Моя жизнь в Мокше

Эпизод 1. Мифы нашего времени

Бывает, жизнь забрасывает людей в необычные места и поневоле заставляет взглянуть на мир по-новому. Такая история приключилась со мной. На протяжении последних лет я занимался изучением индийской мифологии, обосновавшись в деревне Мокша, в верхнем течении реки Сура. Мои наблюдения представлены в виде дневниковых записей, посредством которых я бы хотел донести до вас приобретенный за это время опыт. Эти записи освещают контакт культур между ученым-исследователем в моем лице и маргинальной группой с размытой культурной идентичностью, поглощенной духовными идеалами Востока.

Не обладая особым художественным и литературным талантом, я попытался использовать знания, полученные за время обучения и работы на кафедре этнографии и антропологии, где подвизался в должности младшего научного сотрудника. Я отдаю себе отчет, что этих знаний недостаточно для описания уникального в своем роде культурного явления, и скудость литературного стиля всегда будет напоминать об этом. Однако в мои задачи не входило создание высокопарного худлита, моя специализация – изучение этнографического материала, и в деле письменного творчества мне предпочтительнее придерживаться наработанного жанра.

Начну с того, чтобы вкратце рассказать о своей науке. Антропологи и их коллеги этнографы занимаются изучением человеческих сообществ. Для этого они выезжают в полевые экспедиции, живут и работают в разных странах, исследуя обычаи и культуру их обитателей. Сфера исследований антропологической науки охватывает общности, объединенные по территориальным, этническим и конфессиональным признакам, а также профессиональные сообщества и городские субкультуры. Антропология имеет дело с универсальными реалиями человеческой жизни и среди множества частных случаев находит общие закономерности. Она вскрывает глубинные архетипы человеческого поведения, культурные паттерны и мифы, среди которых мы живем.

В студенческие годы я увлекся чтением этнографических работ и проникся идеями о путешествиях по миру с целью наблюдения за жизнью людей различных рас и национальностей. Я видел свое призвание в том, чтобы входить в миры людей. По отзывам коллег, меня ценили на кафедре. В академической среде я выделялся живостью ума и тягой к перемене мест. Это сочетание личностных черт сделало меня настоящим охотником за приключениями, в которые я пускался со своим блокнотом для полевых записей. Каждое путешествие становилось темой для очередного доклада, служило пищей для научных дискуссий.

Наряду с этим, что-то неуловимо менялось в моей личности, а приобретенный опыт складывался для меня в замысловатую мозайку, в которой я пытался отыскать ответы на сугубо индивидуальные, волнующие меня вопросы. Ко времени создания дипломного проекта мои научные интересы окончательно оформились, и я с энтузиазмом принялся собирать материал из жизни религиозных общин. В мои задачи входило включенное наблюдение в среде людей, создавших свою общину под руководством того или иного религиозного учения.

По воле случая, мне удалось проникнуть в закрытую от внимания общественности секту, живущую по принципам индийской религиозной философии. Впоследствии именно она сыграла ключевую роль в моем понимании духовности и религиозного сознания. Примечательно то, что эта «секта» – понятие применимое к изучаемой мной общности лишь условно – возникла на русской земле и пустила корни в удаленной от больших городов мордовской деревне, о жизни которой мне предстоит вам поведать.

Моей научной работой руководил Лев Эдуардович Самохвалов – светило научной мысли, человек и этнограф с большой буквы, который забирался в самые глухие старообрядческие деревни на Енисее, зимовал среди оленеводов на Кольском полуострове, путешествовал по Средней Азии и изучал жизнь кочевых народов. Он стал моим наставником и другом, к которому я мысленно обращался в минуты размышлений и писал письма с пространным изложением своих идей. За время нашего общения этот человек дал мне несколько ценных советов, которые оказались незаменимы в деле научного познания.

– Помните, коллега, – говорил он мне – всякий раз, приступая к включенному наблюдению в незнакомой среде, вы рискуете постепенно стать ее частью, если только не будете сохранять отвлеченную позицию наблюдателя. Сообщества, продолжительное время существовавшие изолировано на ограниченной территории, как правило, умышленно избегают контактов с представителями иных культур. Долговременная культурная изоляция выстраивает четкие границы между «своими» и «чужими». Поэтому единственный способ обеспечить продуктивную коммуникацию внутри сообщества – стать одним из его участников.

Желая поделиться наблюдениями, сделанными во время первого посещения деревни, я высказал предположение, что ее жители создали себе вымышленную идентичность взамен реальной, формирующейся в процессе социализации. Это отразилось в коллективном мифотворчестве, которое предопределило каждому из них особую роль. Мифологическая идентичность выходит далеко за рамки привычных социальных ролей, приобретаемых людьми в повседневной жизни. Она как бы задает новую систему координат, новые векторы существования. А жизнь в закрытой общине с традиционным укладом позволяет интегрировать ее в мифологизированную картину мира.

