Женщина и война. От любви до насилия
- -
- 100%
- +
© Гругман Р., 2018
© ООО «ТД Алгоритм», 2018
* * *Любимым тётушкам, офицерам-военврачам, Анне и Евгении Ривилис
Предисловие
О Второй мировой войне сказано и написано много. Поделились воспоминаниями участники боевых действий, солдаты, генералы и маршалы, бывшие в прошедшей войне по разные стороны фронта; разговорились политические деятели (Черчилль даже удостоился Нобелевской премии по литературе). Война завершилась семьдесят лет назад, и лица, кровно заинтересованные в сокрытии тайн, большей частью покинули этот мир, позволив за давностью лет странам-победительницам частично раскрыть засекреченные архивы. Историки получили возможность заново осмыслить события, унесшие более шестидесяти миллионов жизней, и, казалось, ими сказано уже всё. Тем не менее остаются закрытые и полузакрытые темы, прикосновение к которым вызывает ожесточённые споры.
Белые пятна в истории Второй мировой войны: стенограммы переговоров Молотова, Сталина, Риббентропа и Гитлера; тайна захоронения нацистского золота; засекреченные архивы Коминтерна; судьба и протоколы допросов Рауля Валленберга; масштабы разрушений в европейской части СССР, списанные на немцев, – взорванные по приказу Ставки заводы и электростанции, города и посёлки; «подвиги» французской эсэсовской дивизии, в декабре 1941-го наступавшей на Москву, а в 1945-м отчаянно сражавшейся против Красной армии в Померании и в Берлине…
Но и союзники по антигитлеровской коалиции не спешат раскрывать засекреченные архивы. В 1987 году в западноберлинской тюрьме Шпандау повесился (или убит – есть и такая версия) Рудольф Гесс, первый заместитель Гитлера по национал-социалистической партии. Произошло это накануне передачи охраны Международной тюрьмы Советскому Союзу, когда просочилась информация, что Горбачёв намеревается помиловать узника века, в мае 1941-го, за шесть недель до начала германского наступления на Советский Союз, перелетевшего в Англию, отрекомендовавшись личным посланником фюрера. Что скрывает правительство Англии, обещав лишь в 2017 году рассекретить стенограммы его допросов? Неужели Гесс действительно проинформировал Черчилля о планах Гитлера напасть на Советский Союз и предложил ему заключить мир в обмен на совместный крестовый поход против большевиков, и будущий союзник Сталина, обрадовавшись возможности чужими руками сокрушить ненавистный ему режим, скрыл заманчивое предложение от Москвы? Уже и 2018-й год завершается, но молчат английские джентльмены, молчат, набрав воды в рот… И хотя Черчилль поучал: «Учите историю. В истории находятся тайны политической прозорливости», прошлое никого ничему не научит, пока закрыты архивы и остаются темы, к которым запрещено или боязно прикасаться.
Но из множества щекотливых тем – белых пятен в истории Второй мировой войны – из-за закрытости архивов, остающихся малоизученными, наиболее неприглядная – о моральном разложении вошедшей в Германию Красной армии. Политруки, отвечающие за морально-политический дух, особые отделы (соглядатай был в каждом подразделении), СМЕРШ и войска НКВД, жёстко реагирующие на всё, связанное со словами «измена Родине», «трусость в бою», «дезертирство» и «попадание в плен», – вся эта сила не смогла удержать рабоче-крестьянскую Красную армию, превратившуюся в Германии в скопище мародёров и насильников. Незначительная прослойка интеллигенции, подавленная и шокированная пьяным разгулом вооружённой толпы, впервые увидевшей европейски цивилизованные города и деревни, не смогла ей противостоять. Но свершалось ли «наказание Германии» по высочайшему повелению Верховного главнокомандующего, а затем по его же повелению было жёстко приостановлено, или насилие было стихийной местью, орудием которой стал детородный орган?
Советские издательства охотно публиковали ветеранские мемуары, вычищая всё, шедшее вразрез с официальной идеологией и способное навредить мифу о советском солдате как о божестве, лишённом человеческих недостатков, который не травился спиртосодержащими жидкостями и не умирал в конвульсиях, не мародёрствовал, не расстреливал пленных и не насиловал детей и старух. Армию идеализировали. Лишь в новом тысячелетии ветераны, дожившие до девяностолетнего возраста, заговорили не только о героических подвигах.
