Александр Кожев: интеллектуальная биография

Этому тотальному биополитическому менеджменту Агамбен предпочитает désoeuvrement (освобождение от труда) и незнание. Характерно, что Агамбен связывает тело раба с телом животного. Таким образом, Агамбен игнорирует диалектику труда, лежащую в основе рассуждений Кожева, по мнению которого именно рабы производят собственные человеческие жизнеформы, тогда как господам никогда не приходится ставить под вопрос свои естественные, животные желания.

На самом деле уже Гегель видел невозможность возвращения к природе после первоначального разделения человечества на могущественных господ и трудящихся рабов и подчеркивал незыблемость созданного трудом искусственного мира. Определяя труд как негативность, примененную к миру вещей, Гегель говорит:

Негативное отношение к предмету становится формой его и чем-то постоянным, потому что именно для работающего предмет обладает самостоятельностью. Этот негативный средний термин или формирующее действование есть в то же время единичность или чистое для-себя-бытие сознания, которое теперь в труде, направленном вовне, вступает в стихию постоянства; работающее сознание приходит, следовательно, этим путем к созерцанию самостоятельного бытия как себя самого[7].

Труд – еще одна (наряду с борьбой за признание) форма, в которой небытие, воплощенное в человеке, действует в мире. Труд отрицает природу и всё естественное. Искусственность продуктов труда гарантирует рабочим автономию их жизнеформы и в конечном счете их свободу.

В современных обществах труд рассматривается как товар: рабочий продает свой труд, чтобы оплатить расходы на жизнь. Однако, по мнению Кожева, признания денежной стоимости их труда – как и любая другая форма признания, основанная на индивидуальном вкладе в экономику, будь то физический и интеллектуальный труд или капиталовложения, – недостаточно для подлинного признания рабочих людьми. Ведь если взять господина-аристократа за прототип признанного человека, как это делает Кожев, то можно увидеть, что аристократы наслаждаются потреблением материальных благ только благодаря своему положению, своей власти, не внося никакого вклада в экономику. Общество платит аристократам за то, что они были готовы и остаются готовыми рисковать своим существованием. Чтобы добиться истинного признания, рабы / рабочие также должны рискнуть своей жизнью – или, другими словами, разжечь революцию.

И они должны сделать это с целью довести до конца историю борьбы за признание. Кожев утверждает, что борьба за признание имеет смысл только в том случае, если она приведет к признанию всех – в государстве, которое он называет «всеобщим и однородным». Господа являются господами только потому, что готовы убивать и умирать в жестокой битве. Отсюда следует, что рабочие могут стать равными своим хозяевам, только если рискнут своей жизнью в революционной войне. Такая война ведет к гомогенизации государства: рабочие становятся солдатами революционной армии и тем самым разрушают монополию господ на насилие. С другой стороны, новые господа – пришедшие к власти лидеры успешной революции – не являются господами старого типа: они не наслаждаются жизнью в праздности и привилегиях, а продолжают работать, чтобы обеспечить стабильность и нормальное функционирование постреволюционного государства. Труд перестает быть товаром. Рабочие в качестве новых господ пользуются уважением как люди – независимо от выполняемого ими труда. Это, однако, не означает, что они каким-то образом освобождаются от труда. Напротив, они продолжают заниматься трудом отрицания и строить новый, искусственный мир. Рабочие становятся господами, не переставая быть рабочими, и история человечества, понятая как история борьбы за признание, подходит к концу.

В лекциях о Гегеле Кожев утверждает, что человечество по сути уже достигло этой конечной стадии развития: европейское и, в более широком смысле, западное человечество уже живет в условиях постистории. Мы знаем множество теорий революционного будущего. Оригинальность понятия революции, которое сформулировано в «Введении в чтение Гегеля», заключается в утверждении, что мы живем не до, а после великой революции и, стало быть, борьба за признание осталась в прошлом. А значит, в прошлом осталось и само человечество. Ведь если для того, чтобы стать человеком в истинном смысле этого слова, требуется рисковать жизнью в борьбе за признание, то конец этой борьбы означает также исчезновение всякого шанса для человека стать человеком. Конец истории – это исчезновение небытия и, следовательно, возвращение к природе. Не имеет значения, будет ли постчеловеческое население совокупностью животных или совокупностью мыслящих машин. В любом случае небытие исчезнет – постчеловеческие сущности не смогут выбрать смерть вместо жизни.

Примечания