Дом ласточки

Переезд напоминал не торжественное шествие к новой жизни, а клоунский побег из цирка. Алисина старенькая «Лада», прозванная в шутку «Конём-Горбунком», стонала под тяжестью коробок, растений в пластиковых горшках, скрученного ковра и сумки с кошачьим кормом. Бублик, сидя в переноске на переднем пассажирском сиденье, выражал своё отношение к происходящему протяжным, обвиняющим мяуканьем.

– Всё, Бубель, всё, – успокаивала его Алиса, лакая навигатор, который то и дело пытался свернуть их на несуществующий съезд. – Там будет тебе раздолье! Мыши, птички, трава! Царство кошачье!

Бублик в ответ лишь презрительно щурил жёлтые глаза.

Дорога растянулась на целый день. Городской пейзаж сменился серой лентой трассы, а затем – зелёными полями и перелесками. Воздух в салоне, сперва пахнущий бензином и пылью, постепенно наполнялся ароматами скошенной травы и нагретой хвои. Тревожный комок в груди Алисы начал потихоньку разматываться, уступая место усталому, но сладкому предвкушению.

«Вереск. Название как из сказки», – думала она, представляя себе розовые кусты вереска, покрывающие холмы. В реальности, когда она свернула с трассы на местную дорогу, её встретили заросли иван-чая да ромашки. Но это было даже лучше. Проще. Настоящее.

Городок Вереск встретил её тишиной. Не той гнетущей тишиной её пустой студии, а мирной, сонной. Улицы были пустынны в этот будний полдень. Остановилась у единственного магазина с вывеской «Продукты», купила бутылку воды и пирожок с капустой. Продавщица, пожилая женщина в клетчатом фартуке, молча взяла деньги и долго, пристально смотрела ей вслед, когда Алиса выходила на улицу. «Просто любопытство, – отмахнулась Алиса. – В маленьких городках все так».

Улица Садовая оказалась на окраине, упираясь в стену старого, заброшенного яблоневого сада. Дом №17 стоял немного в стороне от других, будто отступив в тень двух огромных лип.

Алиса заглушила двигатель и просто сидела, глядя на своё наследство.

Дом на фотографии и дом в реальности были одним и тем же зданием, но между ними лежала пропасть времени. Резные наличники почернели от влаги, на одном из них отсутствовал кусок, словно его вырвали. Ставни с теми самыми ласточками (их было три на каждом окне) висели слегка перекошенно. Крыльцо просело. Но крыша была цела, стены из темного, мощного бруса не имели явных щелей, а в крошечных оконцах чердака ещё оставались стёкла. Он не выглядел брошенным. Он выглядел… заснувшим. И, как ни странно, не враждебным. Скорее, терпеливо-выжидающим.

– Ну что, встречай новую хозяйку, – прошептала Алиса, вылезая из машины.

Ключ, полученный у нотариуса, был старинным, тяжелым, с витыми бороздками. Он с трудом, со скрипом, повернулся в замке. Дверь подалась внутрь, вздохнув облачком пыли, пропахшей яблоками, старым деревом и чем-то ещё – сухими травами, может быть.

Первое, что Алиса увидела в полумраке прихожей, – это свет. Узкая полоска закатного солнца пробивалась сквозь щель в ставнях в комнате напротив и падала прямо на пол, выхватывая из темноты паркетную доску с причудливым сучком, похожим на глаз. Этот «глаз» смотрел прямо на неё.

Она засмеялась. Нервозно.

– Ничего, ничего, сейчас проветрим.

Она распахнула дверь настежь, впуская летний воздух и свет, и принялась открывать ставни. Каждая ласточка, вырезанная из дерева, под её пальцами казалась теплой, живой. Со стороны сада дом оказался куда симпатичнее: маленькое крылечко, заросшее полевым вьюнком, и вид на дикий, запущенный сад, где буйно цвели мальвы и одуванчики.

Разгружать вещи помог неожиданно появившийся сосед. Высокий, сухопарый мужчина лет семидесяти, в комбинезоне с потёртыми коленями и с гаечным ключом в руке вышел из-за забора.

– Новенькая? – спросил он хриплым, но доброжелательным голосом. – Лидиина внучка?

– Да, Алиса. Здравствуйте

– Михалыч. По другую сторону забора. Видал, ты одна, да с поклажей. Давай-ка подсоблю.

