Саморазвитие по Толстому. Жизненные уроки из 11 произведений русских классиков

Viv Groskop

Anna Karenina Fix. Life Lessons from Russian Literature

© Viv Groskop, 2017

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

© Автор изображения на обложке – Erik Linton

© ООО «Индивидуум Принт», 2019

Предисловие к русскому изданию

Выход этой книги в России – и по-русски – огромная радость и честь для меня. Хотя слава богу, что переводить ее пришлось не мне. Это заняло бы у меня лет тридцать семь, и я сделала бы такое количество ошибок, что вы вообще вряд ли бы что-нибудь из нее поняли. Даже слово «Толстой» я могла бы написать с ошибками, а уж в падежных окончаниях наверняка бы запуталась. (Зачем вы только придумали все эти падежные окончания?) В этимологии слова «самогон» я бы ошиблась совершенно точно. (Я уверена, потому что именно это и сделала в первом английском издании книги. Я всегда считала, что «самогон» происходит от «сам огонь» – от чего же еще он мог произойти? На самом деле, конечно, имеется в виду, что его гонят в домашних условиях. Ошибка была исправлена. Но я все равно продолжаю воспринимать самогон как «сам огонь». Так веселее.)

Так вот. Эта книга – история моего романа с русскими словами и русскими людьми. История любви такой же яркой, как сам огонь. Мне ужасно приятно, что любой русский читатель этой книги будет знать как минимум, что где-то там есть множество иностранцев, любящих русскую литературу и культуру. Эта любовь столь сильна, что больше всего мы мечтаем услышать в свой адрес, что у нас русская душа. Пожалуйста, не забудьте мне это сказать, если мы когда-нибудь встретимся.

Когда ты любишь что-то, тебе не принадлежащее, то в пылу страсти можешь многое понимать неправильно. Я уверена, что некоторые места в этой книге заставят русского читателя нахмуриться и подумать: «Что за ерунду пишет эта сумасшедшая англичанка? Анна Ахматова была совершенно не такой. И к чему она рассказывает эту историю про вареное яйцо? Что, черт возьми, она хочет этим проиллюстрировать?» Да, я наделала ошибок. Да, с какими-то из моих слов вы вполне можете не согласиться. Какие-то произведения я вообще могла не понять. Но надеюсь, что вам будет ясно одно: я сделала все это с любовью. С огромной любовью. Поэтому простите мне то, что покажется вам бредом сумасшедшей иностранки. (Хотя глупо отрицать: вся эта книга была написана сумасшедшей иностранкой, которая думает, что «самогон» означает «сам огонь», и утверждала это на протяжении многих лет. «Слушайте, а вы знаете, что русские называют изготовленную дома водку „сам огонь“? Круто, правда?»)

Я знаю, что мое представление о «русскости» – фикция, существующая только у меня в голове. Я жила в России (в Москве и Санкт-Петербурге). Я выучила русский язык (только не задавайте мне вопросов о предложном падеже, пожалуйста). У меня много русских друзей. Я изучала русскую культуру на протяжении многих лет. Но я никогда не стану русской и никогда не смогу воспринимать русскую литературу так, как ее может воспринимать русский читатель. В этом, с моей точки зрения, и заключается смысл «Саморазвития по Толстому»: это окно в русскую культуру в представлении чужака. Моя книга – свидетельство как минимум мощи этой культуры. Если уж я – человек, который даже не может с достаточной степенью убедительности продемонстрировать разницу в произношении твердого и мягкого «л» (зачем вы только придумали это твердое и мягкое «л»?), – смогла извлечь из нее столь многое, то какая же это потрясающе богатая и волшебная культура!

Я хотела стать писателем для того, чтобы не чувствовать себя таким одиноким человеком. Рассказывая свои истории, излагая свои мысли, мы становимся частью чего-то большего. Когда мы читаем написанное кем-то другим и думаем: «О, и я тоже так думаю», жить становится немного легче. Надеюсь, что русский читатель найдет в этой книге много моментов, которые сокращают расстояние между нами – эмоционально, психологически и географически.

