Страсть на холсте твоего преступления

–Тебе плохо? – спросил спокойно он, не прикасаясь ко мне. Я подняла на него взгляд, прищуриваясь и кусая губу.

–Плохо? Ты хоть представляешь, что я чувствую? Ты, кажется, не обладаешь должной эмпатией, да? Да ты вообще женщин не понимаешь, потому что ненавидишь нас и думаешь, что мы слабее! Тебе вряд ли доводилось быть униженной в компании мужчин, манипулирующих обычным разговором с отцом, – слишком громко вскричала я, поднимая голос на высокого мужчину.

Он злился. Я видела по его хмурым бровям, но стоило голубым глазам опуститься на мою обнаженную шею и плечо, как черные зрачки расширялись. Я пошатнулась к машине, пытаясь зацепиться за невидимую стойку. Харрис громко выдохнул и цокнул, придерживая меня за талию. По выражению его лица виднелась немая борьба, но я не понимала какая.

–Ты не понимаешь, что я чувствую. А я понимаю, какую ненависть испытываю к тебе и ко всем вам. Вы уроды, самые настоящие богатые уроды, возомнившие в своих руках воображаемую власть над женщинами, – уже тише произнесла я и опустила глаза. Голова шла кругом, даже ветер не помогал. Рука Харриса медленно приблизилась к моему подбородку и подняла его, чтобы наши глаза встретились. Я запрокинула голову, чтобы видеть его грубое лицо. Он стоял молча, лишь сжал свою челюсть, от чего его форма лица стала острее. Вторая рука мужчины коснулась моего предплечья, обжигая голую кожу. Я шумно вдохнула воздух через полу открытый рот, помещая губу между зубов. Одним грубым движением он развернул меня и прижал к машине, чтобы у меня была опора.

Харрис наблюдал за прикосновением его руки с моей кожей, он медленно поднимал руку к плечу, проходя ею до самой шеи. Харрис грубо обхватил мою шею своей рукой, но не сдавливал, лишь наблюдал. Я еле заметно задрожала, а сердце пропустило парочку важных ударов. Я горела, щеки пылали на холоде. А его рука гладила мою шею, молча проводя по ней нежные линии.

–Я желал быть в той комнате один, – прошептал хрипловатый голос мужчины, а мои ресницы затрепетали.

–Что? – на выдохе спросила я, приоткрыв свой рот в недопонимании. Его лицо – мощная скульптура, а два голубых глаза, словно озеро, полные силы. Взгляд опьяняющий, будто он проникает в самые глубины души. Лицо Харриса приблизилось к моему, и я поддалась вперед от легкого возбуждение тела. Он опустил руку с подбородка и обвил ею мою талию, сжимая пальцами ткань платья.

–Я не мог перестать думать о том, как ты выглядишь в этом платье, – прошептал Харрис, я трепетно закусила губу.

–Это платье… – прошептала я, невинно смотря на мужчину, который сковал меня своими руками. Я кучу раз пожалела, что ослушалась Харриса и надела именно его, засветив все свои прелести. Мой разум блуждал от слов мужчины, прикасавшегося ко мне, словно пламя огонька.

–Твоя ненависть всегда отзывается легким дрожанием от моих прикосновений? Это от сильной неприязни, Тереза? Так называется ненависть до дрожи? – саркастически спросил он, после чего я пришла в себя. Придурок! Он отошел от меня, безразлично осматривая здание клуба.

–Ты сам только что сказал, что не мог оторвать от меня взгляда! – вскипела я, держась за машину, чтобы не упасть. Ладонью я чувствовала металл машины и это помогало мне держаться.

–Я сказал, как тебе идет это платье, а ты уже выдумала себе, что я не мог оторвать взгляда, – с долей шутки ответил Харрис, раздражая меня сильнее. Черт. Чертов алкоголь. Я уверенно оттолкнулась от машины, делая быстрые шаги к его телу. Стук моих каблуков смешался со звуком проезжающих машин и басов с клуба. Я подошла к нему, ощущая разницу в росте. Он с интересом смотрел на моё лицо, а на пухлых губах играла легкая улыбка.