Он оказался силён и ловок, несмотря на возраст. За два захода они перенесли все коробки в сени. Михалыч ни о чём не расспрашивал, только комментировал вещи: «Книги – хорошо, мозги проветривать надо. Цветы в горшках – тоже ладно, оживёт дом. А кота гляди, мышей тут – армия. Ему раздолье».

Когда последняя коробка была внесена, он вытер лоб рукавом и протянул Алисе литровую банку с мутноватым раствором и плавающими внутри зелёными пупырышками.

– На, с первым взносом. Огурцы свои, хрустят. Дом – как живой, его поить-кормить надо, а не только Wi-Fi ловить.

Алиса рассмеялась, приняв банку. Это была первая искренняя, лёгкая улыбка за долгое время.

– Спасибо огромное, Михалыч!

– Не за что. – Он кивнул, собираясь уходить, но на пороге обернулся. Его взгляд скользнул по тёмному проёму двери в глубь дома, потом вернулся к Алисе. В его глазах мелькнуло что-то сложное – не страх, а какая-то старая, привычная осторожность. – Ночь первая… она, может, чутка непривычной покажется. Не пугайся. Дом старый, он поскрипывает, повизгивает. Это он… осваивается. Спи спокойно.

И прежде чем Алиса успела что-то спросить, он уже исчез за калиткой.

Вечером она устроила импровизированный ужин на крыльце: чай из термоса, бутерброды и один из огурцов Михалыча. Он и правда хрустел оглушительно и был невероятно вкусным. Бублик, исследовав кусты смородины и поймав мотылька, устроился у её ног, мурлыча. В воздухе висела звонкая тишина, нарушаемая только стрекотом кузнечиков и редким лаем собаки где-то вдалеке.

Наступили сумерки. Алиса зажгла привезённую с собой керосиновую лампу (романтичный порыв, который теперь казался практичной необходимостью – электричество-то было, но лампочки во всём доме перегорели) и начала осторожное исследование.

Дом был маленьким, но уютным. Горница с большой русской печью, закопчённой и молчаливой. Маленькая спальня с кроватью без матраса. Крошечная кухня с колонкой для воды и огромной, пугающе ржавой плитой. И гостиная – самая просторная комната, с паркетом, тем самым «глазастым», и окнами в сад.

На стене в гостиной висела единственная картина – вышивка крестом. На ней были изображены две девушки в одинаковых платьях, сидящие на скамейке под яблоней. Вышивка была старая, нитки выцвели, но улыбки на лицах девушек казались странно живыми, даже навязчивыми. Алиса провела по ним пальцем. Пыль.

Она раскинула спальник прямо на полу в гостиной, рядом с открытым окном. Завесила его марлей от комаров. Лампа отбрасывала на стены гигантские, пляшущие тени.

Усталость накрыла её с головой. Звуки ночного сада – шорохи, щелчки, тихий шелест листвы – сливались в убаюкивающую колыбельную. Последней мыслью Алисы перед тем, как провалиться в сон, было: «Я дома».

Ей приснилось, что она лежит на том же месте, но паркет под ней тёплый и слегка пульсирует, как живое существо. А с вышивки на стену, одна за другой, слетают маленькие деревянные ласточки и тихо садятся на подоконник, поворачивая к ней свои острые головки. Во сне это не было страшно. Было… правильно.

Наяву же дом тихонько скрипел балками, привыкая к новому дыханию внутри своих старых стен. И где-то в глубине, в подполе, сухой, рассохшийся брус издал звук, удивительно похожий на чей-то глубокий, спящий вздох.

Первое утро в Доме с Ласточками началось с птичьего концерта. Не мелодичного щебета, а оглушительного гвалта. Казалось, все сороки, вороны и синицы округи слетелись на яблони под окнами, чтобы обсудить новую жилицу. Алиса проснулась от их треска, потянулась на спальнике и засмеялась. Звук смеха в пустом доме показался ей странно громким и одиноким, но настроение было приподнятым. Было чувство, будто она разбила палатку в сказочном лесу, полном жизни.

Первым делом она обнаружила, что вода из колонки на кухне идёт ржаво-коричневая, с запахом железа и тины. «Ну что ж, – философски отметила она, – наберу в колодце во дворе. Бабушка же как-то жила». Колодец под сенью старой раскидистой рябины оказался действующим. Ведро, скрипя, ушло в темноту, а вернулось, полное ледяной, кристально чистой воды, пахнущей камнем и глубиной. Умывание такой водой стало маленьким подвигом и ритуалом пробуждения.