Это кажется мне особенно важным сейчас. Сегодняшний мир полон гнева, страха и неуверенности. Мы часто забываем, что все это свойственно человеческой природе и что Пушкин с Толстым уже писали об этом много лет назад. Эта книга – напоминание не только о том, что все мы ближе друг другу, чем кажется, но и о том, что прошлое ближе к нам, чем мы готовы признать. «Саморазвитие по Толстому» – это ода общечеловеческой мудрости трех столетий русской культуры, мудрости настолько глубокой, что ее можно понять даже в переводе и несколькими веками позже. Это воплощение идеи о том, что, когда мы погружаемся в книгу, нам становятся не нужны национальность и гражданство – потому что мы оказываемся в глобальном сообществе читателей. Наконец, для меня это также возможность публично заявить о том, что я обожаю эскимо – если мы когда-нибудь увидимся, обязательно меня им угостите. Я съем его с огромным удовольствием, пока вы будете рассказывать мне о моей русской душе. Спасибо за внимание.

Введение

Классической называется книга, которую все хвалят и никто не читает.

Враг выпечки, Толстой не был одним из тех невыносимых людей, которые идут по жизни с легкостью, не отягощенные разочарованиями и тревогами. На наше утешение, он постоянно пытался понять, почему жизнь иногда бывает мучительной, даже если не происходит ничего особенно ужасного. Его сопереживание экзистенциальной человеческой боли во многом удивительно, потому что он вел монашеский образ жизни и позволял себе крайне мало удовольствий, а то и вовсе от них отказывался. В отличие от всех нас, ему нечего было стыдиться. Толстой был меньше всего похож на какого-нибудь неразборчивого потребителя пива и пончиков. Он позволял себе немного сладкого пирога только на семейных торжествах, и даже тогда это мог быть только определенный пирог – испеченный женой «анковский», кислый лимонник, названный по фамилии семейного врача. В остальное время он ел простую и не отличающуюся разнообразием пищу. Один из сотрудников музея-усадьбы Л. Н. Толстого в Ясной Поляне не так давно обнаружил рецепты пятнадцати любимых блюд писателя из яиц, которые он ел в строгой очередности. Например, яичница-болтунья с укропом и горох с яйцами. Он не употреблял алкоголь. Он не ел мяса. Но, несмотря на все это, он часто чувствовал себя ужасным человеком.

Наверное, именно этот мучительный образ мыслей привел писателя к созданию «книги полезных советов» задолго до огромной популярности, которую этот жанр завоевал в начале XX века. Она полна вдохновляющих цитат, которые мы теперь привыкли встречать в виде магнитов на холодильниках и в рекламе ретритов для практикующих медитацию. Некоторые из этих высказываний принадлежат самому Толстому:

Мы лишь тогда истинно живем для себя, когда живем для других.

Если богатый человек будет истинно милосерд, он скоро перестанет быть богатым.

Труд не есть добродетель, но неизбежное условие добродетельной жизни.

Остальные изречения принадлежат вдохновлявшим его писателям и мыслителям: Руссо, Плутарху, Паскалю, Эпиктету, Марку Аврелию, Эмерсону, Джону Рескину, Генри Торо и другим; присутствуют также цитаты из Талмуда и Библии. К чести Толстого, «Круг чтения» – труд крайне серьезный и был написан из лучших побуждений. Это успокаивающая, поразительная и часто неожиданно увлекательная книга: «Кто охвачен низменной жаждой телесных наслаждений – этой жаждой, полной отравы, – вокруг того обовьются страдания, подобно вьющейся повилике. – Буддийская мудрость». (По мне, так давайте уже сюда телесные наслаждения, а с повиликой мы потом как-нибудь разберемся.) «Круг чтения», известный также под названием «Мысли мудрых людей» или «Календарь мудрости», содержит по одной странице изречений на каждый день года, которые собирались Толстым на протяжении шестнадцати лет. Ставшее популярным издание увидело свет в 1912 году, через два года после его смерти.

