Тот самый район моей страны

Неделя после похорон пролетела как один долгий, серый день.

Я таскал резину, менял колеса, слушал Зураба, который материл Настьку, правительство и качество китайских запчастей. Вечерами сидел на кухне, пил чай и смотрел в окно. Мать косилась с подозрением, но молчала. Она знала: если Кот молчит, значит, переваривает. Значит, скоро отпустит.

Не отпускало.

Малой снился. Не каждую ночь, но часто. Он стоял у озера, весь белый, и смотрел на меня. Шея свернута набок, глаза пустые. И шевелил губами, будто хотел что-то сказать. Но звука не было. Только тишина. Такая тишина, от которой просыпаешься в холодном поту.

Я не рассказывал никому. Даже Вике. Особенно Вике. Ей и без моих снов хватало страха.

Вика приходила почти каждый вечер. Садилась на кухне, грела руки о кружку и молчала. Иногда мы курили в форточку, глядя, как за окном догорает серый день. Иногда она засыпала на моем плече, уставшая после уборки в общаге и вечной войны с отцом-алкоголиком.

Я привык. К ее запаху, к ее молчанию, к тому, что она есть. Это пугало больше, чем сны о Малом. Потому что привязываться к людям в нашем районе — роскошь непозволительная. Привяжешься — потеряешь. Закон такой.

— —

В пятницу вечером я сидел на пятаке.

Народу было меньше обычного. Холодало. Кто-то притащил старую бочку, разжег в ней огонь. Пацаны грелись, курили, травили байки. Обсуждали, чья тачка быстрее, у кого сабвуфер мощнее, кто с кем переспал, а кто просто соврал, что переспал.

Я сидел в стороне, на перевернутом ящике, и смотрел в огонь. Рядом примостился Череп. Лузгал семечки, сплевывал шелуху в костер. Она шипела и сгорала.

— Кот, — сказал он вдруг. — А ты видел, что у Вики под окнами?

— Нет. А что?

— Кресты, — Череп посмотрел на меня серьезно. — Три креста. Нарисованы краской. Белой.

У меня внутри похолодело.

— Когда?

— Сегодня утром. Я мимо шел, видел. Она тоже видела. Стояла, смотрела. Потом ушла.

Я вскочил. Череп проводил меня взглядом, но ничего не сказал. Он понимал: если Кот побежал, значит, надо бежать.

Викин дом стоял в глубине двора, заросшего акацией. Акация здесь была единственным растением, которое выживало. Колючая, злая, цеплялась за одежду. Как и всё в этом районе.

Кресты я увидел сразу. Три белых креста. Не ровных, а корявых, будто ребенок рисовал. На стене, прямо под Викиным окном. Краска еще не засохла — кое-где потекла.

Я подошел ближе. Потрогал пальцем. Белая, масляная. Такая в хозяйственном магазине продается — самая дешевая, для заборов.

— Видел?

Голос сзади. Я обернулся.

Стоял мужик из соседнего подъезда. Старый, лысый, в телогрейке. Курил «Приму», смотрел на меня без интереса.

— Видел, — кивнул я. — Кто нарисовал?

— А кто ж его знает. Ночью, наверное. Я утром вышел — уже тут.

— Она видела?

— Девка-то? Видела. Стояла, тряслась вся. Потом убежала.

— Куда?

— А я откуда знаю? Мое дело маленькое.

Он сплюнул, развернулся и ушел в подъезд.

Я стоял, смотрел на кресты. Три штуки. Три. Как три озера. Как три покойника за последний месяц. Как предупреждение.

Телефон завибрировал. Вика.

— Кот, — голос у нее был тихий, сдавленный. — Ты видел?

— Вижу. Где ты?

— У бабки Нади сижу. Третьего этажа. Она добрая, пустила. Я боюсь выходить.

— Сиди там. Я иду.

Бабка Надя — это та самая, с рассолом. Жила одна, мужа схоронила лет десять назад, детей не было. Добрая была по-настоящему, не напоказ. Всех местных знала, всех жалела. И варганила самогон, который даже менты пили — и не трогали.

Я поднялся на третий этаж. Дверь открыла сама Надя. Сухонькая, в платке, глаза живые, как у воробья.

— Проходи, Руслан. Она там, на кухне.

Вика сидела у окна, сжавшись в комок. Увидела меня — дернулась, но сдержалась. Только губы задрожали.

— Это он, — сказала она. — Химик.

— Почему думаешь?

— А кто еще? Малого убили. Я убираюсь рядом. Я знаю, где хата. Они думают, что я расскажу. Или уже рассказала.

— Ты рассказывала?

