разделывал запечённую утку.
– Какие гости! – воскликнул адвокат, поднимаясь из-за стола. – Отрада очей моих!
Судья лишь сдержанно кивнул и пожал руки, не вставая. В негласной иерархии чинов и званий он располагался выше всех.
«Вот ведь, какой хирург, – поражался Фёдор, глядя на результат разделки утки. – Косточки отдельно, кожа – отдельно. Ни капельки жира на льняном пиджаке. Не адвокат, а патологоанатом».
Присели. Фёдору и Генриху подали закуски. Рулетики из красной рыбы с нежнейшим сыром. Грибы, фаршированные итальянской колбасой и спаржей. Тончайшие японские блинчики. После прибыл коньяк в запотевшем графине. Первый тост говорил Цискаридзе по праву старшего по возрасту, по праву лидера.
– Дорогие друзья, – сказал он торжественно. – Сегодня, прогуливаясь по проспекту с моим верным товарищем и подчинённым – но больше товарищем Феденькой, мы вспомнили 1979-й год… Да-да, те самые события. Когда страну вероломно пытались бросить через голову и положить на лопатку. Я хочу сказать, что Россия выстоит. Россия сдюжит. И наша славная Империя под мудрым руководством Екатерины Третьей, многие ей лета, воссияет ещё ярче, ещё жарче!
Раздались аплодисменты с соседних столиков. Генрих смущённо кивнул. Чокнулись. Выпили до дна и стоя – так полагалось, всё же, за Императрицу. Но увы, аппетит Фёдора был безнадёжно испорчен. Даже симпатичные женщины, что улыбались следователю, не могли улучшить его настроение. Иванов пытался переключить свои мысли. Погружался в музыку струнного квартета, что так приятно услаждала слух. Внимал байкам Эдуарда о судейской жизни.
– Значит, приводят ко мне, – говорил он. – Вор, ворюга, клейма негде ставить. Десяток судимостей, господа! Читает прокурор заключение, а подсудимый – ни в какую. Не я, говорит, кошелёк украл. А – повторюсь – клейма ставить негде. Но не он.
– Не он? – спросил Поль. – Но вы ведь выслушали доводы сего подданного о его невиновности?
– Да погоди ты, – нетерпеливо махнул рукой судья. – Говорит, к даме подходил, за задницу, пардон, трогал, понравилась. Видная задница. А кошелёк – не воровал. А я говорю – опишите женщину. Опишите! Что понравилось – опишите.
Все улыбнулись, нетерпеливо ожидая комедийную развязку.
– Молчит, – продолжал судья. – Мямлит что-то, а про бюст – ни слова. А ведь это особая примета! Ибо у ней молочные железы – верите ли вы? – седьмого размера! Седьмого! Ну просто дыньки, ммм… А всё почему?
– Почему? – спросил смущённый Поль.
– Он по сторонам смотрел, – объяснил Эдуард. – Дабы его действия не были обнаружены. Карманник! На бюст – ноль внимания. Ибо жертва ничего не заподозрила…
Мужчины похлопали, удивившись проницательности опытного судьи. Но адвокат не отступал:
– А вы – откуда знали про её… Бюст?
– Сие было отражено в полицейском отчёте, – произнёс Эдуард, уже успев поднести ко рту кусочек заливного. – Ибо пройти мимо такой достопримечательности было решительно невозможно! Ежели ты не на работе, разумеется.
Вновь смех. Все вчетвером они были большими любителями женщин. Несмотря на то, что каждый имел супругу – за исключением Фёдора. Он был самым молодым. Холостяцкий быт его не тяготил.
– Созрел тост, – произнёс судья. – Вы, дорогой офицер, вспомнили и 79-й, и Империю. Так выпьем же за человека, что с оружием в руках стоял на защите нашего государства! Выпьем за того, кто не испугался, не дрогнул – и стрелял!