–Тебе понравилось, – выдохнула я, уверенная в своих словах и тому, что услышала и увидела в его глазах. Это был нескрываемый интерес и любование, но не показалось ли мне?

–Я и не спорю, стрекозка, – наклонился он, ответив мне своим бархатным голосом. В голову ударил запах кедра и сандала, очаровывая мою голову. А его слова заставили покраснеть, словно поспевший помидор на грядке. Самодовольный мужчина смотрел на меня чуть наклонившись, будто высмеивая моё поведение и утешая свое самолюбие, издеваясь надо мной.

Я была пьяна, когда мы вернулись домой. Харрис не успевал за мной, охранник грубо довел меня до двери дома и запер. Я бегом поднялась в свою клетку, скинув каблуки с ног, я включила душ на всю мощность, вставая под струи воды. Ледяная вода, словно острые кристаллы атаковали нежную кожу. Я дрожала, а вода окутывала меня морозной стужей. Губа затряслась, и я обняла себя, желая смыть все взгляды незнакомых мужчин со своей кожи. Я будто слышала их похотливые мысли, дискомфорт в желудке сразу скрутил меня, подзывая тошноту. Холод не помогал, но озноб и ледяная голова помешала организму вывернуть меня наружу. Я так сильно дрожала, что перестала дышать и осознав в моменте, начала судорожно глотать воздух. Я не помню, сколько простояла под душем, насквозь промокшая и заледеневшая. Вода прекратила течь, и я подняла дрожащую голову к причине, увидев холодный взгляд голубых глаз. Он был в разы холоднее того, что я только что ощущала.

–Что ты творишь? – спросил он. Мои пальцы не шевелились из-за холода, на коже остались хрустальные следы воды. Я не могла унять дрожь в теле, но протерев глаза, попыталась встать.

–Смываю с себя грязь. Что еще мне остается делать? Мне мерзко, – заикаясь ответила я, сжимая душевую кабинку заледеневшей рукой.

–Ты все больше ведешь себя неразумным образом, Тереза, словно передо мной маленький ребенок, – апатично отозвался Харрис, и я сделала шаг к нему, выходя из кабинки, решаясь поднять свои глаза. Ледяные глаза, замерзшая искорка, покрывающая черный расширенный зрачок. Я осмотрела себя, ощущая, как набухший от холода сосок пробивается сквозь мокрое платье. С меня капала вода, соприкасаясь с полом, с каждым разом вызывая новую волну дрожи по телу. Взгляд Харриса ощущался на мне, как ветер, пронизывающий до самых костей.

–Я была унижена и желала стереть со своего тела похотливые взгляды мужчин, – сказала ему я. Он приблизился ко мне, одним шагом накрывая все мое тело, я оказалась прижата к стеклянной кабинке душевой. Его горячее тело ощущалось в слиянии с моим такой приятностью, вызывающей мурашки. Он грел меня, держа одну руку на моем запястье, а другую поверх головы.

–Закрой глаза, Тереза, – приказал он и я, сглотнув, закрыла их, теряя контакт с ним.

–Представь ту комнату, приглушенный свет и тихую музыку, под которую ты плавно двигаешь своими бедрами, – он замолк на секунду, его горячая и сильная рука упала на мое бедро, я укусила дрожащую губу.

–Ты касаешься холодного шеста рукой, – продолжил он, его рука направилась к моей, слегка ее сжимая.

–Забываешься, теряешься, отдаешься. А когда поднимаешь свои глаза, видишь только меня, – шептал грубый баритон Харриса, а его руки продолжили блуждать по моему телу, будто я непроизвольно танцевала в его руках. Словно марионетка, я повторяла свои движения, все еще скованная от холода.