Многие цитаты прямо противоречат основному посылу, продвигаемому сегодняшним движением «личностного развития», которое призывает нас всей душой отдаться искусству любить себя – или, по крайней мере, перестать себя ненавидеть. В «Круге чтения» нас призывают к обратному. Гордыня и любовь к самому себе – зло, а если кого и надо ненавидеть, так это себя. (Это буквальная цитата, и она очень типична для Толстого, которому было неинтересно делать что-либо приятное, простое или веселое.) Толстой предлагает нам радикальную аскезу, при которой похоть особенно опасна, а переедание – грех, потому что означает отсутствие самоуважения. Вот еще несколько цитат. 4 июня: «Благодаря извращению христианства жизнь наша стала хуже языческой». Некоторые из изречений мучительно загадочны. 27 октября: «Свет остается светом, хотя слепой и не видит его». А все, что касается женщин, обычно не предвещает ничего хорошего. 2 июня: «Женщина делает большое дело: рожает детей, но не рожает мыслей, это делает мужчина».

Толстой видел эти изречения как инструкцию по выживанию во времена кризиса и собрание «круга лучших писателей», чьи мысли могут привести к спасению души. Как пишет Роджер Кокрелл, переводчик последнего издания «Круга чтения» на английский, главная цель Толстого состояла в том, чтобы «заставить всех нас не покладая рук стремиться к самосовершенствованию». Не то чтобы я говорю, что Толстой – это бородатая Опра Уинфри. (Ну, в каком-то смысле так и есть. И в любом случае мне приятно представлять их вместе.) Но он инстинктивно мыслил так, как станет крайне популярно мыслить столетием позже. Он был твердо убежден в том, что единственный способ справиться с тяжким грузом современной жизни – найти нужные жизненные уроки и применить их к себе. Моя книга следует тому же стремлению и представляет собой попытку последовать за этой «уинфрианской» стороной Толстого. Он точно был бы за. Пожалуйста, не ешьте слишком много, когда будете ее читать. Ни Опра Уинфри, ни Толстой этого бы не одобрили.

С общепринятой точки зрения русская классика – не то место, где стоит искать рекомендаций, как стать счастливее. Русская литература полна мрачных персонажей в поисках ответа на вопрос о том, как же, черт возьми, они оказались в такой отвратительной ситуации; отчаянно пытаясь найти кого-нибудь, кого можно было бы в этом обвинить, они наконец понимают, что с самого начала были правы: жизнь действительно крайне обременительна и постоянно бесит, и все мы просто ждем смерти. Но они в то же время учат нас, что все можно пережить, а это крайне важно. И что от жизни можно получать удовольствие, и это прекрасно. Толстой, человек своего времени, искал ответы в философии и религиозных текстах; многие же из нас ищут утешение, читая книги о жизни других, будь то художественные или нет. Крылатые выражения в «Круге чтения» полезны, они могут вдохновлять и иногда даже изменять жизни, но по-настоящему людей изменяют великие литературные произведения, демонстрирующие внутреннюю жизнь других и нашу общую человеческую сущность. Эти произведения позволяют нам представить другие версии нас, при этом без необходимости убивать старух («Преступление и наказание»), вести дружескую беседу с Сатаной на скамейке («Мастер и Маргарита») или бросаться под поезд («Анна Каренина»). Предупреждаю: для кого-то в этой книге найдется несколько спойлеров, что, на мой взгляд, вполне простительно, учитывая, что большинство этих произведений увидели свет больше ста лет назад.

Нет ничего удивительного в том, что сам Толстой не использовал в своем собрании полезных советов художественную литературу. Было бы странно ожидать от него признания пользы чтения романов. В конце своей жизни он пережил невероятный духовный кризис и практически отказался от «Анны Карениной» и «Войны и мира» – созданий грешного легкомысленного глупца. Неудивительно, что он обратился к Библии. Но я хотела бы поддержать позицию, противоположную занятой Толстым. Философия и религиозные тексты имеют право на существование. И душеполезные афоризмы древних греков всегда могут нас утешить. Но именно в литературе – в романах, пьесах или поэзии – мы видим настоящих себя. И, что еще более важно, видим, кем мы быть не хотим.

