- -
- 100%
- +
И эта злость на самого себя, острая как лезвие бритвы — стала его единственным оружием. Она вскипела в нëм чëрным ядом, отравляя само поклонение, которое ещё секунду назад казалось ему единственным смыслом.И в этот миг, когда его «я» уже готово было рассыпаться в прах, внутри сработал аварийный клапан.
— Нет… — выдохнул он, и это слово было похоже на выплеск крови из перебитого горла!
Ян рванулся назад, буквально выламывая себя из пространства Её воли, словно выдирая живую кость из сустава! И тишина, в которой он годами копил знания, вдруг треснула, и в череп набатом стало врываться всё то чем он жил до этой встречи!
Миллионы слов, дремавшие на кладбище книжных страниц, вдруг обрели плоть и голос! Это была не просто память — это была стихийная атака, ментальный взрыв! Интеллектуальный фундамент, который он выстраивал всю свою жизнь, сдетонировал, обрушившись на него спасительным шквалом из смыслов, формул и истин!
Первым, как ледяной душ, в сознание впечатался Кришнамурти. Фраза «Наблюдающий есть наблюдаемое» вонзилась в мозг раскалëнной иглой!
Ян вцепился в неё, используя как щит — он яростно выкручивал свое восприятие, пытаясь осознать, что Богиня лишь проекция его собственного духа. Он боролся с её чарами, как с ослепительным солнцем, выставляя перед собой сухую зеркальную логику пророка. Следом, ломая сопротивление плоти, ворвался Кроули. Громовой манифест «Делай, что изволишь!» ударил изнутри, требуя суверенитета! Ян стал буквально препарировать собственный восторг хирургическим ножом воли. Он заставлял себя видеть не мистическое сияние, а совершенство биологии, — идеальный ритм пульса и безупречный пигмент кожи. Это была битва за право остаться собой, не отрицая Её величия, но превращая в объект созерцания. И тут же, перекрывая гул крови, хлынул дерзкий смех Ошо! Состояние «пустого бамбука» ворвалось в него не как покой, а как яростный вихрь. Ян судорожно карабкался на вершину «Свидетеля», заставляя себя смотреть на свою агонию и Её красоту, из точки абсолютной тишины. Это был восторг, возведенный в степень бесконечности, но лишённый рабской зависимости. Это была схватка за каждый нейрон.
Он боролся с самой природой своего желания, которое уже признавало Её своей единственной госпожой.
Она снова склонилась над ним и волосы словно шëлковый занавес рассыпались по Её белым плечам, как будто призывая его выковать из своей слабости новую силу.
— Сопротивляйся, Ян, — выдохнула Она прямо в его губы, и грань между ними стала тоньше волоса…
Этот шëпот полоснул его сознание острее любого лезвия.
Лилит видела его насквозь.
В Её взгляде не было жажды власти, лишь грациозный вызов, — призыв к окончательному пробуждению.
Близость с Ней стала искрой всепоглощающего огня, выжигающего всё наносное.
— Твои стены из книжной бумаги, Ян, — Её голос прозвучал внутри его черепа.
— Ты защитился ими от Меня, но где ты сам за этими именами?
И в этот момент Ян ощутил чудовищный парадокс, — Лилит от которой он так яростно защищался, была сейчас единственным существом толкающим его к жизни. Он понял, что сопротивляться Ей с помощью учителей — значит признавать свою вечную слабость. Раньше они были для него великанами на чьих плечах он стоял, но теперь сделались тяжёлыми оковами.
Они прошли свой путь, а он на свой даже не ступил.
Она звала его пройти дальше…
И это понимание произвело необходимый щелчок!
Сознательно, с холодным и целенаправленным усилием сконцентрировавшись на своём неприятии, он стал совершать «акт внутреннего предательства», и когда через некоторое время фигуры его великих учителей стали тускнеть, он с резким внутренним выдохом оттолкнул их!
И в этот миг свет его воли перестал быть отражëнным — он вспыхнул холодной искрой изнутри, потому что ему больше не на что было опереться! Он остался один на один с Бездной, и именно это одиночество стало накачивать его волю абсолютной собственной силой.