В фантастических боевиках, вошедших в моду вместе с новыми технологиями, роботы, лишённые человеческих чувств и эмоций, сражаются с роботами или с электронными монстрами, такими же холодными и бесчувственными. В реалиях, далёких от кино и литературы, мужчины воюют с мужчинами. А им, едва Адам познал Еву (с этого, говорят, всё и началось), помимо потребностей в пище и воде и под грохот канонады войны хочется любви и секса. И если в обществе нарушается демографический дисбаланс и мужчины супротив воли на длительное время лишены амурных утех и не пребывают в однополом сообществе на подводной лодке или в тюрьме (там, рассказывают, свои «прелести»), то… читай книгу «ЖЕНЩИНА И ВОЙНА. От любви до насилия»…
Книги о войне, художественные и документальные, преимущественно обращены к мужской аудитории – в них женщины украшают благородных мужчин и ратные подвиги воинов-рыцарей, которым по определению не чуждо ничто, а в военную годину и подавно простительно. Книг, обращенных к женской аудитории, почти нет. «ЖЕНЩИНА И ВОЙНА. От любви до насилия», как и книги Светланы Алексиевич «У войны не женское лицо» и «Последние свидетели», – взгляд на войну под другим ракурсом. О том, что стыдливо замалчивалось и замалчивается.
В начале нового века, благодаря западным публикациям, в России заговорили о сексуальных преступлениях, совершённых военнослужащими Красной армии; они «задели за живое» блюстителей советской эпохи (не пьянство и грабежи!), и, задыхаясь от возмущения, стражи советского прошлого назвали западные публикации измышлением и очернительством. Хотя бывало, что и в советское время в кухонных разговорах под водку с жареной картошечкой у ветеранов развязывался язык, и они рассказывали (без подробностей, разумеется), что за преступления гитлеровцев Красная армия обрюхатила пол Германии. Их юные слушатели, разинув рот, восхищались доблестью фронтовиков, восклицая, что, когда речь идёт о преступлениях фашистов, следует забыть о милосердии и христианской морали: «Око за око, зуб за зуб! Нюрнбергский процесс предназначен для наказания высших руководителей рейха, а траханье Германии – праведный гнев, германские женщины расплачивались за преступления своих сыновей».
Но даже в состоянии алкогольного опьянения ветераны контролировали язык, не признаваясь в сексуальном насилии над сослуживцами, женщинами-красноармейцами, или над перемещёнными лицами – девушками, насильно угнанными на работу в Германию, в том числе и над несовершеннолетними. Они осознавали: это не возмездие, – не соотносится праведный гнев с надругательством над соотечественницами! – а уголовное преступление, сурово караемое в любой стране.
Тема преступлений военнослужащих на сексуальной почве во время военных конфликтов не новая. Дружественные и враждебные армии стран гитлеровской и антигитлеровской коалиции не были паиньками и следовали звериным инстинктам, приобретёнными человеческими самцами со времён первобытных войн: победитель толпами угоняет женщин в сексуальное рабство и насилует побеждённых, а солдаты во время длительных войн теряют человеческое лицо и превращаются в охотников за «живым товаром». Об их «подвигах» охотно писалось в советской и российской прессе. Однако вокруг аналогичных прегрешений Красной армии советская цензура (ныне «общественное мнение») воздвигла стену молчания. Армия, в каждом подразделении которой были политруки, отвечавшие за её мораль и политическую благонадёжность, изображалась образцом нравственности, непорочной и непогрешимой. Армия, руководимая политруками, не мародерствовала, не вывозила награбленное: солдаты – в вещевых мешках, а генералы и маршалы – вагонами. Армии поставили памятник – двенадцатиметровую фигуру солдата в Трептов-парке, в Берлине, в том самом городе, в котором она не оставила ни одной девственницы школьного возраста, и подменили термины: награбленное назвали трофеями, а изнасилование немок – возмездием, стыдливо умолчав об изнасилованиях соотечественниц, женщин-военнослужащих Красной армии, перемещённых лиц и узниц нацистских концлагерей. Немецкие женщины называли мемориал Красной армии в Берлине не «Монументом воину-освободителю», а «Могилой неизвестного насильника».