— Нет! — она почти крикнула. — Я же говорила!

— Я верю.

Я сел напротив. Бабка Надя поставила перед нами кружки с чаем. Чай пах мятой и еще чем-то травяным. Успокаивающим.

— Что делать будем? — спросила Вика.

— К Бате пойдем. Он обещал, что вопрос решен. Значит, не решен. Или кто-то другой кресты рисовал.

— А если Батя не поможет?

— Поможет. Он слово дал.

Я сам не верил в то, что говорил. Но ей нужно было это слышать.

Мы сидели у бабки Нади до вечера. Она кормила нас пирожками с капустой, поила чаем, рассказывала про свою молодость. Как она на танцы ходила, как за ней ухаживали, как она замуж выходила. Тогда, говорит, район другим был. Люди другими были. Добрее.

— А теперь, — вздыхала она, — теперь одна злоба кругом. И радиация эта. Вы уж берегите себя, детки.

Когда стемнело, я проводил Вику к Бате.

Батя был дома. Сидел перед телевизором, смотрел какой-то боевик. Увидел нас — выключил звук.

— Вижу, что-то случилось, — сказал он, разглядывая наши лица. — Рассказывайте.

Я рассказал. Про кресты, про Викин страх, про свои мысли.

Батя слушал молча. Лицо у него было непроницаемое, как у покойника. Только желваки ходили.

— Три креста, говоришь? — переспросил он, когда я закончил.

— Три.

— Не Химик это, — сказал Батя.

— Почему?

— Потому что Химик — человек конкретный. Если бы он хотел предупредить, он бы прислал человека. Сказал бы словами. А кресты — это для дураков. Для мелких. Для шпаны.

— Тогда кто?

Батя встал. Прошелся по комнате. Остановился у окна, посмотрел на темную улицу.

— Помнишь пацанов, с которыми Малой тусовался? Которые тогда у ларька стояли?

— Помню.

— Они, — Батя повернулся. — Они хотят мстить. За Малого. А Вика — удобная мишень. Она слабая. Она одна. И она рядом с Химиком трется. Если ее тронут — Химик подумает, что это вы его задели. Начнется война. А пацаны будут со стороны смотреть и радоваться.

— С ума сошли? — выдохнула Вика. — Они же дети!

— Дети, — усмехнулся Батя. — В нашем районе дети быстро взрослеют. Или быстро дохнут. Малой был их другом. Они хотят отомстить. А мозгов не хватает понять, что своей местью они только хуже сделают.

— Что делать? — спросил я.

— Ждать, — Батя снова сел. — Они себя проявят. Рано или поздно. А пока — Вика будет жить у меня.

Вика открыла рот, хотела возразить, но Батя поднял руку.

— Не спорь. У меня две комнаты. Диван раскладной есть. Переночуешь, а там видно будет. Отцу твоему я сам скажу. Он, если что, против меня не пойдет.

Вика посмотрела на меня. Я кивнул. Так было безопаснее.

— —

Я ушел от Бати поздно. Вика осталась. На прощание она обняла меня крепко, почти до боли.

— Береги себя, Кот, — шепнула.

— Ты тоже.

Я шел по темным улицам и думал о том, как же все запуталось. Месяц назад у меня была простая жизнь: работа, пятак, редкие посиделки с пацанами. А теперь — трупы, кресты, война, о которой никто не говорит вслух, но которая уже началась.

У моего подъезда стоял Череп.

— Жду тебя, — сказал он. — Долго жду.

— Зачем?

— Сказать хочу. Я знаю, кто кресты рисовал.

Я остановился.

— Откуда?

— Я видел. Ночью. Не спал. Мамка храпит, я не могу уснуть. В окно смотрел. А они пришли. Трое. С баллончиком. Рисовали.

— Кто?

— Щуплый, Рыжий и Лысый. Которые с Малым дружили.

Я выдохнул. Батя оказался прав.

— Почему молчал?

— Боялся, — Череп потупился. — Они злые. Могут меня тоже… ну, того.

— Не бойся. Ты правильно сделал, что сказал.

Череп кивнул. Помялся.

— Кот, а они плохие?

— Кто?

— Щуплый, Рыжий и Лысый. Они плохие?

— Они дураки, Череп. Глупые дураки. А дураки делают плохие вещи. Даже не понимая, что они плохие.

— А-а, — протянул Череп. — Тогда понятно. Я дураков жалею. Они же не виноваты, что дураки.

— Иди домой, Череп. Поздно уже.

Он ушел, а я остался стоять у подъезда. Курил, смотрел на звезды. Их не было видно. Только серость.

— —

Утром я пошел к Бате.