Напряжение от трения духа о материю начало нарастать, пространство содрогнулось, реальность вдруг закоротило от этой вибрации — мироздание пыталось сдержать натиск разума, проламывающего стенки своего земного сосуда! В ответ всё естество Яна стало стягиваться в сингулярность, преображаясь в ослепительную точку белого каления.Под этим напором привычный мир стал плавиться, стекая раскалённым воском и обнажая изнанку бытия — первозданную матрицу вселенной, ещё не скованную ограничением и формами. И из этого несуществующего центра, на пике запредельного усилия, он совершил свой последний, Сверхчеловеческий рывок!
***
Вспышка!
Нейронная сеть мозга годами выстраиваемая на чужих мыслях, резанула электрическим разрядом!
Мгновенный импульс расколол череп изнутри, и невидимая стена веками разделявшая логику и интуицию, свет и тьму, небо и землю, — дала трещину! Левое и правое полушария, устремившись навстречу, наконец столкнулись в экстатическом объятии, высекая искру способную зажечь новую Звезду!
И вспыхнул ВЕЛИКИЙ ПОЖАР!
Весь колоссальный груз его духовных скитаний, ядовитые тайны гримуаров, хрупкая вязь парадоксов, тысячи бессонных ночей проведëнных в попытках препарировать пустоту — всё это сорвалось с полок памяти! Библиотека души превратилась в гигантский ревущий ментальный горн!
СМОТРИ, КАК ЭТО ГОРИТ!
Бумага чернела и сворачивалась, словно живая кожа. Древние буквы выведенные кровью и чернилами, плавились истекая по стенам его сознания раскалëнным золотом! Цитаты, которые он носил как броню, рассыпались в прах, обнажая его беззащитную пульсирующую суть. Они больше не были костылями — они стали живым напалмом! Каждое слово, каждая концепция о «воле» превращалась в саму Волю, в яростную энергию, которая больше не нуждалась в именах.
Трансформация продолжалась…
С беспощадной точностью!
Его прошлая личность — этот вечный собиратель чужой мудрости, прячущийся за щитами из пергамента — стала захлëбываться в этом огне. Книжные полки рушились с грохотом падающих цивилизаций! Бумажный пепел заполнял лёгкие, но вместо удушья нёс невозможный кислород свободы. На мгновенье ему показались, что время — этот ледяной жнец, чей неумолимый маятник годами отсекал секунды от его жизни, вдруг само оказалось во власти пламени, и «старый надсмоторщик», постоянно державший разум Яна в клетке причин и следствий, внезапно остановился, не в силах сопротивляться испепеляющему жару его пробуждающегося духа!
И в этот самый момент, когда полотно материи натянулось до звенящего предела, обрекая окружающую реальность окончательно обратиться в пыль, их взгляды встретились… , и скрестились!
Клинками Чистого Света!
Её грациозность больше не подавляла — Она вызывала в Нём ответный, хищный голод равного Божества!
Пространство в момент качнулось, и Изначальный Хаос вонзился в затылок Яна ледяным огнëм!
Громовой разряд расколол реальность на до и после!
Хладное пламя прошило его позвоночник,
полоснув в жилах первородный мощью, отражая Человека и Космос единым торжествующим Блеском!
Они столкнулись в этом ослепительном резонансе и сомкнулись, возводя восторг бытия в Абсолют!
До этого, скованный своими жалкими цепями человеческого восприятия, он был лишь рабом своих чувств, слепцом неспособным осознать и сотой доли Её величия. Но теперь, когда его восприятие стало прозрачным и свободным, он по-настоящему ощутил Её.
Меж ними вскипели жидкое золото и азот, высвободив сверхновый разряд, в котором их ауры стали яростно биться друг в друге, взлетая по спирали вверх! В этом неистовом танце Он почувствовал, как пульсация Её силы входит в такт с его собственным расширяющимся Сердцем, создавая ритм, которому вторит сам вакуум!
Экстаз обладания самой Бездной пронзал всё его естество, отзываясь внутри яростным напряжением, которое превращало их Соитие в раскалённый поток, вливающийся в ледяные вены Мироздания!
На этом пике запредельного наслаждения, когда Плоть и Космос слились в единый стон своего торжества, окружающий мир содрогнулся в своей последней конвульсии, и пространство окончательно сдалось, разорвавшись в Бесконечность ослепительным градом астральных осколков!
***
Наступила тишина — оглушительная, за пределами всех звуков.
