Книга третья: зеркало и пустота
- -
- 100%
- +
© Алексей Гротов, 2026
ISBN 978-5-0068-9847-9 (т. 3)
ISBN 978-5-0068-8463-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
КНИГА ТРЕТЬЯ: СЕМЯ И ПАМЯТЬ
Пролог: ГОЛОДАЮЩАЯ ТЕНЬ
Тишина после взрыва была обманчива.
Она не была пустой. Она была насыщенной. Как густой бульон, в котором плавали обрывки смысла, вспышки боли, крики, которые никто уже не слышал. Эхо Конца, запертое в шраме на теле мира.
Разлом, бывшее Сердце Кузницы, теперь представлял собой не яму, а выпуклость. Мутный, полупрозрачный пузырь, размером с холм, колыхавшийся над руинами, будто гигантская желеобразная линза. Сквозь него мерцали искажённые отражения неба, обломков, пролетающих птиц – но с задержкой в секунду, в минуту, иногда показывая то, чего ещё не произошло, или того, что никогда не случится. Это был не разрыв, а рубец. И он дышал.
Внутри него, в самом центре, плавало пятно. Не тёмное. Не светлое. Оно было голодным. Его нельзя было разглядеть глазами, но его чувствовала кожа, нервы, сама мысль, когда приближалась к холму. Оно было похоже на сгустившуюся тоску по тому, чего никогда не существовало – по идеальному, стерильному нулю, который так и не был достигнут. Это была незавершённая мысль Льва. Осколок его воли, не уничтоженный, а лишь раненный яростным, тёплым светом Аркадия. Теперь этот осколок был в ловушке, заражённый чужеродной, живой концепцией, как вирус в клетке. И он хотел освободиться.
На краю мёртвой зоны, там, где спекшаяся земля сменялась чахлым бурьяном, стояла женщина. Не Алиса. Другая. В рваном плаще поверх балахона Кузницы. Её звали Ирина, и до Катаклизма она была геологом. Теперь она была… наблюдателем. Тем, кого Магистр оставил стеречь рану, когда сам скрылся в подземных лабораториях, унося с собой главные данные и безумие в глазах.
Ирина смотрела на пульсирующий шрам-пузырь через затемнённые очки, подключённые к портативному спектрометру. Показания были бредовыми. Уровень концептуальной энтропии падал, но не до нуля. Он стабилизировался на опасном, неестественном плато. Две противоречащие друг другу частоты – ледяной распад и тёплое упрямство – создавали стоячую волну. Стабильный диссонанс. Это было невозможно. Это было ново.
И она была не одна, кто это заметила.
Из леса, тихо, беззвучно ступая по пеплу, вышли они. Трое. Не стражи, не бандиты. Люди в самодельных одеждах, с лицами, закрытыми повязками из чёрной ткани. На шее у каждого на грубой верёвке висел маленький мешочек. Ирина знала, что в нём. Не кристалл. Пепел. Серый, однородный пепел с равнины, которую создал Лев. Реликвия.
Они остановились в двадцати метрах от неё. Один, повыше, сделал шаг вперёд.
– Свидетельница, – произнёс он. Голос был плоским, лишённым колебаний, как голос робота или очень уставшего человека. – Ты служила у тех, кто ранил мир во второй раз. Кто пытался запереть Истинный Лик в клетку из шума.
Ирина не ответила. Её рука лежала на рукояти шокера.
– Не бойся, – сказал человек. В его голосе не было утешения. Была констатация. – Страх – это шум. Ты можешь его отбросить. Как мы.
– Кто вы? – наконец спросила Ирина.
– Те, кто видит. Кто понял урок Сына. Мир – это боль. Связь – это ошибка. Освобождение – в тишине. Но тишина того, – он кивнул на пузырь, – осквернена. В неё вплелись чужие сны. Громкие сны. Их нужно вырезать.
– Это не ваше дело, – сказала Ирина. – Это… объект исследований.
Человек слабо, беззвучно усмехнулся.
– Исследований. Слово тех, кто ковыряется в ране, не понимая её сути. Мы не ковыряемся. Мы молимся. И мы знаем, что голодная тень там, внутри, – это Лик, жаждущий очиститься. Ему нужно помочь сбросить заразу. Нужно дать ему… чистый материал.
Его глаза за повязкой, казалось, пристально смотрели на Ирину. Не на неё саму. На её память. На её боль.