–Мой взгляд блуждал по тебе, не взгляд мерзких уродов или моего дяди. А мой. В той комнате был только я и ты. И ты танцевала для меня, Тереза, – закончил шептать Харрис, и я открыла глаза, в ужасе осознав, что стою голая перед ним. Он нахально улыбается, заговорив мои уши и обманув меня своими прикосновениями, а сам снял с лямок мое платье и опустил его на пол. Я закрыла грудь руками, грозно смотря на него, от чего он опустил подбородок вниз, выглядывая из-под лба, но не осматривал мое тело, а смотрел в глаза.

–Ты согрелась, – признал он, смотря на мой румянец на щеках. Возмущенная я никогда не признаю, что тепло разлилось по всему моему телу. И я действительно согрелась.

–Убирайся, – пригрозила я. Он не сдвинулся с места, продолжил смотреть в мои глаза, а потом схватил махровое полотенце с тумбы и расправил его. Я держала свою грудь руками, подметив, что стою перед ним в одних черных трусах. Униженная. Харрис потянулся ко мне и накрыл меня полотенцем, схватив которое, я сразу же прикрыла все свое тело. Он не должен видеть. Стыд горел внутри меня, а мои щеки пылали.

–Теперь точно убирайся! – крикнула я, получив в ответ резкий выпад и мой крик. Харрис обхватил меня руками и поднял, сжав мою талию и ноги. Он держал меня на руках: робкую, злую, напряженную и смущенную. Но согретую его руками. Молча он вошел в мою клетку и донес меня до кровати, уложив поверх простыней. Я вжалась в них, желая, чтобы он ушел. Прищуренные глаза Харриса продолжали бродить по мне, словно я экспонат. Он не касался меня, пока что-то в его глазах не изменилось. Грубая рука мужчины сковала мое горло, с силой сжимая его. Кровь прилипла к моей голове, я глотала воздух, смотря четко в глаза Харрису. Его холодное лицо не выражало ничего, а ледяные глаза смотрели на соприкосновение его руки и моей шеи.

–Никто, Тереза, не смеет приказывать мне, – прошептал он, не ослабляя хватку своей руки. Воздуха не хватало, и я вцепилась своими ногтями в его руку, глазами умоляя отпустить меня. Страх. Он пришел тогда. Страх того, что меня убьют. Он убьет. Он задушит меня. Он и глазом не моргнет, как будет смотреть на мое мертвое тело. А я слаба, чтобы дать сопротивление мужчине.

–Больно, – пропищала я, заставив его пошатнуться и прищурить глаза. Он развернулся так быстро, что я вздохнуть не успела. Его фигура исчезла, и я расслабилась, залезая под одеяло. Мне было стыдно, больно и обидно за случившееся. Действия Харриса сводили с ума, а резкое появление или предательство Андреаса парализовало. Я была загнана и потеряна.

На утро болела так, будто проехалась головой по всему Дублину. Меня морозило и легкий озноб покрывал мою кожу. Я пролежала в кровати весь день, зарывшись и выглядывая только для того, чтобы схватить листы бумаги и порисовать. Я рисовала свой дом, рука дрожала, но я продолжала, вспоминая все в мельчайших деталях. Слезы капали на бумагу, оставляя разводы на белом листе и линиям карандаша. Сжав грудную клетку, я свернулась в комок и желала проспать весь оставшийся день.

Я пришла в себя, нашла более комфортную одежду среди всего разврата и спустилась в сад. Моей больной голове необходим был воздух. Я ещё в первый день заметила, как сильно запустили сад и теплицу, оставив две лавочки пылиться на небольшом участке, выложенной плиткой.

