- -
- 100%
- +
Вокруг него спешили прохожие-роботы. Никто не оборачивался, никто не замечал его присутствия — город стирал Художника, безжалостно пожирая его равнодушной серостью. Я скользнул по нему ментальным взглядом, ожидая нащупать привычную, податливую пустоту, но наткнулся на глухую, монолитную стену — этот парень даже не вздрогнул. Его тихая страсть, его фанатичная, глубокая преданность холсту создавали вокруг него непробиваемый кокон. И в этом хрупком внутреннем мире для Яна Смирнова не было места.Его монолит держался на чистой, искренней любви к своему делу. Мою скуку словно смыло ледяной водой! Вдруг безумно захотелось подойти к этому чужому костру, чтобы снова согреться. Он был живым — единственным живым существом на много километров вокруг.Я поставил бокал на перила и, даже не накинув пальто, быстрыми шагами пошел к лифту.Промозглый осенний ветер хлестнул по лицу, едва я вышел на улицу. Толпа покорно расступалась передо мной, освобождая дорогу. Преодолев это людское море, я подошел к нему почти вплотную. Замерев на секунду, я взглянул в его лицо, и только теперь вблизи, парень показался мне совсем беззащитным.Его руки без перчаток посинели от холода, пальцы едва удерживали мастихин, а плечи были по-детски опущены. Заглянув ему в глаза, я увидел в них тяжёлую беспросветную муть. Это была не слепота и не безумие. Это была серость — тот самый ядовитый городской смог, который по капле впитывался в его зрачки и медленно убивал волю. В его усталом взгляде читалась безысходная тоска человека, который отдаёт миру шедевры, получая взамен лишь грязь из-под колес. Он задыхался под тяжестью собственного непризнанного дара, угасая от одиночества.
— Вы замерзли, — сказал я, остановившись в паре шагов от него.Мой голос прозвучал непривычно тихо, без малейшего намёка на ментальное давление. Парень вздрогнул, словно его вырвали из глубокого сна, и медленно повернул голову. У него был поразительный взгляд. В нём интеллигентная глубина парадоксальным образом сочеталась с липкой засасывающей мутью безысходности
— Какое вам дело? — хрипло, но спокойно ответил он, ещё глубже пряча руки в карманы куртки. В его интонации чувствовалась усталая, сдержанная обособленность.Я чуть заметно улыбнулся и перевел взгляд на картон у его ног. Сквозь грязные разводы угля там проступало невероятное, живое и тёплое солнце. Настоящее явление искусства среди серого, засыпающего города.
— Мне есть дело до того, что вы делаете, — ответил я, прямо встретив его взгляд. — Предлагаю сменить обстановку и продолжить этот вечер в более подходящем месте. Из моего окна отличный вид на город, и в запасах найдется хороший виски.
Художник внимательно посмотрел на меня. В его глазах боролись здравый смысл и обостренное чувство автономии.
— Вы приглашаете к себе случайного человека с улицы? — в его голосе послышалась тонкая, едва уловимая ирония. — Довольно эксцентричный поступок. Что вам от меня нужно?
— Собеседник, — ответил я, и это была лишь часть правды. — Человек со своим внутренним центром. В наше время это редкость. Считайте это приглашением погреться без каких-либо обязательств.Он долго молчал, взвешивая мои слова. Его тихий внутренний монолит мягко, но упрямо сопротивлялся чужому присутствию. Он не хотел быть обязанным, но холод и возможно такое же интуитивное любопытство, взяли верх.
— Хорошо, — наконец тихо произнёс он и бережно поднял свой рисунок. — Я приму ваше приглашение. Но только на правах гостя, который в любой момент может уйти.— Договорились, — согласился я. Мы пошли к дому. Я внутренне ликовал, но где-то на границе сознания у меня зашевелилась тревожная мысль. Эта серая муть в его глазах… Что, если вместе с беззащитным художником я впустил в свой идеальный мир ту самую безысходность, от которой так долго бежал? И что произойдет, когда его всепроникающий творческий импульс столкнется с моей абсолютной властью под одной крышей? Это одновременно интриговало и создавало напряжение.
Двери лифта бесшумно разошлись, и мой холл встретил нас своей привычной, почти музейной стерильностью: полированный тёмный мрамор, строгие линии итальянской мебели и панорамное остекление во всю стену, за которым горел вечерний город. Не было ничего, что напоминало бы о хаосе реальной жизни.Художник переступил порог уверенно, без той робкой суетливости, которая обычно охватывает случайных гостей в моем доме. Он аккуратно поставил свой испачканный углем картон прямо на зеркальный пол прихожей, прислонив его к белоснежной стене. Мой внутренний перфекционист слегка поморщился, но я промолчал.
— Располагайтесь, — я снял пальто и жестом указал на просторную гостиную. — Куртку можно оставить здесь. Хотите переодеться во что-то сухое?