Прежний путь вечного ученика Яна завершился здесь, в этой точке абсолютного покоя. Огонь Лилит не просто испепелил прошлое, он совершил алхимию, выжигая ложное и обнажая вечное.
И в эпицентре ещë дымящихся руин, где только что бушевал пожар инициации…
…открыл глаза Мастер.. .
Это не был холодный лик божества, под сводами новой силы сохранилось самое ценное, — живая память о каждой пролитой слезе и каждом трепетном ударе человеческого сердца. Прежний опыт не рассыпался прахом, а стал благодатной почвой, из которой проросло его новое величие.
Ян медленно поднял голову. Лилит стояла напротив. В Её глазах, обычно полных абсолютной власти, вдруг мелькнула тень божественной грусти — так смотрят на то, что наконец обрело законченную форму и больше не нуждается в творце. Она видела перед собой не того раба, что трепетал от Её тени, а Человека, который выдержал пламя Хаоса и закалился в нём. Её губы тронула едва заметная, почти человеческая улыбка. Она начала отступать, и Её силуэт стал плавно терять чёткость, превращаясь в густой бархатный сумрак. Она не уходила, а впитывалась в саму ночь, растворяясь в темноте. В этом исчезновении не было прощания — лишь признание их общего триумфа. Вскоре от Её присутствия остался лишь едва уловимый аромат тёплого ночного ветерка и шлейф нежной, чувственной тишины, которая ласкала его обновленные чувства.
Ян остался один, в этой звенящей, оставленной Богиней пустоте…
Но внутри него закипало нечто новое, не описанное ни в одном гримуаре…
Это не было «просветлением» в духе чистых храмов — это была пьянящая пульсация жизни, которая требовала выхода.
Он подошёл к зеркалу, взглянул на своё отражение и едва заметно улыбнулся.
— Мастер? — тихим эхом отозвалось в мыслях.
Нет, это было слишком холодное слово.
Он просто наконец стал ЖИВЫМ!
Каждое движение теперь отзывалось в теле плотным электрическим разрядом, и кожа едва сдерживала эту бушующую внутри мощь! Это был зов самой жизни, осознавшей свою Божественную природу. В нëм больше не было жажды брать или подчинять — внутри него пульсировала готовность быть, соприкасаться с этой реальностью в каждом её проявлении, от невыносимо прекрасного до самого грешного и земного. Голос Лилит больше не искушал, он звучал в унисон с ритмом планет. Ян чувствовал себя проводником, через которого Космос, пропустив свои невидимые нити, наконец-то может потрогать землю. Это было абсолютное принятие своей человеческой плоти, ставшей живым сосудом для бесконечности. Он был готов не просто творить миры, а проживать их на вкус и на ощупь. Ян взял со стола бутылку и сорвал пробку зубами. Первый глоток, смешиваясь с остатками божественного озона, обжёг горло. Ледяной огонь виски стал финальным аккордом — терпким доказательством того, что он всё еще человек.Мир за окном, — серый, спящий, обыденный, больше не казался чужим. Теперь это было огромное, живое тело, ждавшее его прикосновения. Он вышел на балкон, подставляя лицо сырому ночному ветру. Границы его «я» не стëрлись — они расширились до горизонта. Он был готов ко всему: к падению и экстазу, к ритуалам из крови и золота, к боли и… великой нежности.— Иди ко мне, — негромко произнес он, обращаясь к самой ночи. И ночь послушно качнулась ему навстречу, признавая в нём своего самого порочного и самого светлого творца. Мастер наконец-то проснулся
Глава вторая
Зрачок Мастера
Пробуждение не было мягким. Ночь, которая ещë вчера ластилась к моим ногам, отступила, обнажив после себя мир — невыносимо яркий и тесный. Потолок больше не был просто бетоном, я видел в нëм каждую трещину от строителей — словно застывшую серую скуку тех, кто его возводил. Я направился в душ, чувствуя, как в костях до сих пор вибрирует «золото и кровь», как отголосок моего вчерашнего ритуала.
Ян плеснул водой в лицо, но вместо привычной бодрости почувствовал, как капли впитываются в кожу, отдавая свою слабую, примитивную энергию — её химическая обработка теперь ощущалась как склизкая субстанция, утратившая свою свежесть.
Он поднял голову.
Зеркало над раковиной затуманило паром, но там, где застыл его взор, туман разошелся сам собой, обнажая взгляд зверя, запертого в теле бога… или бога, решившего поиграть в зверя.