Та самая мастерская, в которой в наказание меня запер Харрис, оказалась очень полезной. Множество инструментов и материалов для ухода за садом. Я закатала рукава кофты, вытаскивая из мастерской лопату, грабли, секатор, мотыгу и минеральные удобрения. Возле мастерской стояла теплица из стеклопакета, заходя в неё, мне становилось не по себе от заросших растений. Возводимая на кирпичном фундаменте теплица способна была выдержать ветровые и снеговые нагрузки. Но даже мне, как любителю, была заметна рука мастера. Когда-то здесь все же были растения, но они быстро угасли, за ними попросту перестали ухаживать.

–Чем ты занимаешься? И что на тебе надето? – резкий голос заставил сердце сделать сальто, я подпрыгнула на месте. Чёрт. Я не слышу его шагов, даже шуршания листвы… Харрис стоял в повседневной одежде: черные брюки и облегающая футболка, подчеркивающая рельеф его тела.

Я стояла в оранжевой тунике и черной жилетке, держа в руках грабли и перчатки. Выглядела совсем не женственно.

–Я заложница с правами на свободное передвижение. Вы сказали, я могу свободно передвигаться по дому и саду, находя себе занятие. Среди всего пафоса этого дома, бассейна и декоративного прудика с живностью, я нашла неухоженный сад. Могу я хоть им заниматься? – спросила я, сделав упор своего тела на грабли. Харрис вскинул густую бровь, его голубые глаза на солнце светились, словно сапфиры.

–За садом не ухаживали около пяти лет. Заросли, грязь, слякоть и холодная погода. Уверена, что это занятие для таких, как ты? – спокойно спросил он. Я прищурила глаза, медленно осматривая мускулистые руки.

–Для такой, как я? Изнеженной, капризной и избалованной? – улыбнулась я, обхватив деревянную основу граблей. Харрис улыбнулся уголком самодовольных губ и осмотрел теплицу, в которой работы выше крыши.

–Только потом не плачь, – кинул он и развернувшись, скрылся в доме.

Я понимала, что моё пребывание здесь неизбежное и обратного пути нет. Мне не сказали причину, не сказали время пребывания здесь. Я была словно эксперимент, который поместили в чужую среду и приказали обитать в ней.

Я с детства была очень приспособленным ребенком, спокойной и рассудительной, даже в возрасте вечных капризов. Родители не дождались от меня «Купи, купи!» в детском возрасте, зато получили ответственного ребенка, умеющего убирать за собой еду. Я не была избалованной. Никогда. И не была глупой. Сутками я могла находится на работе отца: анализируя рынок, изучая маркетинг, продажи, бухгалтерию и юридические вопросы. Я занималась подготовкой стать главой фирмы с того возраста, когда впервые заработали гормоны в организме. Отец надеется на меня, он верил в меня и растил как собственного сына, которого всегда хотел. Он не мог доверять кому-то из компании и отдавать её в руки чужого человека, хоть и по собственному желанию передает и отрекается от неё. По его словам, чем раньше я начну, тем легче мне будет во взрослом возрасте, когда его не станет и помогать мне будет не кому. Мне мешало лишь мое творчество, которому я предпочитала отдавать больше времени и сил, чем бумагам в офисе. Я часто засыпала за столом с карандашом, на утро довольная, смотря на свое искусство. Моя комната была увешана набросками и эскизами, ведь каждый из них я хранила. В осознанном возрасте я нарисовала свою первую картину, на которой была изображена девушка у моря, смотрящая в неизвестность. Почему именно девушка? Главный замысел был в том, что никто не видел ее лица, а значит и выражения. Возможно, она плакала или счастливо улыбалась, скучала или наоборот, горевала и ненавидела того, кого скрывает горизонт. Ответ на вопрос я не смогла долго скрывать, моей второй картиной была возлюбленная пара.

Девушка по-прежнему смотрела на море, а мужчина рядом с ней смотрел на девушку так, словно видел в ней всю красоту этого мира, не обращая внимание на море.