– У тебя её много. Ты носишь в себе шум лет. Шум предательства (она служила Кузнице). Шум страха. Шум любви к тем, кто умер. Это грязь. Но даже грязь можно использовать, чтобы абсорбировать яд. Ты станешь губкой. Ты впитаешь в себя ту тёплую заразу, что мучает Лик. А потом… тебя поглотит тишина. И в ней будет на одну ошибку меньше.
Они двинулись к ней. Не быстро. Не угрожающе. Как санитары, идущие к больному, чтобы сделать укол. Ирина отступила, наткнулась на обломок бетона. Сердце заколотилось – громко, по-животному, шумно.
И в этот момент пузырь над руинами дрогнул.
Из его нижнего края, будто капля смолы, отделилось нечто. Не вещество. Искажение. Оно упало на землю, и там, где оно коснулось, не стало ни пепла, ни камня. Образовалась… дыра в восприятии. Пятно, на которое невозможно было сфокусироваться. Из него потянулись щупальца того же голодного отсутствия цвета. Они поползли по земле, не оставляя следов, но иссушая её, делая хрупкой, как старый пергамент.
Сектанты остановились, повернулись к явлению. Их позы выражали не страх, а благоговейный трепет.
– Он просыпается, – прошептал лидер. – Он чувствует шум. Он идёт на него.
Голодная тень поползла. Не к ним. К Ирине. К источнику паники, страха, жизни.
Ирина поняла. Она – громкая. Она – еда. Для того, что хочет тишины.
Она развернулась и побежала. Не в лес, где можно спрятаться. К руинам Кузницы, к лабиринту обломков, где, возможно, ещё работали скрытые люки, где был шанс. Её дыхание свистело в ушах. За спиной она чувствовала не погоню, а приближение. Холодок, ползущий по коже, не снаружи, а изнутри, будто костный мозг начинал медленно испаряться.
Она вбежала в полуразрушенный цех, споткнулась о скелет в робах техника, упала. Обернулась.
Тень заползала в проём. Воздух вокруг неё звенел неслышимым для уха, но ощутимым для зубов визгом. Вещи теряли чёткость. Скелет рядом будто расплылся, превратившись в бледный отпечаток на полу.
Ирина прижалась спиной к холодной металлической панели. Панель под её пальцами стала шершавой, потом гладкой, потом снова шершавой – её история, её молекулярная структура проигрывалась в случайном порядке.
Она зажмурилась. Внутри, сквозь панику, заговорил учёный, которым она когда-то была. Аномалия питается психической энергией, аффектом. Нужно снизить излучение. Пустота. Стать пустой.
Но как стать пустой, когда внутри – годы ужаса, вины за содеянное с Кузницей, тёплое воспоминание о лице дочери, умершей в первую зиму? Как стереть этот шум?
Из тени протянулось щупальце. Оно не было материальным. Оно было отсутствием прикосновения. Местом, где нервные окончания переставали что-либо сообщать мозгу.
И тут где-то далеко, на другом конце руин, кто-то закричал. Не от страха. От ярости. Грубый, хриплый, полный жизни крик. И следом – взрыв. Громкий, резкий, хаотичный. Искра в серой пустоте.
Голодная тень дрогнула. Щупальце отклонилось от Ирины, повернулось в сторону звука. Её приоритеты изменились. Там был громкий шум. Яркий, резкий, агрессивный.
Она поползла прочь, растворяясь в стене, оставляя после себя лишь ощущение стойкого, невыносимого холода и участок пола, который теперь выглядел как идеально отполированная, безликая поверхность.
Ирина лежала, дрожа, слушая, как вдалеке гремели ещё несколько взрывов, слышались выкрики. Незнакомые голоса. Борющиеся. Живые.
Она не знала, кто они. Может, выжившие из той армии, что штурмовала разлом. Может, новые мародёры. Может… те, о ком шептались – те, кто пошёл за Сестрой, за той, что вышла из огня Кузницы.
Кто бы они ни были, они издавали шум. И этот шум только что спас ей жизнь, привлекая к себе хищника.
Ирина медленно поднялась. Её научный ум, пересиливая дрожь, уже анализировал: аномалия проявляет избирательность. Реагирует на интенсивность эмоционального/психического излучения. Значит, её можно направлять. Или приманивать.
Она посмотрела на то место, куда уползла тень. На идеально гладкий пол. На нём не было пыли. Не было царапин. Не было истории.