Заговор молчания продолжался более шестидесяти лет. Васильченко в книге «Сексуальный миф III рейха»[1], подробно описав злодеяния нацистов и признав, что «бойцы Красной армии не раз совершали эксцессы на оккупированной немецкой территории», тут же оговорился, что «они были всего лишь ответной реакцией на зверства, совершённые немцами». После этого он перешёл в наступление. Цитирую: «Многочисленные публикации в жёлтой прессе, где в приступе национального мазохизма, помноженном на изуверскую гордость, констатируется, что в советской зоне оккупации изнасилований было чуть ли не на порядок больше, чем у союзников. Непростительное отношение к своей истории. Никто не отрицает эксцессов, вызванных войной. Но это ещё не позволяет издеваться над нашим прошлым».
Такая вот логика. Попытка рассказать правду – издевательство над прошлым. Но стоило Васильченко признать, что, «когда наша армия заняла Берлин, опасения немцев во многом оправдались», он задал риторический вопрос: «Что это было – горьким уроком истории, справедливым возмездием за высокомерие Третьего рейха, плата за военное безумие Гитлера?» Ответ прозвучал в вопросе, хотя он попытался его заболтать: «Не будем давать ответ на этот вопрос»; затем, понимая, что затронул запретную тему, пояснил, что безумство детородного органа «всего лишь ответная реакция» и «справедливое возмездие за высокомерие Третьего рейха, плата за военное безумие Гитлера».
Но, прежде чем Красная армия вошла в Германию и, прикрывшись словом-щитом «возмездие», открыто, с убийством сопротивляющихся начала удовлетворять похоть, три года изголодавшиеся самцы принуждали к сексу соотечественниц. Их в армии было немало – до десяти процентов личного состава в конце войны. «Своих» женщин, если они добровольно не соглашались на секс, «имели» втихомолку, используя в одних случаях силу, в других – моральное принуждение и командирскую власть. Урок нравственности преподал солдатам высший офицерский состав: «война спишет всё».
Всё было в оккупации и на фронте, Западном, Восточном и Тихоокеанском. Пьяный разгул и беспорядочные половые связи с частой сменой партнёров; солдатские бордели и массовые военные изнасилования, содеянные армиями стран гитлеровской и антигитлеровской коалиций; «дети войны» – они же «дети разных народов», родившиеся на оккупированных территориях; любовь – словами Давида Самойлова: «Сороковые, роковые, / Свинцовые, пороховые. / Война гуляет по России, / А мы такие молодые!»
Жан-Поль Сартр, французский философ, писатель и драматург, писал, вспоминая «клубничные годы» (его слова) нацистского режима: «Мы никогда не были так свободны, как при немецкой оккупации» – под этим он подразумевал разгул и необузданную сексуальную свободу, охватившую Париж. Его любовница, писательница Симона де Бовуар, ставшая в послевоенной Франции лидером феминистского движения, вторила ему в документальном фильме «Amour et sexe sous l’occupation» («Любовь и секс во время оккупации»): «Мы были молоды, и нам хотелось утонуть в вихре лихорадочных страстей».
Что происходит с женщинами и мужчинами во время длительных боевых действий, когда в обществе нарушается демографический дисбаланс и по обе стороны фронта миллионы женщин и мужчин детородного возраста становятся одиноки?
«ЖЕНЩИНА И ВОЙНА. От любви до насилия» – книга о женщинах, опалённых войной. Жизненные истории в тылу и на фронте. Человеческое (женское) измерение Второй мировой войны. Всё оказалось вперемешку в самой кровопролитной бойне в истории человечества: любовь, секс и война. Искренние чувства, необузданная похоть, любовь, тонны крови и миллионы смертей.
Часть I. «Свои» против «своих»
Ах, война, что ж ты сделала, подлая…
Булат ОкуджаваКороткое слово: «война»
Жизнь продолжается и во время войны. Нельзя запретить любовь, вспыхивающую внезапно в самых неожиданных местах и, казалось бы, в самое неподходящее время. Повесть Бориса Васильева «В списках не значился», даже после многократного прочтения проникающая в каждый уголок сердца, рассказывает о лейтенанте Николае Плужникове, выпускнике военного училища, последнем защитнике Брестской крепости, и о любви, родившейся в подземелье между ним и хромоногой еврейской девушкой Миррой.