За окном неугомонно суетился город, и этот обычный утренний шум — визг тормозов, мат соседа, вперемежку с бегающими по потолку детьми, гул далекой стройки — теперь доносились до него не как звуки, а как удары тока. Каждый выхлоп машины он видел теперь как грязное, серое облако, прошивающее пространство. Город был полон боли, спешки и липкого страха не успеть.
— Тш-ш-ш, — прошептал Ян, глядя в сторону окна.На секунду гул на улице будто стих, словно кто — то на мгновение задержал дыхание, почуяв его лёгкое прикосновение.
Одеваться было странно. Старые джинсы и привычная чëрная футболка казались ему чужим костюмом, в который пытались втиснуть нечто огромное. Ткань касалась кожи, и он чувствовал каждое волокно, каждую нить, пропитанную чужой энергией швейной фабрики. Но стоило ему застегнуть куртку, как он ощутил, что его собственная сила подавляет эти мелкие вибрации.
Ян подошёл к входной двери. Тяжелая стальная ручка, которую раньше нужно было нажимать с усилием, под его ладонью стала податливой и почти теплой. Она будто сама провернулась, признавая право хозяина выйти в мир.Он шагнул в подъезд. Тишина здесь была густой и пыльной, но он знал: за дверью дома его ждет огромная, живая толпа. Та глина, из которой он сегодня начнет лепить свою новую империю.
Кофейня
Я вышел на улицу, и город принял меня как чужеродное тело. Асфальт вибрировал под подошвами, а воздух казался слишком разряженным для моих новых лёгких. Но самым странным было не это. Я чувствовал, что мои глаза больше не принадлежат мне одному. В самой глубине зрачков, за серебристыми вихрями, затаилось Её внимание.
Лилит смотрела на этот мир через меня, как через окно…
Я ощущал её интерес как легкое покалывание в глазных яблоках. Она не вмешивалась, она просто ждала: что я сделаю со своей свободой? Кофейня на углу встретила меня колокольным звоном и запахом пережжённого робусты. Очередь была сонной и серой — люди-тени лениво передвигались, поглощённые своими заботами. За стойкой стоял парень, чья аура полыхала грязным, кирпично-красным цветом. Он швырял сдачу, цедил слова сквозь зубы и буквально излучал презрение к каждому, кто осмеливался нарушить его утренний покой своим заказом.
Когда подошел мой черед, он даже не поднял головы.
— Что надо? — буркнул он, размазывая грязь по стойке. Его раздражение ощущалось как физическая вонь — кислая и дешёвая.Я промолчал. Лилит внутри меня замерла, наблюдая. Я просто стоял и ждал, пока он, взбешенный моим молчанием, вскинет взгляд, чтобы выдать очередную порцию яда.Наши глаза встретились.В ту же секунду я почувствовал, как «серебро» в моих глазах сделало мягкий, уверенный оборот. Я не бил его своей волей, я просто… вошёл в его пространство.
Его зрачки расширились. Лицо, только что перекошенное недовольством, вдруг обмякло и разгладилось, приняв странно-покорное, почти детское выражение. Вся его напускная грубость осыпалась, как сухая штукатурка. Он замер, и словно на мгновение забыл как дышать.
— Чёрный кофе. Без сахара, — сказал я. Мой голос не был громким, но он заполнил собой всё пространство между нами, вытесняя его собственные мысли.Парень судорожно сглотнул. В его взгляде не было ужаса — там было внезапное, кристально чистое понимание того, кто здесь главный. Он не просто стал приличным — он стал безупречным. Его движения обрели точность и быстроту. Он коротко кивнул и принялся за работу так, словно готовил напиток для императора.Очередь сзади, которая ещё секунду назад раздраженно гудела, внезапно затихла. Бариста аккуратно, почти нежно поставил стакан на стойку, и едва заметно поклонился, подавая его мне.Я взял стакан и вышел на улицу. Кофе был обжигающим и идеальным. Первая деталь реальности встала на то место, которое я для неё определил.