И её осенило. Так будет выглядеть весь мир, если голодная тень, этот осколок Льва, вырвется из своего шрама и найдёт способ пожирать шум, пока он не кончится. Мир станет этой полированной поверхностью. Без памяти. Без царапин. Без боли.
Она вытащила из кармана потрёпанный блокнот. Рука дрожала, но она написала: «Набл. 1. Аномалия „Тень“ – активный хищник концепт. Питается аффектом. Приманивается громким „шумом“ (жизнью?). Цель – локализация и, возможно, уничтожение через депривацию? Нужны данные. Нужны… союзники.»
Она оборвала запись, услышав новые шаги. Уже человеческие. Тяжёлые, уверенные.
Ирина шмыгнула в другой проход, скрылась в темноте руин. Она была свидетельницей. И, возможно, единственной, кто пока понимал, что новая угроза родилась не извне. Она родилась из незаконченной войны внутри самой раны. И если та Сестра, Алиса, несла в себе семя той тёплой заразы, что спасло мир от Кузницы, то здесь, в этом шраме, зрело семя чего-то иного. Холодного. Голодного. Ждущего своего часа.
А где-то далеко, на юге, женщина с обломком посоха в рюкзаке и пластмассовым кубиком в кармане остановилась, почувствовав странный, ледяной толчок где-то на задворках сознания. Как эхо от давно забытой боли. Она обернулась и посмотрела на север, туда, откуда пришла.
Тишина между взрывами была обманчива. Она была насыщенной. В ней что-то начиналось.
ГЛАВА ПЕРВАЯ: ПЫЛЬ И ПОЗОР
Дым от костров Поселения «Корни» пах не деревом, а старым пластиком, тлением и отчаянием. Это был запах того, что удалось найти, а не того, что хотелось жечь. Алиса стояла на краю импровизированной площади, слушая, как её собственное имя – вернее, то, что из него сделали – отскакивает от ржавых стен вагонов и щитов из гофрированного железа.
– Сестра! Сестра Алиса! Посмотри!
К ней тянули ребёнка – девочку лет семи, с гноящейся царапиной на руке. Алиса не была медсестрой. Она достала из рюкзака последнюю щепотку антисептика, добытого в развалинах аптеки неделю назад, и промокнула рану. Мать девочки смотрела на неё не с благодарностью, а с голодным, требовательным благоговением, будто ждала, что из пальцев Алисы брызнет свет и плоть срастётся мгновенно.
– Меня зовут просто Алиса, – тихо сказала она, завязывая тряпицу.
– Но тебя послал Светлый Отец, правда? – прошептала женщина, хватая её за рукав. – Ты же видела его? Он говорил с тобой?
Светлый Отец. Так здесь уже называли Аркадия. Миф рос быстрее, чем пшеница на скудных огородах. У неё сжалось внутри. Она выдернула руку.
– Он был человеком. И он мёртв. Теперь вам нужно надеяться только на себя.
Женщина отшатнулась, словно её ударили. В её глазах мелькнуло разочарование, почти предательство. Мифы были легче реальности. Они не требовали антисептика, которого больше не будет.
Алиса отошла, чувствуя на спине десятки глаз. Она несла с собой не надежду, а невыносимую правду: спастись можно только самому. И это было слишком тяжело для большинства. Им нужен был пастырь. Или палач.
Её пристанищем здесь был старый почтовый вагон, отцепленный и вкопанный в землю. Внутри пахло ржавчиной, пылью и её собственным немытым телом. Она заперла дверь на щеколду, скинула потрёпанную куртку и замерла у крошечного, забранного решёткой окна. Вечерело. У костров зажигали факелы. Смех, доносившийся оттуда, был слишком громким, истеричным – смехом тех, кто боится тишины.
Именно в тишине она чувствовала его. Не присутствие. Отголосок. Как царапину на старом виниле, которую ухо улавливает сквозь музыку. Аркадий. Не голос, а… направление. Ощущение тёплой тяжести где-то в районе груди, которое возникало, когда она думала о нём слишком сильно. Оно не утешало. Оно жгло. Напоминанием. Долгом.
В дверь постучали. Не так, как стучались за помощью – твёрдо, трижды. Она знала, чья это рука.
– Войди, Марк
Дверь открылась, впуская внутрь высокого мужчину с лицом, изуродованным старым ожогом, тянущимся от виска к скуле. Марк был не лидером «Корней», но их кулаком. Бывший охранник, выживший там, где учёные и поэты легли костьми. Он нёс под мышкой глиняную кружку, откуда пахло самогоном, перегнанным из прогнившей картошки.