Но сначала я хотела бы сделать важную оговорку. Это не аналитическая работа, не оригинальное исследование и не диссертация по русской литературе. Я не планировала представить на суд читателя новейшую интерпретацию русской литературы. Здесь не будет сносок, хотя я старалась по возможности указывать источники цитат. Эта книга – инструкция по выживанию с помощью подсказок, спрятанных в великой русской классике. Это изучение ответов, которые давали писатели на жизненные вопросы, серьезные и несерьезные. В то же время это признание в любви дорогим моему сердцу книгам, которые в какой-то момент помогли мне найти себя и спасли меня, когда я снова себя потеряла. Кроме того, эта книга о моментах, когда человек ведет себя как идиот, что в моем случае случалось на удивление часто и продолжает случаться вне зависимости от того, насколько старше я становлюсь.

Русская литература достойна куда более многочисленных признаний в любви от полных идиотов. Она слишком долго принадлежала очень умным людям, которые не хотят ее ни с кем делить. Представление о том, что для чтения русской классики нужно принадлежать к тайному обществу избранных, не соответствует действительности. Совершенно не обязательно знать русский язык или планировать его выучить, хотя в моем случае именно помешательство на изучении русского привело меня к этим книгам. Даже историю России знать совсем не обязательно, хотя в процессе чтения вы совершенно точно многое о ней узнаете. И вовсе незачем переживать о том, насколько хорош перевод. Или о том, понимаете ли вы хоть что-нибудь. Или о том, есть ли у вас под боком самовар. Русская литература доступна всем нам.

У меня два диплома по русскому языку, и я потратила огромное количество времени, сочетая железную дисциплину с распитием зубровки, чтобы научиться на нем бегло говорить. Но несмотря на все это, я не эксперт. Эти книги подарили мне радость и надежду, чего я совершенно не ожидала и что продолжает меня бесконечно удивлять: я выросла в доме не из тех, где принято задавать друг другу вопросы типа «А тебе не кажется, что Николаю в „Войне и мире“ лучше было бы жениться на Соне?» (Честно говоря, мне сложно представить себе человека, который захотел бы жить в таком доме.) Главное, что я узнала о русских романах: их не надо бояться. И уж точно не стоит считать их уникально «серьезными» и «академичными», что значит, как все мы знаем, «пыльными» и «скучными».

Пора уже избавить такое чтение от всех сомнений, снобизма и претенциозности. Эта книга – ода искусству чтения как таковому, которое всегда остается делом совершенно личным; она призывает читателя позволить себе читать так, как хочется, не думая о том, что кто-то знает больше и что вы, наверное, неправильно все понимаете. Как бы мы ни понимали эти книги – мы понимаем их правильно. Я заявляю с полной ответственностью: если эти романы пугают вас своими размерами, читайте их по частям. Не бойтесь не закончить роман или вернуться к нему через несколько лет. Читайте медленно и не переживайте о том, что от вас ускользнет какая-то мелочь. Читайте классику в постели, в автобусе, в том месте, которое Владимир Путин назвал бы «сортиром». (Однажды он выступил со знаменитой речью, в которой заверил свой народ в том, что враги России больше нигде не чувствуют себя в безопасности, даже в сортире. Прошу вас, найдите как можно более безопасный сортир, о котором Путин точно не знает, и получите удовольствие от нескольких страниц «Трех сестер».)

Рассматривая трудные моменты жизни на примерах из одиннадцати русских классических произведений, я буду также обращаться к примерам из биографий их авторов. Довольно часто наблюдается несоответствие между тем, к чему они призывают в своих книгах, и тем, что с ними происходило. Классический пример тут – Толстой. Многие из противоречий, нюансов и хитросплетений в «Анне Карениной» и «Войне и мире» можнообъяснить, зная о его последующем духовном кризисе. Когда Толстой писал эти книги, он глубоко сопереживал своим героям, стремясь показать их подлинные жизни и чувства. Впоследствии он стал жалеть, что потратил на них время, и перестал писать такого рода романы. Понимание этого внутреннего конфликта придает его книгам еще более глубокий смысл.

Меня всегда завораживало пространство между жизнью автора, жизнью читателя и самим текстом. Читателя и писателя объединяет то, что и тот, и другой реальны. Они знают, какой сложной может быть жизнь. Они также знают, как трудно передать человеческий опыт точно, живо и достоверно. Однако эти два человека встречаются на странице книги благодаря ее сюжету, истории. История подменяет человеческий опыт, как дублер на съемках фильма. Это мнимость, выдумка. Договор между писателем и читателем предполагает, что писатель должен заставить читателя поверить в выдуманную историю. И именно благодаря такому соглашению эти двое людей мысленно встречаются и «обсуждают» человеческую жизнь. Это удивительный договор, и в русской литературе он имеет особую силу.