Фёдор тут же дёрнулся. Этот тост застал его врасплох. Сколько лет он пытался забыть эту историю! Но нет, всегда найдётся доброжелатель, который напомнит всё в мельчайших подробностях.
– Выпьем за человека, который не просто стоял за страну, а стрелял за державу, – сказал судья.
Сохранять самообладание Фёдору становилось всё сложнее и сложнее. Он улыбнулся сквозь силу, но пить рюмку не стал. Даже женщины за соседним столиком боле не казались такими приятными.
*
Август 1979-го года. Погода стояла жаркая, а в один день в сетипо ошибке подали загрязнённую воду. Пить её было невозможно – смердела жидкость знатно. Даже не болотом, а настоящей канализацией. На всех улицах Москвы выстроились огромные очереди к водовозам, колодцам, скважинам. Наполняли всякую тару: и бутылки, и банки, и тазы. Наполняли и катили на тележках, тащили волоком по земле.
В воздухе витало напряжение. Давеча работники «Автомобильного московского общества» устроили забастовку, требуя вернуть пенсии. Ещё с тридцатых годов всякому сотруднику предприятия, отработавшему десятилетие, полагалась финансовая поддержка на старость лет.
Совсем копейки: рублей около тридцати. Эдмонд Рябушкин, унаследовавший завод, эту привилегию решил отменить. Подсчитав количество рабочих, что уже не приносили пользы предприятию, но и отказывались умирать, он пришёл в ужас от «необоснованных трат». Чем совершил стратегическую ошибку, ибо против него ополчились все сотрудники: и бывшие, и нынешние, и даже будущие.
– Мы требуем пенсионную гарантию! – скандировали работники.
Выступление Рябушкиным было проигнорировано. К московским автомобилистам неожиданно присоединились мытищинские трактористы. Тем пенсии не платили никогда, но они посчитали это хорошей идеей. Затем – подольские сталевары. А после идея гарантированной пенсии и политической свободы принялась блуждать по России. Тут и там проходили демонстрации: разумеется, несогласованные, но на удивление мирные.
Фёдор в тот год только сменил военную форму на китель полицейского стажёра. Двухлетняя служба в рядах Имперской армии – священный долг всякого подданного, особенно дворянина. К счастью для Иванова, даже мощнейшая муштра не сказалась на его остром аналитическом уме и желании служить закону. Он получил назначение в полицейский отдел и был прикомандирован к опытнейшему следователю – Ване Драгуну.
– Вот что, Фёдор, – сказал он. – Есть у меня поручение, вполне тебе по силам. Проезд по Златоглавой, как тебе известно, затруднён. Однако, истекают сроки расследования в отношении Гринёва. Помнишь такого? Тот, что свою жёнушку вместе с её полюбовником зарезал. Как казак капусту порубил.
Стол Драгуна был завален папками. Он умудрялся расследовать по десять дел одновременно, всё держа в памяти. Иванов ему в этом отношении уступал и немного завидовал. Что за Гринёв? Какой ещё полюбовник? Причём тут капуста? Но стажёр Федя на всякий случай кивнул.
– Отправляйся в Бутырку, – напутствовал Драгун. – Ознакомь нашего героя с обвинительным заключением. Допроси ещё раз, а лучше – оформи отказ от дачи показаний. Справишься?
Молодой Федя ещё не вырастил свои фирменные усы. На лбу его не было глубокой морщины, а глаза полнились особым оптимизмом, что доступен только юности. Была пятница. Протестующие вышли на улицы, перекрыли дороги. Сколько их тут было? Новый китель сидел безобразно, но Иванов ещё не научился требовать от казённых портных аккуратности.
– Гляди-ка, лягавый шагает! – крикнул кто-то в спину.
Фёдор обернулся и посмотрел на острослова, не мигая. Тот стушевался. Тогда Фёдор развернулся и продолжить свой путь. Иванов не боялся толпы. Он был самонадеян и наивен. А требования, тем временем, уже касались отнюдь не только пенсий и зарплат. Метро ходило без задержек, поэтому попасть в Бутырку труда не составляло.