– Опять твою святую кровь просили? – хрипло спросил он, ставя кружку на ящик. Его глаза, маленькие и пронзительные, скользнули по её фигуре, задержавшись на вырезе растянутой футболки, на контуре ключиц под тонкой кожей.
– Не трогай, Марк, – устало сказала Алиса, но без прежней силы. Усталость была их общей валютой.
– А что трогать? – Он шагнул ближе. От него пахло потом, дымом и агрессией. – Ты тут ходишь, как призрак, говоришь им неприятные вещи, а они всё равно на тебя молятся. Почему? Потому что он тебя трахнул? Потому что на тебе осталась пыль с его крыльев?
Она не ответила. Повернулась к окну. Это была ошибка.
Его рука схватила её за плечо, резко развернула. Пальцы впились в мышцы так, что больно.
– Слушай меня, святая, – его дыхание, сдобренное сивушным перегаром, обожгло её лицо. – У нас тут порядок. Жёсткий, но порядок. А ты со своей правдой и этим… этим взглядом, будто ты всех нас уже похоронила – ты этот порядок рушишь. Ты делаешь их слабыми.
– Они и есть слабые, – выдохнула она, не отводя взгляда. – Мы все слабые. Притворяться сильным – не значит быть им.
Он засмеялся, коротко и грязно.
– Философия. От того, кто выжил только потому, что какой-то учёный прикрыл её своим телом.
Это было ниже пояса. Грязно. И правда. Она дрогнула. Он почувствовал это – животное чутьё на слабину. Его вторая рука обвила её талию, прижала к себе. Тело его было твёрдым, обезвоженным мускулом. Она упёрлась ладонями в его грудь.
– Отпусти.
– Или что? – он прошептал ей в губы. – Ты ослепишь меня светом? Или позовёшь своего Светлого Отца? Он мёртв, Алиса. А я – живой. И мне нужен порядок. И тебе нужна защита. От них. – Он кивнул в сторону двери, за которой копился голодный, разочарованный люд. – Они скоро решат, что если их святой отец не пришёл, значит, его невеста обманула. И сделают с тобой то, что всегда делают с обманщицами.
Его губы грубо прижались к её шее. Не поцелуй. Метка. Действо утверждения власти. Его руки скользнули под её футболку, мозолистые ладони шершаво прошлись по рёбрам, по животу. В ней не было страха. Была тошнотворная, знакомая пустота. Та самая, что была после разлома. Насилие было просто другой формой того же распада – растворением её воли в чужой.
Она перестала сопротивляться. Её тело обвисло. Он воспринял это как капитуляцию. С хриплым звуком удовлетворения он оттащил её к настилу из досок, что служил кроватью, и свалил на него.
– Вот так-то лучше, – пробормотал он, расстёгивая свой ремень.
Алиса лежала и смотрела в потолок вагона, покрытый паутиной и ржавыми подтёками. Она чувствовала грубые прикосновения, слышала его тяжёлое дыхание, но её сознание отплыло. Оно было там, в пепельной пустыне. Смотрело на следы. Слушало тишину. «Любое движение уже было бунтом», – вспомнились ей её собственные слова. Так что это? Капитуляция? Или извращённая форма того же упрямства – выжить любой ценой, чтобы нести дальше то, что ей завещали?
Её молчание и неподвижность, в конце концов, разозлили его. Ему нужна была не просто плоть. Нужна была победа. Нужно было сломать.
– Заговори со мной, сволочь, – он ударил её ладонью по лицу. Голова дёрнулась, в ушах зазвенело. Во рту потекла медная солоноватость. – Кричи! Борись!
Но она не стала. Она повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. Взгляд был пустым, как та пепельная равнина. Таким, каким он был после разлома. В нём не было ни страха, ни ненависти, ни даже презрения. Было лишь наблюдение. Как учёный наблюдал бы за интересным, но неприятным насекомым.
Этот взгляд обжёг его сильнее, чем сопротивление. Он выругался, швырнул её на живот, грубо стянул с неё штаны. Его вторжение было резким, сухим, причиняющим острую, рвущую боль. Алиса вцепилась пальцами в доски. Древесина впивалась под ногти. Она сконцентрировалась на этой боли. На крошечной, конкретной, своей. Она была якорем. Не позволяла сознанию уплыть совсем.