Вика спала на диване, укрытая старым пледом. Лицо у нее было спокойное, почти детское. Без той вечной настороженности, с которой она ходила по улицам.

Батя сидел на кухне, пил чай. Кивнул на стул — садись.

Я рассказал про Черепа. Про Щуплого, Рыжего и Лысого.

Батя выслушал, не перебивая. Потом долго молчал.

— Что делать будем? — спросил я.

— Говорить, — сказал Батя. — Только не я. Ты.

— Почему я?

— Потому что они тебя слушать будут. Ты старше. Ты авторитет для пацанов. И ты при делах. Если я пойду — они испугаются, разбегутся, и толку не будет. А ты поговоришь по-человечески.

— А если не послушают?

— Послушают. Или я тогда пойду. Но тогда уже не поговорю.

Батя сказал это спокойно, без угрозы. Но я понял: если пацаны не одумаются, их ждет та же участь, что и Малого. Только быстрее.

— Где их искать? — спросил я.

— На точке. У ларька. Они там каждый день трутся.

Я встал.

— Кот, — остановил меня Батя. — Не бей сразу. Сначала поговори. Они дети. Может, до них дойдет.

— Дойдет, — сказал я. — Или дойдет, или дойдет.

Я вышел.

— —

Ларек «Продукты» стоял на перекрестке. Когда-то здесь торговали нормальной едой, потом — только пивом, чипсами и дешевыми сигаретами. Сейчас ларек принадлежал какому-то кавказцу, который приезжал раз в неделю забирать выручку. Продавщицы менялись каждые два месяца — то напьются, то обворуют, то просто сбегут.

Пацаны были тут. Трое. Сидели на ящиках, курили, пили пиво. Щуплый, Рыжий и Лысый. Увидели меня — напряглись.

— Здорово, — сказал я, подходя.

— Здорово, — ответил Щуплый. Он был за главного. — Че надо?

— Поговорить.

— О чем?

Я посмотрел на них по очереди. Лет по пятнадцать-шестнадцать. Глаза наглые, но в глубине — страх. Они знали, зачем я пришел.

— О крестах, — сказал я. — Которые вы нарисовали.

— Мы не рисовали, — быстро сказал Рыжий.

— Не ври. Череп видел.

Они переглянулись. Лысый сплюнул.

— Ну и что? — вызверился Щуплый. — Мы за Малого мстим. Она с Химиком знается. Она у него убирается. Может, она навела?

— Идиоты, — сказал я тихо.

— Чего?

— Идиоты, говорю. Вы хоть понимаете, что вы сделали? Вы кресты нарисовали. Белые. На стене. Кто их увидит? Химик? Ему плевать. А Вика испугалась. Хорошо вам, да? Девчонку пугать — это по-пацански?

— Она не просто девчонка, — вмешался Лысый. — Она с Химиком…

— Она там убирается, потому что жрать нечего! — перебил я. — У нее батя алкаш, денег в доме нет. Она работает за копейки, чтобы не сдохнуть с голоду. А вы — кресты. Вы бы лучше помогли ей, чем пугать.

Щуплый хотел что-то сказать, но я не дал.

— Малой был дурак. Полез, куда не надо. И сдох. Его жалко? Жалко. Но Химик тут ни при чем? При чем. Но вы с Химиком воевать собрались? А чем? Руками? Он вас положит всех. И Вику заодно. И никого не спросит. А Батя потом придет и спросит с вас. Только поздно будет.

Я замолчал. Пацаны смотрели в землю.

— Мы хотели как лучше, — буркнул Рыжий.

— Хотели как лучше — получилось как всегда, — я вздохнул. — Слушайте сюда. Кресты замажете. Сегодня же. Извинитесь перед Викой. И забудете про Химика. Это не ваша война. Поняли?

— Поняли, — нехотя сказал Щуплый.

— Не слышу.

— Поняли! — в три голоса.

Я развернулся и пошел прочь. На душе было погано. Вроде и прав, а вроде и нет. Малой мертв, а они живы. И хотят справедливости. Только справедливости в нашем районе нет. Есть только выживание.

— —

Вечером я сидел на кухне. Мать пришла со смены уставшая, молча поставила чайник, молча села напротив.

— Ты чего такой хмурый? — спросила.

— Нормально.

— Не ври. Я мать.

Я молчал.

— Виделся с Викой?

— Виделся.

— Хорошая девка. Ты смотри, не обижай.

— Не обижаю.

— Она из нашего теста, — мать вздохнула. — Из тех, кто выживает. Таких мало. Цени.

— Ценю.

Зазвонил телефон. Батя.