Мне интересно, чему могут научить нас эти книги – чтобы нам не нужно было по-настоящему переживать то, что в них описано. Романы дают возможность примерить на себя жизнь других, оценить, простить и понять их. Они показывают нам не только как нужно жить, но и как жить не стоит. Пожалуй, последнее им удается даже лучше. Как отмечали многие критики, первое предложение «Анны Карениной» великолепно написано и врезается в память. Но его содержание не то чтобы подтверждается самим романом: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». В книге нет счастливых семей. Если бы Толстой хотел показать нам счастливую семью, он бы это сделал. Но он поступает иначе. Он показывает нам множество несчастливых семей, у членов которых, по иронии, много общего: неспособность разговаривать друг с другом; постоянные мысли о том, что у кого-то дела обстоят лучше, чем у них; что в их жизни чего-то не хватает. Если Толстой и преподносит нам какой-то урок, то он должен называться так: «Как не следует жить». Часто его романы – не столько пособия по правильной жизни, сколько поучительные истории, предостерегающие от опасных ошибок. Возможно, такие истории более реальны, лучше запоминаются и поэтому полезнее любой книги по саморазвитию.

Поскольку жизнь – сложная штука и русская литература тоже непроста, некоторые из одиннадцати произведений, о которых пойдет речь, исключительны. Часть из них сложно назвать романами. «Евгений Онегин» Пушкина – это роман в стихах; «Реквием» Ахматовой – поэма из десяти стихов; «Три сестры» Чехова – пьеса, как и «Месяц в деревне» Тургенева. Гоголь утверждал, что «Мертвые души» – это эпическая поэма (на самом деле нет – это, со всей очевидностью, роман). Итак, моя книга в основном рассказывает о вымышленных мирах, но точнее будет сказать, что она о классических произведениях своего времени и о том, что они могут рассказать нам о жизни – на все времена.

В этом перечне могли оказаться и другие книги. Но мне пришлось отказаться от многих великих произведений («Братьев Карамазовых» Достоевского, «Героя нашего времени» Лермонтова, поэзии Марины Цветаевой), чтобы эта книга не сравнялась по объему с «Войной и миром». Приношу свои извинения русофилам, чьи любимые шедевры здесь не представлены. Одной из книг, которые я очень хотела сюда включить, была «Шинель» Гоголя. На мой взгляд, сюжет этого рассказа представляет собой краткое содержание всей русской литературы. В нем идет речь о мелком чиновнике, который откладывает деньги, чтобы купить шинель. Он копит нужную сумму на протяжении долгого времени. Очень долгого времени. В день, когда он наконец становится счастливым обладателем шинели, ее у него крадут. Вскоре после этого он заболевает и умирает. Это типичный для русской литературы жизненный урок.

Я вас предупредила.

1. Как найти настоящего себя:

«Анна Каренина» Льва Толстого

(Или «Не стоит бросаться под поезд»)

Все разнообразие, вся прелесть, вся красота жизни слагается из тени и света[1].

«Анна Каренина» попалась мне в руки, когда я была подростком. Это событие совпало с тем периодом моей жизни, когда я все отчаяннее хотела узнать о своих корнях. Не помню ни одного момента в детстве, когда моя фамилия не казалась бы мне крайне странной, непонятной и в конечном счете необъяснимой. Узнавать о людях со столь же удивительными именами и фамилиями было для меня большим облегчением. Меня никогда не смущали странные имена в русской литературе. Это было мне знакомо. Я чувствовала солидарность с ними. Не пугало меня и то, что я не могла с уверенностью произнести их вслух, потому что выросла, не зная никакого языка кроме английского. Однако я достаточно пожила с непроизносимым именем; я понимала, что это не так уж важно, даже если кому-то казалось иначе. «Вив Гроскоп. Что за странное имя?»