Он двигался рывками, его пот капал ей на спину. Он что-то говорил – грязные, унизительные слова, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию. Но она молчала. Молчала, пока он не издал хриплый стон и не обрушился всем весом на неё, запыхавшийся, липкий.
Тишина в вагоне сгустилась, нарушаемая только его тяжелым дыханием. Он откатился, стал поправлять одежду, избегая её взгляда. Его триумф был пустым, как орех, выеденный червем.
– Не выходи сегодня, – буркнул он, уже стоя в дверях. – Будет собрание. Решим, что делать с твоими… проповедями.
Он вышел, хлопнув дверью.
Алиса медленно поднялась. Боль между ног была тупой и жгучей. Она подошла к канистре с водой, отпила немного, прополоскала рот, сплюнула розоватую жидкость. Потом смочила тряпку и начала методично, без эмоций, вытирать с кожи его пот, его запах, липкие следы.
В окно пробивался последний свет. Где-то за лесом, за сотни километров, пульсировал шрам от Кузницы. Голодная Тень шевелилась в своём гнезде. А здесь, в вагоне, пахло позором, болью и немытым телом.
Она достала из рюкзака грань от кубика Рубика и сжала её в кулаке до боли. Пластик впился в ладонь.
«Семя должно упасть в землю», – вспомнила она слова Аркадия. Эта грязная, насилуемая земля?
Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна. Разбитая губа. Пустые глаза. Женщина, которую сделали сосудом для чужих мифов и чужих желаний.
Но где-то глубоко, под слоями боли и отчаяния, тлела та самая искра. Не светлая, не чистая. Тёмная, упрямая, свинцовая.
Ты ошибся, Марк, – подумала она, глядя на дверь. – Ты не сломал. Ты только закалил.
Она надела одежду. Боль была теперь её частью. Как и память об Аркадии. Как и долг перед Джоном. Как и эта грань кубика в кармане.
На площади начался шум. Собрание. Её суд.
Алиса поправила волосы, стерла последнюю каплю крови с подбородка и вышла навстречу своему новому разлому.
ГЛАВА ВТОРАЯ: ПЛОТЬ И КАМЕНЬ
Площадь перед старым электровозом, служившим и штабом, и храмом, и виселицей, когда было нужно, кишила народом. Не сотни, но и не два десятка – почти всё взрослое население «Корней», человек сорок, выжатых жизнью до состояния жёстких, сухих щепок. Их лица в свете смоляных факелов казались вырезанными из тёмного дерева – с глубокими трещинами недоверия и страха.
Алису вытолкнули в центр, на открытое пространство, утрамбованное множеством ног. Марк стоял на подножке локомотива, возвышаясь над всеми. Рядом с ним – двое его «стволов», как здесь называли ближних охранников: здоровенные детища голода и жестокости с самодельными дубинками в руках.
– Посмотрите на неё! – голос Марка, хриплый и нарочито громкий, резал вечернюю тишину. – Сестра Алиса. Пришла к нам с пепла, с рассказом о свете и жертве. Говорила, что нужно держаться. Что нужно чувствовать. Что спасение – в нас самих.
Он сделал паузу, давая словам впитаться. Толпа замерла.
– И что? Стало легче? Нашлось больше еды? Перестали болеть раны? Нет. Стало только тяжелее. Потому что она напомнила нам, что мы одни. Что некому молиться. Она украла у нас последнее – надежду на чудо.
В толпе пробежал ропот. Слова падали на благодатную почву. Легче было верить, что тебя обманули, чем признать, что чуда просто не существует.
– Она несёт раздор! – крикнул кто-то с задних рядов.
– Шепчет что-то про какой-то «долг»! Про «семя»! Пока мы пашем, она философствует!
Алиса стояла, прямо держа спину. Боль между ног пульсировала тупым, унизительным напоминанием. Разбитая губа распухла. Она чувствовала на себе взгляды – не только злые, но и жадные. Мужские взгляды скользили по её фигуре, оценивающе, собственнически. История о «святой», которую изнасиловал кулак общины, уже, наверное, разнеслась. Она стала не просто обманщицей. Она стала доступной. И одновременно – опасной, отравленной. В её сторону плевали.
– Что ты можешь сказать в своё оправдание? – Марк повернулся к ней, играя в справедливого судью. В его глазах светился триумф. Он не просто устранял угрозу порядку. Он публично ломал икону, и это укрепляло его власть.