Вспомнив совет Михалыча, она выставила Бублика на волю. Кот, оскорблённый в лучших чувствах вчерашней дорогой, фыркнул, обнюхал ступеньку крыльца и грациозно растворился в зарослях бузины, поставив перед собой ясную задачу – сократить популяцию местных грызунов.

Алиса принялась за разборку коробок. Она решила начать с гостиной – сделать себе временный уголок для работы и отдыха. Раскладывая книги на импровизированных полках из кирпичей и досок, нашла старую тетрадь в клетку и решила: будет вести дневник. Не цифровой блог (интернет здесь ловился лишь причудливо, пятнами, как плесень), а бумажный, чернилами. «Домовой журнал Ласточкиного Гнезда», – написала она на первой странице с чувством легкомысленной торжественности.

Её прервал стук в калитку. Не в дверь, а именно в калитку – дробный, нетерпеливый.

На пороге стояла маленькая, круглая женщина в ярком ситцевом халате и тапочках-балетках. На её голове красовался, как корона, дымчатый пучок волос, а в руках она держала эмалированную миску, накрытую полотенцем.

– Здравствуй, родная! Новосёлы, говорили! Я – Тамара Сергеевна, через два дома от вас! Ну, как устроились? Небось, всё не так, не эдак? Дом-то старый, его Лидка Арсентьевна, царство ей небесное, лет двадцать как запустила. Затворницей жила, затворницей!

Она влилась в дом, не дожидаясь приглашения, и сразу окинула взглядом беспорядок. Её глаза, острые, как булавки, моментально считывали каждую деталь: спальник на полу, коробки с книгами, приоткрытую дверь в спальню.

– Ох, голубушка, и намучилась ты, поди. На, – она протянула миску. – Пирожки с картошкой. Свои, деревенские. Печку-то у тебя раскочегарить надо, а пока чем питаться будешь? Сухомяткой?

Алиса, ошарашенная таким напором, приняла миску. Пирожки пахли блаженно – настоящим сливочным маслом и тёплым тестом.

– Спасибо вам огромное, Тамара Сергеевна. Очень мило.

– Да что там! – женщина махнула рукой и уже расхаживала по гостиной. – Соседи мы теперь. Надо друг друга знать. А то тут народ… сам в себе. – Она многозначительно понизила голос, подойдя к вышивке с близняшками. – А, семейную реликвию рассматриваешь? Лида и Лена. Сестры-близнецы, как две капли. Только характерами… – Она покачала головой, и пучок на макушечке дрогнул. – Одна, Лидка, тихая, как мышь. Всё в доме, да в огороде. А другая, Леночка – ветер в поле! Певица, говорят, в городе могла бы быть. И уехать собиралась. Да…

Тамара Сергеевна замолчала на самом интересном месте, переведя взгляд на окно. Её лицо на миг стало непроницаемым.

– Да что было, то прошло, – закончила она вдруг бодро. – А птицы-то твои сегодня орут! К погоде это. К ненастью. Говорят, твоя бабушка с ними разговаривала, с пернатыми. Шучу, конечно! – Она вдруг громко рассмеялась, и смех прозвучал как-то резко, неестественно. – Просто любила она их. Кормила. Они и к дому привыкли. Ласточки эти… – она кивнула на ставни, – их она сама вырезала. Говорила, чтобы счастье в доме вило гнёзда.

– Какая красивая легенда, – искренне сказала Алиса.

– Легенда, не легенда… – Тамара Сергеевна вздохнула и вдруг перевела разговор. – Ну, ладно, не буду мешать. Хозяйственных дел, поди, по горло. Заходи, если что. Соль займи или новостей послушать. У меня все новости. – Она уже шла к выходу, но на пороге вновь обернулась. Её взгляд упал на темный коридор, ведущий в глубь дома. – Подвал-то… не заходила ещё туда?

– Нет. А что?

– Да ничего! Мыши там, паутина. Темно. Михалыч пусть свет проведёт, да посмотрит, чего там. Он у нас мастер на все руки. – Она вдруг снова засуетилась. – Ой, бегу, бегу! Кастрюля на плите!