– Все это похоже на правду, – отвечал мне Лев Эдуардович, – но избранный вами подход становится малоэффективным в ситуации включенного наблюдения. Зачастую приходится выбирать между ролью наблюдателя и непосредственного участника. Любую культуру нужно познавать изнутри, иначе как узнать о ее сокровенном? Выводы, сделанные на основе поверхностных наблюдений, могут затрагивать лишь внешние стороны культурной жизни, оставляя без внимания ее инобытие.

Если вы хотите по-настоящему вжиться в культуру этих людей, вам придется поверить в их мифы, сделать их частью собственного сознания, так что будьте готовы к такому развитию событий. Вам должно быть известно, что мифология является своего рода языком, она обеспечивает коммуникацию и понимание между людьми. Иначе говоря, мифология создает коммуникативное пространство, в котором формируется социальная общность.

Видите ли, в жизни современного человека мифы играют не меньшую роль, чем в жизни наших предков. Старые мифы оживают в новых формах, а новые стремятся проникнуть в сознание людей, чтобы пустить корни и молодые побеги на этой благодатной почве. И, прошу заметить, такое сравнение не случайно. Порой мне кажется, что мифы живые и не только они нужны людям для совместного существования, но и люди нужны им как среда для разрастания мифологического древа.

Антропологические исследования демонстрируют нам, что обыденное сознание людей мифологично, их картина мира строится на коллективных верованиях, имеющих лишь отдаленную связь с объективной реальностью. Людям комфортнее существовать в мифологизированном жизненном пространстве, чем в мире, подчиненном действию объективно-научных законов. Иррациональность является важной частью человеческой психики. Ни просвещение, ни образование, ни технический прогресс не смогли полностью лишить его этой черты, хотя, казалось, все вело к этому.

В реальности человек не может быть чистым рационалистом, ему нужен миф, мифологический образ, который является наиболее архаичной и, очевидно, наиболее устойчивой формой сознания на нашей планете. Людям свойственно выбирать определенную мифологическую систему, которая поддерживает их картину мира, и сопротивляться внешним влияниям, способным нарушить ее целостность. Это объясняет необычайную устойчивость сектантских идей, какими бы абсурдными они не казались стороннему наблюдателю.

Пытаясь проникнуть в сущность коллективных верований, бытовавших в деревне, я видел, что для одних они так же естественны как воздух, однако для других оказывались чужеродной средой и вызывали в сознании стойкое отторжение. По-видимому, так обстоят дела со всеми формами человеческих мифологий, и попытка подменить одну на другую вызывает защитные психологические реакции. По прибытии в Мокшу мне не раз довелось испытать на себе это явление, но об этом позже.

По складу ума и образу жизни я был достаточно далек от восточных религиозных концепций. Тем не менее, научные интересы в моем уме преобладали над личными, и мне казалось непредосудительным открыть для себя эту новую неизведанную область знаний. Пополнив свою библиотеку первоисточниками и исследовательскими работами по индуизму, я занимался его изучением, постепенно проникаясь глубиной индийской религиозной мысли.

Индуизм – древнейшая религия на нашей планете, которая уходит корнями в ведическую цивилизацию. Его автохтонное название – «Санатана Дхарма», в переводе с санскрита означает «вечный путь» или «вечный закон». Первые письменные источники, заложившие основу индуистского учения – Веды, пользуются безусловным авторитетом среди адептов этой религии. Самые ранние из них появились на свет около пяти тысяч лет до нашей эры, но существует мнение, что знание, заключенное в них, существовало изначально, и было передано на Землю высшими силами.

Религия в Индии тесно связана с традиционной культурой ее обитателей и выступает основой их национального характера. Кодифицированная в письменных источниках, Санатана Дхарма прежде являлась прерогативой жречества и высших кастовых сословий, обладающих знанием ведического языка – санскрита. Свое распространение в народных массах она получила в форме мифологических образов и повествований, доступных для передачи в устной и изобразительной форме.

Поскольку миф является метаязыковой символической конструкцией, его содержание, как правило, трактуется не буквально, а иносказательно. Это предполагает знание символических кодов, без которого он остается просто волшебной сказкой, недоступной пониманию непосвященных. Однако отсутствие знаний не умаляет значение веры, а именно она поддерживает существование религиозных мифов, сохраняя их от десакрализации.

Индия – одна из немногих стран современного мира, где культурные традиции были пронесены через века и сохранились в неизменном виде. Менялись технологии, политические режимы, законы, но на культуру это не оказывало существенного влияния. Основой культурной жизни в этой стране, как и прежде, является общение на языке религиозной мифологии.

Мифы индуизма оказались настолько жизнеустойчивы и привлекательны для сознания людей, что получили распространение на Западе, где религия и мифология давно были вытеснены прогрессом науки и техники. Следы ведической культуры более не считаются редкой находкой для западных этнографов – в современном мире они встречаются практически повсеместно.