Снарядам и пулям любовь неподвластна. Несмотря на тяготы окопной жизни, пробуждались на фронте искренние чувства, рождались трогательные, трагически завершившиеся истории любви (фильм Тодоровского «Военно-полевой роман» рассказывает об одной из них); было немало счастливых пар, вернувшихся с фронта мужем и женой и до глубокой старости сохранивших нежные отношения. Семьи, созданные на фронте, в гражданской жизни не разрушались. Зачастую у семейных людей фронтовой роман превращался в серьёзные отношения: мужчину и женщину, которых столкнули случайные обстоятельства, объединили военные будни, повседневный риск и жизнь под огнём, когда каждый день мог оказаться последним.
Окопная любовь – прямая противоположность курортному роману, также скоротечному. Курортный адюльтер, мимолётный, лёгкий и необременительный, – его заранее предвкушают, мечтая расслабиться, «оторваться» от повседневной рутины и обыденностей семейной жизни и насладиться легкомысленным безумием пляжного сезона (классический сценарий описан Чеховым в «Даме с собачкой»). Случайные партнёры курортного романа, связанные узами брака, не строят матримониальных планов. Но и в окопах не строят планов на будущее и живут сегодняшним днём – под огнём жизнь обесценилась, завтрашнего дня может не быть.
Окопная любовь нередко была короткой, порой однодневной, на длительные ухаживания и романтические свидания время не отведено – в первые годы войны за неделю боёв дивизия превращалась во взвод. Кому как повезёт, люби столько, сколько отпущено шальным осколком снаряда: день, два, неделю. Окопная любовь, скреплённая кровью, перевешивала семейные отношения из другой, мирной жизни.
«Тыловые жены» об этом догадывались и в ситуации, когда в тылу один мужчина приходился на трёх женщин, паниковали и, бывало, искали в запасном варианте утешение от похоронок или от прощальных писем с фронта: «Прости, война всё спишет». Впрочем, случалось, такие же письма летели и в обратную сторону. Никого строго судить нельзя. Ведь и в мирной жизни длительная разлука сказывается на семейных отношениях.
Екатерина Фурцева, прозванная льстецами Екатериной Третьей за её должность секретаря и члена Президиума ЦК КПСС – высота, на которую в России со времён тёзки-императрицы женщина не взбиралась, – также схлопотала удар судьбы. В мае 1942-го, в эвакуации в Куйбышеве, где Екатерина работала инструктором горкома партии, она родила дочь Светлану – имя дочери Сталина в семьях партийной и советской элиты стало самым популярным для новорождённых девочек, и, подхалимничая, Молотов и Шолохов также назвали Светланами своих дочерей. Через четыре месяца после рождения дочери муж Фурцевой приехал в Куйбышев на кратковременную побывку и объявил жене о появлении на фронте другой женщины: «Прости, Катенька, но к тебе я уже не вернусь». Война, что ни поделать, будь она проклята…
С раскатами артиллерийской канонады рухнули моральные устои там, где они ещё продолжали существовать. Война оставила после себя изломанные семьи и деревни без мужиков, в которых женщины, как спелые вишни, лопались от сока и мечтали о мужичонке, даже об инвалиде, лишь бы у него плодоносил детородный орган.