— Спасибо, не нужно. Она уже подсохла, — спокойно ответил он, расстегивая молнию, но оставаясь в своей поношенной одежде. Он прошел вглубь комнаты и остановился у огромного окна, глядя на рассыпанные внизу огни. В его фигуре не было восхищения — скорее, глубокое аналитическое созерцание. Я прошел к барной стойке, достал тяжелый хрустальный декантер и плеснул на два пальца янтарной жидкости в два бокала.
— Держите, — сказал я подойдя со спины, и протянул ему виски.В этот момент расстояние между нами было минимальным, и не удержавшись, я снова едва заметно пустил тонкий ментальный импульс, — лёгкое внушение тепла, расслабления и доверия. Настоящий гипнотический шёлк, перед которым не могла устоять ни одна моя жертва. Художник взял бокал.И ничего не произошло. Моя ментальная волна опять разбилась о глухую невидимую стену. Он даже не моргнул. Он просто сделал глоток, слегка прикрыл глаза, оценивая вкус, и повернулся ко мне.
— Хороший виски, — тихо произнес он, глядя мне прямо в глаза. В его утонченной глубине взгляда на мгновение промелькнула едва заметная ирония, словно он почувствовал мой подвох, хоть и не мог объяснить его природу. — Итак, хозяин этого замка из стекла и бетона. Мы пьем виски, смотрим на город. О чём вы хотели поговорить?Я присел на край кожаного дивана, не сводя с него глаз. Игра становилась по-настоящему захватывающей.
— Для начала я хотел бы узнать, как к вам обращаться, — ответил я, делая глоток. — И почему человек, способный заставить уголь светиться на грязной картонке, доводит себя до полусмерти, на промёрзшей улице.Художник слегка улыбнулся, глядя на дно своего бокала.
Он не спешил с ответом и медленно повернулся к окну, словно сверяя масштабы своей проблемы с огромным городом за стеклом.
— Марк, — негромко произнес он. — Можете звать меня так. А насчет улицы… Там честнее. Городской воздух вымораживает всё лишнее, оставляя только суть.
— Суть? — я немного изумился от такого ответа,одновременно наблюдая за его сдержанной пластикой. — Вы едва не замёрзли насмерть ради этой сути. Вряд ли это часть творческого метода.
— Это плата за право рисовать то, что я хочу, а не то, что у меня готовы купить, — Марк перевёл взгляд на меня. Его утонченная глубина взгляда оставалась непроницаемой. Обычные люди под моим пристальным взором начинают юлить или оправдываться, но этот парень говорил так, словно мы вели беседу на равных. — Когда отказываешься от компромиссов с галереями, быстро оказываешься без мастерской. А потом и без крыши над головой. Банальная история.
— Компромиссы — это часть игры, Марк, — заметил я, откидываясь на спинку дивана. — Полная независимость часто пахнет голодом и сырым асфальтом. Вы не думали, что ваш бунт бессмыслен?
— Бунт? — Марк тихо, коротко рассмеялся. — Нет. Бунт требует слишком много энергии, которой у меня нет. Это просто выбор. Я не пытаюсь сломать систему, я просто из неё вышел. А вот зачем вы вышли из своего шикарного особняка, чтобы подобрать меня? Это куда более интересный вопрос. Кстати, как ваше имя?
— Ян, — ответил я.Марк сделал ещё один глоток, и я почувствовал, как инициатива в этом разговоре медленно, но верно выскальзывает из моих рук. Мой дар молчал, а его тихий щит продолжал держать оборону, превращая обычный разговор в настоящую психологическую дуэль.
Я не торопился отвечать на его вызов. Медленно покрутил бокал в руке, наблюдая, как виски оставляет маслянистые дорожки на хрустале. Марк ждал ответа спокойно, без вызова, просто как факт.
— Зачем вышел? — я усмехнулся, глядя на него с дивана снизу вверх. — Скажем так, Марк. Мне стало скучно. В моём мире всё слишком предсказуемо. Люди, поступки, мысли — всё движется по одним и тем же рельсам. А твоё солнце на грязном картоне… оно выбивается из этого общего пейзажа. Я не люблю, когда нарушается геометрия, но ещё больше не люблю удушающую серость. Считай, что я купил себе интересное зрелище на вечер.Марк не обиделся на слово «зрелище». Он отошёл от окна, сделал пару шагов по мягкому ковру и осторожно поставил свой бокал на край низкого стеклянного столика. Движения оставались точными, интеллигентными, несмотря на лёгкую дрожь в пальцах — холод еще не полностью отпустил его тело.
— Скука — дорогой порок, Ян, — тихо заметил он, закладывая руки за спину. — Но вы ошиблись адресом, если искали здесь развлечение. Я не циркач и не комнатный художник, который будет писать пейзажи под ваш виски.