Метро
Я спустился в метро. Здесь под землей, концентрация человеческого «шума» была почти невыносимой. Сотни людей, вжатых в тесное пространство, извергали потоки тревоги, спешки и серой будничной безнадёги. Для моих новых чувств это выглядело как густой липкий туман, в котором метались грязные искры чужих мыслей. Лилит внутри меня недовольно шевельнулась. Ей, как и мне не нравилась эта близость. В час пик здесь не было места даже для лишнего вдоха — плотная, серая масса тел, вжатых в металл. Я не стал делать резких движений. Я просто позволил своему присутствию заполнить вагон, как туману.Это не было ударом воли. Скорее — мягкое, неумолимое смещение. Мужчина, стоявший прямо передо мной, вдруг задумчиво отвёл взгляд в окно, словно что-то вспомнив, и незаметно на полшага сместился в сторону. Женщина с сумками, даже не глядя на меня, поправила лямку и плавно переступила вглубь вагона, будто ей вдруг стало там удобнее.Вокруг меня начал образовываться «карман» пустоты. Люди не пятились в ужасе — они просто, один за другим, выбирали более комфортное для них положение чуть поодаль, сами не понимая, что их к этому подталкивает. Спустя пару станций я стоял в центре небольшого свободного круга.Это выглядело абсолютно естественно. Если бы кто-то посмотрел со стороны, он бы просто увидел везучего парня, которому почему-то досталось больше места, чем остальным. Реальность не сломалась — она просто аккуратно разошлась передо мной, как вода перед носом корабля.Мир был послушен, тих и удивительно податлив.
Хищник
В этом созданном мной круге покоя я чувствовал себя неуязвимым, пока не поймал на себе чужой взгляд. Он не был похож на липкую муть обычных людей. Это было ощущение холодного, острого лезвия, приставленного к горлу.В другом конце вагона, у противоположных дверей, стоял человек. Он был одет так же неброско как и я, но вокруг него пространство не просто расступалось — оно застывало. Поверх голов безликой толпы, наши глаза встретились и секунду мы просто смотрели друг на друга. В этой тишине не было вражды, только сухое хищное любопытство. Он едва заметно кивнул, словно приветствуя новичка, который только что получил свои первые козыри в большой игре.Лилит внутри меня напряглась, как кошка перед прыжком. А мне стало понятно: город полон таких, как я — мастеров, теней, архитекторов, и у меня наконец появился шанс войти в их тайный клуб. Вагон затормозил, двери с шипением разошлись, незнакомец вышел на платформу и, прежде чем я успел сделать первый шаг, растворился в толпе. Но ощущение холода осталось. Игра стала серьезнее.
Звонок
Я вышел на поверхность, когда солнце уже начало припекать асфальт. В кармане завибрировал телефон, высветив на экране имя из моей «прошлой жизни». Это был мой бывший куратор, человек, который месяцами выжимал из меня соки, считая своей собственностью.Раньше, один только вид этого имени вызывал у меня спазм в желудке. Сейчас я почувствовал лишь скуку. Я нажал «принять» и поднес трубку к уху.
— Ты где пропал? — голос в динамике был привычно резким, полным мелкой, суетливой власти. — У тебя срок вчера вышел. Если через час проекта не будет на почте…Я не перебивал. Я просто смотрел на свое отражение в витрине какого — то бутика и концентрировал всё то, что скопилось во мне за это утро.
Наконец он замолчал, ожидая моих оправданий.
— Слушай меня внимательно, — сказал я, чувствуя, как мой голос, превращаясь в густой чёрный свинец, течëт по проводам.
— Ты больше никогда мне не позвонишь. Ты забудешь мой номер и само моё имя. Тебе будет казаться, что меня никогда не существовало.На том конце провода воцарилась мёртвая тишина.Я почти физически ощутил, как этот человек вдруг побледнел, его пальцы разжались, и в его голове воцарилась кристальная, пугающая пустота.
— Да… — донёсся из трубки едва слышный, механический шепот.
— Я… я понял. Простите.Раздались короткие гудки. Я убрал телефон в карман. Это было последнее эхо старого мира.Я шёл по улице, и город, со всем его шумом, энергией и скрытыми мастерами, лежал передо мной как огромная, нераспакованная книга. И в этот момент я точно знал, что напишу на её первых страницах.