Припоминаются воспоминания (автора подзабыл), опубликованные в нью-йоркской газете «Русский базар». В послевоенные годы он работал лектором общества «Знание» и в осенне-зимний период разъезжал с лекциями по сёлам. Радио и электричество было не во всех деревнях, лектор из города в отдалённых посёлках, где транспорт по большей части был гужевой, – событие неординарное. Но мужчине ведь надо где-то переночевать! Этим воспользовался жалостливый председатель колхоза. Для поощрения солдатских вдов и одиноких женщин он установил очередь на ночлег, подселял к первоочередницам лектора, давал указание бухгалтерии выписать хозяйке водку, продукты и уголь, чтобы она протопила баньку. Любовь в послевоенных деревнях распределялась по справедливости, солдатских вдов награждали заезжими мужиками…
Похожую историю о деревенской женщине, ради секса и счастья деторождения приютившей безногого и безрукого, рассказал Николай Никулин, ведущий научный сотрудник и член Учёного совета Государственного Эрмитажа, а в годы войны – сержант-артиллерист. Из разговора раненых в прифронтовом госпитале:
«А вот послушайте, что мне из дому пишут. Соседа моего, Прошку, красавца-парня, косая сажень в плечах, погнали на войну в самом начале. И в первом же бою его ранило, да так, что в госпитале ампутировали обе руки до плеч и ноги до основания. Остался самоварчик. И сгноили бы его вскорости <…> если бы не Марья – молодая вдова из нашей деревни. Бабьим умом она поняла, что быть войне долгой, мужиков не останется и куковать ей одной до конца дней своих. Поняла и взяла Прошку из госпиталя. Привезла домой, вбила костыль в стену и повесила туда мешок с Прошкой. Висит он там сытый, умытый, причесанный, даже побритый. А Марья его погулять выносит, а как вечер, вынимает из мешка и кладёт себе в постель. И всё у них на лад. Уже один пострел булькает в колыбели, а второй – в проекте. И колхоз Машке помогает, даёт ей всякие послабления: шутка ли, такой инвалид в доме, с орденом на мешке… Марья сияет, довольна. Мужик-то всегда при ней – к другой не уйдет, не запьёт. А по праздникам она ему сама бутылку для поднятия настроения ставит. И ожил, говорят, Прошка-то, висит на своём крюке, песни поет да посвистывает…»[2]
Но помимо тяжких испытаний, моральных и физических, выпавших женщинам в тылу и на фронте, им довелось пережить унижения, оскорбления, надругательства – оправдание насилию они услышали в слове «война».
Лётчицы, партизанки, связистки, разведчицы, зенитчицы, врачи и санинструкторы, со школьной семьи ушедшие «в грязную теплушку… в блиндажи сырые, от Прекрасной Дамы в “мать” и “перемать”»[3], – им посвящена прекрасная повесть Бориса Васильева «А зори здесь тихие», экранизированная Ростоцким и ставшая классикой советского кинематографа. При мыслях о фронтовичках всплывают в памяти любимые кинофильмы «В бой идут одни старики» и «Небесный тихоход» об отважных женщинах-лётчицах и романтической любви, которой неподвластна война, пули и смерть…
Девушки, добровольцами ушедшие на фронт и к концу войны, составлявшие до десяти процентов личного состава Красной армии, уходившие наивными барышнями и называвшими дяденьками своих командиров и в девятнадцать лет поседевшие. Бесхитростные девчонки, как Юлия Друнина, завышавшие возраст, чтобы поскорее попасть на фронт, которым казалось, что враг будет молниеносно разгромлен и война будет вестись на чужой территории. Юлия Друнина: «Больше всего я боялась, что это произойдёт без моего участия, что я не успею попасть на фронт», – их подвиг ни с чем не соизмерим. Снайперши, разведчицы, санитарки… они были в первом эшелоне и во втором: медсёстры, почтальоны, прачки и поварихи…
Светлана Алексиевич, документальная повесть «У войны не женское лицо». Она первая, когда разжались щупальца цензуры, собрала и опубликовала воспоминания женщин-военнослужащих: о фронтовых буднях, о быте, о вшах, интимных чувствах, «женских делах» и о любви, которую не всегда можно назвать любовью. Она записала рассказ медсестры (кому-то он покажется смешным и забавным), бросившейся ночью в холодную воду вытаскивать раненого, и вытащила же после отчаянной борьбы! – оказалась в человеческий рост раненая белуга. Смешно, не правда ли? Но только не для тех, кто кричал, истекая кровью и взывая о помощи: «Сестричка!»
Женскими проблемами природа мужчину не наградила, и ни один мужчина не расскажет то, что вспомнила о войне разведчица Альбина Гантимурова:
«Начался бой. Огонь шквальный. Солдаты залегли. Команда: „Вперед! За Родину!“ – а они лежат. Опять команда – опять лежат. Я сняла шапку, чтобы видели: девчонка поднялась… И они все встали, и мы пошли в бой… Вручили мне медаль, и в тот же день мы пошли на задание. И у меня впервые в жизни случилось… Наше… Женское… Увидела я у себя кровь, как заору: „Меня ранило!“
В разведке с нами был фельдшер, уже пожилой мужчина. Он ко мне:
– Куда ранило?