— Я и не прошу пейзажей, — сказал я, подавшись вперед, локтями упёршись в колени. Расстояние между нами снова сократилось, и я интуитивно, уже на автомате, попытался подтолкнуть его волю, заставив согласиться. И снова — глухой удар о невидимый щит. Мой ментальный приказ в очередной раз просто растаял в воздухе, не оставив на лице Марка ни тени сомнения. Этот парень стоял в центре моей вселенной, полностью защищенный своей фанатичной преданностью ремеслу, и даже не подозревал, какую бурю внутри меня вызвала его глухота к моей власти.
— Тогда чего же вы хотите? — Марк прямо встретил мой взгляд. В его утонченной глубине глаз читалась странная, почти сочувственная проницательность. — Вы ведь привыкли, что всё вокруг подчиняется вашему слову, верно? Это видно по тому, как вы ведёте беседу.Но у меня ничего нет, кроме моих холстов и моего угля. И это — не продаётся.Я внутренне напрягся. Он попал в самую точку, возможно сам того не зная.
В воздухе под одной крышей повисло то противостояние, которое я так отчётливо предчувствовал ещё на улице.И вместе с ним вглубь сознания снова полезла тревожная мысль. Эта серая, засасывающая муть в его зрачках…Что, если его тоска окажется сильнее моей абсолютной власти? Я подавил этот минутный страх и заставил себя улыбнуться — спокойно, даже немного покровительственно, возвращая контроль над собственным лицом.
— Не продается, согласен, — я откинулся на спинку дивана и закинул ногу на ногу. — Но я и не пытаюсь купить твою преданность углю, Марк. Я прагматик. Ты говоришь, что вышел из системы, но продолжаешь зависеть от её самых примитивных законов: от сырости в переулке и от куска хлеба. Это не свобода, это медленное самоубийство ради гордыни.Марк молчал, внимательно слушая. Его утонченная глубина взгляда теперь была устремлена на меня, словно он препарировал каждое мое слово.— Я предлагаю тебе чистую математику, — продолжил я, понизив голос. — Эти апартаменты огромны. Здесь тепло, и мне абсолютно наплевать, что ты будешь делать в своей комнате. Рисуй своё солнце, жги уголь, молчи неделями. Мне не нужны твои картины на стенах. Но взамен я хочу видеть здесь человека, который не заглядывает мне в рот и не пытается угадать мои желания ради очередной подачки. Считай, что плата за пребывание здесь— это твоя независимость. Мне она чертовски нравится.Художник медленно перевел взгляд на стеклянный столик, где стоял его бокал, затем посмотрел в сторону прихожей, где у белоснежной стены сиротливо темнел грязный картон. Он явно взвешивал мои слова. Мое ментальное воздействие по-прежнему не работало, но сейчас против него играли его собственный уставший организм и логика.
— Вы очень убедительны, Ян, — тихо произнес Марк, и в его голосе снова скользнула та самая мягкая ирония.
— Умеете заворачивать чужую зависимость в красивую обертку партнерства. Но пусть будет так. Посмотрим, на сколько у вас хватит терпения делить свой стерильный рай с чужаком. Да и мне самому еще предстоит узнать, как долго я смогу оставаться в этой золотой клетке, прежде чем сбегу обратно в уличную серость .Он не согласился подчиниться — он просто принял условия нашей сделки.
Мы разошлись поздно. Ночью я спал на удивление крепко и спокойно — впервые за долгое время у меня в ушах не стоял ментальный шум от чужих, вечно заискивающих мыслей. Марк выдержал мой напор, и это было чертовски круто. У меня наконец-то появился живой собеседник, освобождающий меня от ненужной внутренней словомешалки.Проснулся я в отличном настроении. Идея, как обустроить Марка, пришла сама собой — легко, без лишних раздумий. Мне просто захотелось дать этому парню размах, которого он заслуживал.Утром я застал его в гостиной. Марк стоял у панорамного окна, лениво грея пальцы о кружку с чаем. Выглядел он уже гораздо лучше — бледность ушла, а в осанке появилась спокойная интеллигентная уверенность.
— Допивай свой чай и пошли, кое-что покажу, — улыбнулся я, на ходу отхлебывая кофе.Мы спустились на лифте на нижние этажи здания. Здесь у меня было небольшое пустующее помещение со свободной планировкой. Обычная, просторная комната с хорошим дневным светом, бетонными полами и вентиляцией — идеальный вариант, чтобы устроить мастерскую для художника. К утру, люди из службы доставки уже завезли сюда мольберт, подрамники, чистые холсты и коробки с качественными красками.
— Вот, — я открыл дверь и пропустил его вперед. — Твоя рабочая территория. Делай здесь всё что вздумается, работай хоть по ночам. Жилая зона наверху останется для отдыха и нормальных разговоров под виски, а здесь — пиши свои картины. Ключи у тебя есть.Марк прошёл внутрь, оглядывая комнату. Подойдя к мольберту, он поправил крепление, ладонью проверил натяжку холста, а потом обернулся ко мне. В его утонченной глубине взгляда разгорался тот самый огонь творца, который я заметил еще на улице, но сейчас в нем была еще и лёгкая, понимающая ухмылка.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.