Живот жалобно заворчал, я отбросила в сторону перчатки и осмотрела преображенную теплицу. Я удалила сорняки, чтобы они не доставили проблем моим будущим растениям, внесла органические соединения в почву и улучшила питательность перед зимой. Не знаю сколько времени я провозилась здесь, но, когда я заходила в дом, Харрис и Эйвон были в зале. Они не слышали, как я открыла дверь, а я слышала четко доносившийся голос Харриса. Он был зол. По интонации злобного и громкого голоса сложно этого не понять.

–Я похож на шута? Я здесь для развлечения? – кричал сильный мужской голос, от которого жилы застывали.

–Нет, это часть чертового плана, – ответил ему Эйвон на более спокойных тонах. Я нахмурилась, опираясь спиной о высокую столешницу.

–Она не игрушка, Эйвон. Она живет, чувствует, дышит, думает и переживает. Она не выдержит… – нотки голоса в словах Харриса опустились на октаву ниже и от смысла что-то внутри моего сердца екнуло. Не закрытый шкафчик за моей спиной предательски хлопнул, и они замолкли. Они услышали. Но никто не пришел. Я осматривала свои руки на маленькие мозоли от граблей, раздумывая над словами Харриса. Как любезно с его стороны, что он видит во мне человека. Но что именно я не выдержу? Что они готовят? Что произойдет? От давления мыслей на голову началась мигрень, от которой хотелось быстрее принять душ и уснуть крепким сном.

Пока я стирала с себя остатки пота и грязной пыли, мыслями вернулась в детство. Отец всегда был занятым, вечно в командировках, вечно по телефону и на конференциях. В гости часто приходили неизвестные мне мужчины, дарив в знак приветствия цветы или коробку больших сладостей, запирались с отцом в кабинете и обсуждали договора. Я раздумывала, а каким я буду управляющим? Что получится из меня с моим плаксивым и эмоциональным характером?

Я переоделась в домашние штаны и майку, ощутила на себя мягкость шелка. Выходя из ванной, ахнула от небольшого подноса на своей кровати. На меня смотрела сочная говядина, приготовленная на гриле с картофельным пюре и ирландским содовым хлебом. По лицу расплылась теплая улыбка, которая делала в моих глазах Харриса чуточку лучше.

Вечером я вышла на кухню, желая притупить жажду и освежить сухое горло. Замерла у входной двери, наблюдая, как Харрис стоит напротив раковины и растеривает рубашку. Я видела его широкую спину, притупив желание пройтись по ней своими ладонями. Он услышал меня, я заметила, как едва развернулась его голова в мою сторону, но он молчал.

–Я не помешаю, – тихо сказала я и взяв кувшин со столешницы, налила в стакан. Он развернулся ко мне, и я чуть не подавилась водой, расширив глаза от увиденного синяка на его ребре. Багрово красный отек опух на его ребре, по краям имея фиолетовые оттенки. Я даже забыла про голый торс мужчины, когда он зацепил мой взгляд.

–Избили? – спросила я и тут же на кухню забежала горничная, притащив с собой бинт, мазь и аптечку.

–Тебя это радует? – усмехнулся он.

–Буду честна: хоть кто-то осмелился воплотить мои желания в жизнь, – едко ответила я, горничная остановилась в проеме и Харрис подозвал ее к себе двумя пальцами.

–Если бы ты осмелилась тронуть меня, я бы утопил тебя в бассейне и закопал под теплицей, для удобрения твоих саженцев, – в ответ добавил Харрис, от чего я захлебнулась водой.

–Зачем так извращенно? Разве для преступников, вроде Вас, не традиционно убивать пистолетом и ножами?

–Не люблю пачкать руки, – серьезно ответил он, после таких слов горничная нагнулась и дернулась, когда Харрис расправил свою рубашку для удобства. Девушка прогнулась над телом мужчины, обрабатывая его синяк и проходя тонкими пальцами по ране. А сапфировые глаза не отрывали взгляда от меня. От такой картины меня будто сплющило, я развернулась и не желая смотреть на зрелище, скрылась в своей клетке.