– Земли! – скандировала толпа.
– Воды! – кричали люди, собравшиеся у водовоза.
– Свободы! –доносилось откуда-то сверху.
Империя бурлила. Давеча Её Величества особый полицейский отдел задержал смутьянов, которые требовали немедля приступить к реформе управления. Одиннадцать человек были заключены под стражу. И лозунги толпы уже не отличались миролюбием. Во время езды в вагоне, Фёдор достал свой блокнот и карандашик. Он сочинял стихи. Настоящие! Именно в вагоне его часто настигало вдохновение. Он улыбнулся и начал писать…
Вся жизнь моя – ценою меди,
И даже целая душа,
Не стоит битого гроша,
Что драма мне? Давай комедий!
*
– Федя! – вскричал захмелевший Генрих. – Федя, ты что, спишь?
Начальник уже был изрядно пьян. В такие моменты полицейский был готов к самым отвязным приключениям. В их компании его вернейшим компаньоном являлся именно Иванов. Несмотря на разницу в возрасте и в званиях, несмотря на субординацию. Они оба обожали охотку, рыбалку и… женщин.
– Я требую немедля приступить к танцам! – продолжал Цискаридзе. – Ты у нас самый молодой и обаятельный. Ты просто обязан выбрать самых приятных, самых свободных женщин. Я жажду танцев, Феденька!
Иванов улыбнулся. Знакомиться с прекрасным полом у него действительно получалось неплохо. Его излюбленный приём – прочитать стихи. Знал он их немало: Лермонтов, Пушкин, Блок. Ежели женщине не нравилась поэзия, то душа её черства и непробиваема. На таких время тратить не стоили. А ежели нравилась, после нескольких трогательных строк она – вся твоя.
Иванов встал и вышел на охоту. Пред ним возникли две русские красавицы: брюнетка и блондинка. Обе – аккуратные, точёные русские женщины. Выразительные черты лица, уверенность, грация. Фёдору сразу же приглянулась брюнетка: она бросала в его сторону лукавые взгляды. Он подошёл к ним с улыбкой и произнёс со всей возможною галантностью:
– Милые дамы! У меня есть ощущение, что мы с вами знакомы. Смею ли я пожелать вам приятного вечера?
– Не припоминаю нашего знакомства, сударь, – взяла на себя инициативу брюнетка. – Но это не беда. Почему бы нам не устранить сию оплошность?
Они назвали свои имена, которые тут же вылетели у Фёдора из головы. Он сказал, что за знакомство необходимо выпить, и вот услужливый, но неопытный официант уже нёс им шампанское в ведёрке со льдом. Походкой льва, вобрав в себя большую часть огромного пуза, приблизился Цискаридзе.
– Добрый вечер, милые барышни, – произнёс он. – Белый цвет – цвет невинности, начала, добрых помыслов. Разве нет, дорогой мой Феденька? Белый – мой любимый цвет. Белый.
Фёдор кивнул. У официанта всё никак не получалось открыть бутылку. Иванов аккуратно принял её из чужих рук – и мигом извлёк пробку. Раздался хлопок.
– Какой выстрел! – обрадовалась брюнетка. – Гусаркий! И пена, пена…
Она подставила свой бокал, наполнила его пеной – и аккуратно слизала её с краёв. Лукаво улыбнулась. Иванов понял: вечер обещал быть интересным.
*
Бутырский тюремный замок. Каким-то неведомым образом всей Белокаменной стало известно, что смутьянов, задержанных накануне, доставили именно сюда. Демонстранты стекались отовсюду. Ближайшая станция метро оказалась закрытой, пришлось проделать немалый путь до пункта назначения. Фёдор прошёл мимо толпы – пока она ещё была редкой, постучал кулаком в металлическую дверь. Дежурный сей же момент отодвинул засов от смотрового окна, поглядел на визитёра.