Алиса медленно подняла голову. Она не искала в толске сочувствующих взглядов – знала, что их нет. Она искала пустые. Те, в которых, как и в её собственном когда-то, не осталось ничего. Таких было несколько. Женщина лет пятидесяти, смотревшая куда-то сквозь происходящее. Молодой парень с трясущимися руками и пустым взором. Они не верили Марку. Они просто ничего уже не боялись.
– Я не буду оправдываться, – её голос прозвучал тише, чем ожидалось, но чётко, без дрожи. – Я говорила правду. Сказка о спасителе убивает быстрее голода. Она заставляет вас сидеть и ждать, пока сгниёт последняя картофелина.
– Так что же делать?! – взорвался высокий, тощий мужчина с перекошенным от ярости лицом. – Чувствовать, как дети пухнут? Чувствовать, как гниёт рана на ноге? Какая в этом польза?!
– Польза в том, – Алиса повернулась к нему, – что пока ты чувствуешь боль, ты жив. И ты знаешь, что её причиняет. Ты можешь искать картошку. Менять повязку. Драться. Умирать, но драться. А не ждать, когда кто-то придёт и сделает тебе не больно.
– Она призывает к бунту! – рявкнул Марк, теряя терпение. – Видите? Она хочет, чтобы мы перегрызли друг другу глотки!
– Я призываю не ждать милости! – голос Алисы набрал силу, в нём зазвенела та самая сталь, что держала её в пепле. – От мира, от неба, от выдуманных богов! Милости не будет! Есть только грязь, голод и то, что мы можем сделать друг для друга! Хотя бы не мешать! Хотя бы не становиться друг для друга ещё одной раной!
Она говорила не с толпой. Она говорила с теми пустыми глазами. И увидела – в глазах той женщины мелькнуло что-то. Не согласие. Узнавание. Как будто она вспомнила забытое слово.
– Довольно! – Марк спрыгнул с подножки. Его игра в справедливый суд кончилась. – Она опасна. Её слова – яд. В лучшем случае – её нужно изгнать. Чтобы несла свою «правду» в леса, к зомби.
– В худшем? – крикнул кто-то.
Марк подошёл к Алисе вплотную. Он оглядел её с ног до головы, демонстративно, как скот.
– В худшем – она должна заплатить за смуту. Очиститься. Община решит. – Он повернулся к толпе. – Она считает, что важно только то, что можно потрогать? Что чувства и вера – ничто? Пусть тогда познает на собственной плоти, на что способна община. На что способна плоть. Пусть станет общей. Чтобы каждый увидел, что в ней нет ничего святого. Только мясо. Как у всех.
Ледяная тишина повисла на секунду. Потом толпу всколыхнул гул. Не возмущения – ажиотажа. Голодного, тёмного, животного. В некоторых глазах вспыхнул нездоровый огонёк. Изнасилование кулаком общины – это одно. Ритуал публичного унижения, где каждый мог стать соучастником, смывая с себя собственную беспомощность, – нечто совсем иное.
– Ведите её в амбар, – приказал Марк своим «стволам». – Пусть желающие решат её судьбу. Справедливо.
Его люди схватили Алису за руки. Она не сопротивлялась. Сопротивляться сейчас значило дать им повод для ещё большей жестокости, для настоящей, а не ритуальной расправы. Её поволокли через толпу. Кто-то плюнул ей вслед. Кто-то, скрытый темнотой, ухватил за грудь, грубо сжав.
Амбар был старым, полуразрушенным, пахшим плесенью и мышиным помётом. Её втолкнули внутрь, набросили петлю верёвки на запястье и перекинули её через балку, заставив встать на цыпочки. Дверь захлопнулась. На секунду воцарилась тьма и тишина, нарушаемая только её собственным дыханием.
Затем дверь открылась, пропуская первого.
Это был тот самый тощий, яростный мужчина. Он дышал неровно, в его руках была не дубинка, а просто толстая ветка.
– Ты… ты говорила про мою Настю, – прошипел он. – Она умерла в прошлую зиму. От лихорадки. Я молился. Никто не пришёл. Ты говоришь – молитвы не работают. Значит, её смерть – просто так?
– Её смерть – это факт, – тихо ответила Алиса. – Твоя боль – тоже факт. Можешь потратить её на ненависть ко мне. Или… можешь просто помнить её. И стараться, чтобы другие не умерли так же.