– Не знаю куда… Но кровь…
Мне он как отец всё рассказал…»[4]
Женские истории Алексиевич собирала семь лет с 1978 года, когда живы ещё были многие ветераны. Их не хотели печатать. В них не было героики, пафоса, описания выдающейся роли коммунистической партии – вдохновителя всех побед (о катастрофах старались не упоминать). Женщины-фронтовички, которых на словах возвеличивали, а за глаза в послевоенной жизни называли офицерскими подстилками и циновками, рассказывали о другой войне, скрываемой от послевоенного поколения, воспитывавшегося на мифах и легендах.
В 1988 году книгу «У войны не женское лицо» издали двухмиллионным тиражом, невиданным для нынешних публикаций. Однако о многом эта книга умалчивает; частично и по вине фронтовичек, не решившихся обнажить память. Тогда ещё существовала политическая цензура (она исчезла после распада СССР) и сильны были ветеранские организации, контролируемые обласканными властью идеологически проверенными представителями сильного пола, оберегающими общество от нежелательной информации. Но правда частичной или недоговоренной не бывает, тогда это неправда, по отношению к потомкам – преступная фальсификация истории, какими бы побуждениями и добродетельными мотивами она бы ни была вызвана.
Свои и чужие. О сексуальных преступлениях (изнасилованиях «своими» «своих») писать сложно. Статистические данные о делах, прошедших в военных судах, не опубликованы, а жертвы надругательств и через десятилетия опасались или не желали говорить о пережитом. Рассказы ветеранов войны и единичные публикации, появившиеся после развала СССР, никто не опровергал. От них отмахнулись с гневной риторикой защитников советского прошлого: это малый процент, ничем не отличающийся от статистики изнасилований, совершённых в мирное время, и не следует из единичных фактов возводить напраслину на доблестную Красную армию. Но женские истории не могут оставить равнодушными. Воюют мужчины, страдают – женщины. По обе стороны фронта.
Свидетельствуют фронтовики
Впервые мне стало известно о неуставных отношениях в Красной армии в середине 70-х; моя тётя, Аннушка Ривилис, врач-офицер, после окончания в 1943 году алма-атинского мединститута вместе со всем выпуском направлена была на фронт.
Молоденькая лейтенант, красавица и певунья, приглянулась начальнику прифронтового госпиталя, и хотя он ей в отцы годился, полковник принялся её обхаживать, настойчиво склоняя к оказанию сексуальных услуг. Фронтовой роман не складывался, и он решил продемонстрировать молодому хирургу, что ожидает строптивых девушек. Однажды после полудня, тоном, не терпящим возражений, он приказал: «Сегодня в одиннадцать часов вечера жду тебя в моей комнате».
– Никогда этому не бывать! – твёрдо ответила Аннушка.
Полковник рассвирепел. «Марш на передовую! – он назвал подразделение. – Приказываю провести проверку по форме двадцать и завтра к полудню доложить мне об исполнении».
Форма двадцать – кодовое название проверки на педикулёз, во время которой раздетые догола мужчины выстроены в строй для осмотра волосистой поверхности тела. Никогда офицеров, хирургов, не посылают на такое задание (для этого существует младший медперсонал, санинструкторы, имеющиеся в каждой роте) и не приказывают женщине отправиться в окопы немедленно, без провожатого, в ночь, в неизвестность, без чёткой ясности, где расположены вражеские окопы, а где свои.
Отдавая приказ, полковник цинично ухмылялся, наблюдая за подчинённой. Он знал, чем грозит одинокой девушке ночной поход к линии фронта, когда легко заблудиться и вместо своих окопов оказаться в немецких.
– Немедленно! – повторил садист, надеясь, что угроза попадания в плен возымеет действие, лейтенант испугается надругательств, которые могут её ожидать, и уступит.
Отказаться выполнять приказ, даже если он дикий и оскорбительный, она не могла. В армии приказы не обсуждаются, за невыполнение – трибунал, и лейтенант ответила так, как положено по уставу: «Есть!»