— Кот, приезжай. Разговор есть.

— Еду.

Я оделся и вышел.

У Бати горел свет. Вика сидела на кухне, пила чай. Увидела меня — улыбнулась. Слабо, но улыбнулась.

— Они приходили, — сказала она.

— Кто?

— Пацаны. Щуплый, Рыжий и Лысый. Извинялись. Кресты замазали. Сказали, что дураки были.

— Ну и хорошо.

— Это ты их заставил?

— Поговорил просто.

Вика встала, подошла ко мне. Обняла.

— Спасибо, Кот.

— Не за что.

Батя смотрел на нас из комнаты. В глазах у него было что-то странное. То ли одобрение, то ли грусть.

— Садись, Кот, — сказал он. — Поговорим.

Мы сели за стол. Батя налил чаю. Свой стакан он, как обычно, налил покрепче.

— Ты сегодня правильно сделал, — начал он. — По-человечески. Не бил, не орал. Объяснил. Это хорошо.

Я молчал

— Но это только начало, — продолжил Батя. — Химик — он не простит. Он вообще не знает, что такое прощать. Он знает только товар и бабки. И если он решит, что Вика опасна, никакие извинения пацанов не помогут.

— Что делать?

— Ждать. И быть готовыми. Я своих людей попросил приглядывать. Если что — скажут.

— А если не скажут?

— Значит, будем сами решать.

Батя посмотрел на меня. Взгляд у него был тяжелый, как свинец.

— Ты готов, Кот? К тому, что придется выбирать?

— Выбирать что?

— Между своей жизнью и чужой. Между правдой и ложью. Между тем, чтобы уйти и чтобы остаться.

Я посмотрел на Вику. Она сидела, сжавшись, и смотрела на меня.

— Не знаю, — сказал я честно. — Никогда не выбирал.

— Придется, — Батя встал. — Всем нам придется. Скоро.

Он ушел в комнату, оставив нас одних.

Мы сидели молча. Вика взяла меня за руку. Пальцы у нее были холодные, но держала крепко.

— Кот, — сказала она тихо. — А если мы уедем? Вдвоем?

— Куда?

— Куда-нибудь. Где нет всего этого.

— Денег нет.

— Заработаем.

Я посмотрел на нее. В глазах — надежда. Такая редкая в нашем районе. Такая хрупкая.

— Подумаем, — сказал я.

Но оба знали: никуда мы не уедем. Не сейчас. Потому что есть дела. Потому что есть Батя. Потому что есть Химик. Потому что есть кресты и мертвые пацаны.

Потому что мы — часть этого всего.

Навсегда.

— —

Ночью я шел домой один. Луна спряталась за тучи. Только трубы комбината светились красным.

У моего подъезда стояла тень.

Я напрягся. Но тень шагнула вперед, и я узнал Черепа.

— Ты чего не спишь?

— Жду тебя, — он улыбнулся. — Сказать хочу. Ты молодец, Кот. Все правильно сделал.

— Откуда знаешь?

— Я видел. Пацаны к Вике ходили. Извинялись. Это ты их научил.

— Я.

— Ты хороший, Кот. Я хочу быть как ты.

Я посмотрел на него. В темноте его лицо казалось совсем детским. Глупым. Добрым.

— Будь собой, Череп. Это лучше всего.

— Правда?

— Правда.

Он кивнул и ушел в темноту. Семечки сыпались из кармана, как мелкий град.

Я поднялся домой. Лег на диван. Смотрел в потолок.

Австралия из плесени была на месте. Никуда не делась.

За стеной орал магнитофон дяди Гоши. Он опять слушал, как орет его жена.

Где-то лаяла собака.

Район жил.

Район был в тонусе.

А я засыпал под этот тонус, как под колыбельную.

Которую поют на кладбище.

Утро началось с того, что я наступил в лужу.

Не просто в лужу, а в ту самую, у остановки, которая никогда не пересыхает. Потому что под ней, говорят, труба горячая идет. А может, просто водопровод течет. Вода была ржавая, теплая и воняла серой. Кроссовки промокли мгновенно.

— Твою мать, — сказал я вслух.

Рядом стояла бабка с сумками. Посмотрела на меня равнодушно и пошла дальше. Ей было плевать. У нее свои проблемы: пенсия, давление, кошка, которую надо кормить. Мои мокрые ноги в список не входили.

Я пошлепал к Зурабу. Ноги хлюпали при каждом шаге. Хорошее начало дня.

На работе Зураб уже копался в моторе. У него был такой вид, будто он не ложился вообще. Глаза красные, руки в масле, майка мокрая.

— Привет, — сказал я.