Я выросла в Сомерсете на юго-западе Англии, в семье, которая считает себя совершенно обычной, нормальной и британской. Абсолютно точно британской. Я неоднократно слышала это в детстве. История нашей семьи не содержала ни намека на иностранное происхождение. Мой дед родился в Барри на юге Уэльса. Бабушка – в Манчестере. Отец – из Лондона, а мать и вся ее семья – из Северной Ирландии. Никто не родился за границей. Я ведь уже говорила, что иностранцев в нашей семье не было? Прадед и прабабка с материнской стороны были из Северной Ирландии, а с отцовской – родились в Уэльсе или на севере Англии. Маленькой девочкой я встречалась с некоторыми из них. Иностранцев среди них не было. Как видите, я достаточно убедительно, на мой взгляд, доказала, что никаких иностранцев в нашей семье отродясь не было.

Все, что мы делали, было очень британским. Или английским. В разницу между тем и другим лучше не вдаваться. В основном все же британским – мой дед любил при случае подчеркнуть свою валлийскость. Да и маму, родившуюся в графстве Антрим[2], никто не хотел задевать. В детстве я проводила много времени с дедом и бабкой по отцовской линии. Дед, на протяжении тридцати лет державший бакалейную лавку, питал патологическую неприязнь ко всему иностранному, особенно еде. Лазанья, минестроне, чеснок – все это было «заграничной дрянью». В нашем доме любили то, что было предметом обожания владельца бакалейной лавки, предлагавшей широкий ассортимент полуфабрикатов: сухой мусс Angel Delight, заварной крем Bird’s, консервированный горошек. Это было гораздо безопасней заграничной дряни.

Единственным, что не встраивалось в этот образ консервированной, бакалейной, не подвергаемой сомнению британскости, была маленькая незадача с нашей фамилией; для меня это было загадкой – как можно быть такими закоренелыми британцами и носить фамилию Гроскоп. Я очень рано начала понимать, что что-то здесь не так. Еще до того, как узнала, что большинство членов семьи моего деда сменили написание своей фамилии с Groskop на Groscop. Так что кроме нас никого не звали Groskop. Еще одна загадка. Кого вы пытаетесь этим обмануть, думала я про себя, не забывая писать нашу фамилию через «c» на рождественских открытках для пожилых родственников, но каждый раз думая о том, как же все это странно.

Хитрый ход Гроскопов через «с» всегда казался мне совершенно безнадежным. Они сделали из фамилии, звучавшей по-иностранному, но все же доступной для восприятия, фамилию, звучащую по-иностранному и совершенно невероятную. В то время как мы, Гроскопы через «k», носили свой титул со спокойным достоинством – еще бы, мы не продались и не стали Гроскопами через «с»! – но, судя по всему, безо всякого интереса.

У семьи не было разумных версий о происхождении фамилии. Дед иногда был готов поговорить об этом, если зажать его в угол, но все кончалось нашими насмешками над тем, что она «уж точно не немецкая». Во время Второй мировой войны дед служил в Королевских военно-воздушных силах и согласился бы с происхождением своей фамилии из любой точки земного шара, кроме одной – Германии. В скором времени в школе я стала увлекаться языками и быстро поняла, что он был прав: немецкой наша фамилия быть не могла. В этом случае нас звали бы Гросскопф («большеголовые»). А мы были не Гросскопфами. Хорошо хоть так, думала я тогда. В качестве еще одной версии упоминалась Голландия. Но и в этом случае фамилия писалась бы по-другому. Высказывалась даже безумная идея, что мы происходим из Южной Африки – из языка африкаанс, который, как считается, близок нидерландскому. Мне было сложно в это поверить.

Из-за недостатка информации я немного помешалась на происхождении и именах. Когда мне было четыре года, у нас появилась кошка, симпатичная малютка черепахового окраса. Мне разрешили дать ей имя. Я назвала ее Джейн. Она примиряла меня с действительностью, хотя впоследствии я поняла, что это «кошачье» имя столь же мало ей подходило, как мое «человечье» – мне. (Разве кошек зовут Джейн?) На протяжении многих лет я мечтала, чтобы у меня была фамилия Смит. Она казалась мне замечательной, прекрасной фамилией, которую никто никогда не произнесет и не напишет неправильно. И никто никогда не будет спрашивать, откуда я родом.