Гнездо
Моя старая квартира теперь казалась тесным коконом, из которого я вырос за одно утро. Стены, пропитанные запахом дешёвой еды и чужих неудач, давили на виски.Мне нужно было место, где бы мой взор не упирался в облезлые обои. Я вышел в центр. Туда, где старинные здания хранили в своих фундаментах тяжёлую, накопленную десятилетиями энергию денег и влияния. Я не смотрел на таблички «Аренда». Я просто шёл, позволяя Лилит внутри меня выбирать. Моё желание, пульсируя указало путь, — мимо безвкусных новостроек к величественному историческому дому с тяжёлыми атлантами у входа.Я поднялся на последний, мансардный этаж, где некогда парадные залы превратили в роскошные многоуровневые апартаменты. Дверь открыл человек в дорогом костюме, от которого за версту несло фальшивой вежливостью и острой, как бритва, жадностью.
Он явно не нуждался в деньгах и искал «идеального жильца», который не испортит его антикварный паркет. Его аура была сухой и плотной, как старая кожаная папка.
— Понимаете, — он вёл меня по залу, — здесь жили профессора, люди с репутацией. Я не совсем уверен, что ваш… формат…
Он обернулся, собираясь вежливо закончить встречу и в этот момент я позволил себе просто посмотреть на него. Без напряжения, без вспышек — я просто убрал все барьеры в своем взгляде, делая его бездонным, и стал транслировать ему спокойную, монолитную уверенность в том, что я уже здесь живу. Что ключи в его кармане — это лишь формальность, которая должна быть улажена прямо сейчас.Мужчина замолчал на полуслове. Его взгляд наткнулся на мой и завяз в нем, как в густом меду. Его сухая аура начала медленно размягчаться. Он поправил очки, и его движения стали какими-то заторможенными, мирными. Жадность и осторожность в его глазах сменились странным узнаванием, будто он вдруг увидел во мне старого знакомого или того самого «идеального жильца», которого ждал годами.— Впрочем… — он запнулся, и на его лице появилась лëгкая, растерянная улыбка.
— Знаете, репутация — вещь субъективная. Мне кажется, вы именно тот человек, который сможет оценить тишину этого места.Он достал ключи. Его пальцы едва заметно дрожали, но не от страха, а от странного душевного подъема, который люди часто путают с интуицией.
— Давайте подпишем бумаги завтра. А ключи… забирайте сейчас. Я доверяю вам. Он ушел, даже не оглянувшись, явно довольный собой и своим «мудрым» решением. А я остался в пустой зале. Солнечный луч падал на паркет, и пылинки в нем танцевали в такт моему пульсу. Никаких спецэффектов. Просто реальность, которая мягко прогнулась под весом нового хозяина.
Союзник
Первые три недели на новом месте пролетели в странном, тягучем упоении.
Каждый день я пробовал что — то оригинальное, пока оно мне не надоедало.Я вдруг отчётливо ощутил: когда ты можешь получить всё что хочешь, мир вокруг начинает стремительно терять краски. Мне не нужно было прикладывать усилий, чтобы добиваться целей. Стоило просто захотеть, мягко направить свою волю, и люди вокруг безропотно уступали. Беззвучно, с каким-то рабским почтением наливали мне лучший кофе в ресторанах, администраторы сами предлагали ключи от закрытых номеров, а случайные встречные соглашались с любым моим словом. Мир вокруг прогибался, как мягкий пластилин, без малейшего сопротивления. Но я заметил, что в этой покорности не было жизни. Словно я обитал в стеклянном шаре, населённом послушными, идеально настроенными манекенами. Никто со мной не спорил, никто не смотрел со злостью, страстью или искренним удивлением. Будто среди них не осталось ни одного настоящего человека…
В тот день я по привычке стоял на балконе своих апартаментов и смотрел вниз на вечернюю площадь. Отсюда, с высоты, город казался идеально отлаженным механизмом. От этого в груди зарождалась удушающая скука — по-видимому, ставшая постоянной спутницей моей новой жизни.Я нехотя отошёл к бару, плеснул себе виски, взял в руки тяжелый хрустальный бокал и вновь подошел к окну, взглянув вниз на площадь, где копошилась серая масса. И вдруг среди сотен одинаковых манекенов мой взгляд зацепился за точку на тротуаре. Там, прямо под ледяным дождем, стоял парень в потертой, промокшей куртке. Перед ним на шатком мольберте лежал холст и он лихорадочно что — то рисовал, с такой отчаянной, обреченной яростью, словно это был его последний бой. Каждое ломаное движение руки, наносящей мазки, казалось попыткой судорожно уцепиться за уходящую жизнь.