Хорошо прижились индийские мифы и на русской почве. Все чаще попадаются на глаза Кришна с Радхой, исполняющие свой вечный танец на вывесках кафе и магазинов. То и дело появляются в поле зрения Шива и Ганеша, покоряющие сердца российской молодежи, и постепенно занимающие место голливудских героев на плакатах и модной одежде. Священные символы «ом» и «свастика» находятся порой в самых неожиданных местах, рисуются от руки на стенах и заборах в лучших индийских традициях, соседствуя с исконно русским «сакральным словом» из трех букв.

Почему же эти символы оказались близкими по духу русским людям, чей культурный опыт формировался совсем в иных исторических условиях? Есть основания полагать, что исходной причиной в этом вопросе является общность мифопоэтической модели мира. Многие поколения русских людей воспитывались в традиции народных сказок, которые имеют определенную структуру. Считается, что эта структура появилась еще в дописьменную эпоху, когда устные предания передавались во время обрядов инициации. Как правило, в каждой сказке присутствуют повторяющиеся паттерны, моделирующие троичную картину мира. Троичность русских сказок эхом отзывается в славянском языческом Триглаве, в христианской Троице и в индуистском Тримурти. То есть, образы мифов могут заметно различаться, но канва сохраняется общая. На эту канву и накладываются новые мифы, пришедшие на смену забытым старым.

Наряду с мифологической, существует очевидная лингвистическая общность между русским и индийским языком. Не раз отмечалось, что русский обладает рядом преимуществ при переводе ведических текстов по сравнению с другими европейскими языками. Этому факту дается одно общепринятое объяснение. Санскрит считается прародителем различных языков индоевропейской группы – пракритов. Наиболее близкими к нему по степени родства, не считая других индийских диалектов, оказываются восточноевропейские языки, в частности русский. Каким образом это родство сформировалось исторически – вопрос открытый, вернемся к нему позже. Для нас, в данном случае, актуальна духовная близость русской культуры к культуре ведической, возможность черпать из нее богатства духовного наследия.

Изучение санскрита в свое время положило начало новой научной области – «сравнительной мифологии», благодаря которой появилась теория о едином суперэтносе – «индоевропейской цивилизации». Как оказалось, мифы разных индоевропейских народов демонстрируют удивительное сходство – везде присутствует мифологема мирового древа, культ героев и лошадей, образ единого прародителя человеческого рода. Наряду с «индоевропейцами» для наименования этой общности был введен в оборот другой термин, заимствованный из индийского эпоса – «арийцы» или «арии». В Ведах он используется для обозначения «благородных людей» и характеризует носителей ведического мировоззрения, заселивших Индийский субконтинент в период индоарийских миграций.

Как мы видим, предпосылок для культурной интеграции существует достаточно и, возможно, именно она способна заполнить вакуум, возникший в результате потери наших национальных традиций. Стоит ли объяснять, что утрата культуры влечет за собой деградацию и вырождение коллективной души, болезнь и гибель общественного организма. С точки зрения антропологии, культура – это цельное и живое образование, существующее подобно органическим системам и, подобно им, нуждающееся в удовлетворении базовых потребностей, создающих условия для ее жизнедеятельности. Поэтому, для выживания человеческому обществу нужна жизнеспособная, конструктивная культура, которая будет способствовать его гармоничному развитию.

Наблюдая распад собственной национальной культуры, я самозабвенно копался в историческом прошлом, утверждаясь в мысли, что где-то глубоко под культурными слоями находится единая протокультура, следы которой свидетельствуют о глобальном значении этого явления. И вот, наконец, мои поиски увенчались удачей: я нашел ее очаг на просторах нашей необъятной страны. Жители этой ожившей утопии занимаются возрождением ведических традиций, дошедших до наших дней со времени расселения ариев на территории Древней Бхараты. Это культурное наследие, экспортированное из Индии, хранит в себе духовный опыт древних цивилизаций и представляется мне замечательной находкой для антропологической науки.

Эпизод 2. Мистическая Мордовия

Во время первой экспедиции в Мордовию, у меня появился интерес к местной топонимике – названиям населенных и географических пунктов. Впоследствии он стал ключом к решению тех задач, которые будоражили мой ум. Как известно, население Мордовии составляют преимущественно две коренных народности – Мокша и Эрзя. Об их этногенезе до сих пор ведутся оживленные дискуссии, но в соответствии с общепринятой версией, обе они принадлежат к финно-угорской языковой семье. Сами народности расходятся во мнении об общем мордовском происхождении. Мокша говорят, что они не мордва, а мордва – это Эрзя, а Эрзя считают, что мордва – это Мокша. Как бы там ни было, но исторически Мокша и Эрзя длительное время сосуществовали на общей территории, и со стороны в их культуре и образе жизни видится больше сходств, чем различий.

Мордовская культура отличается своей самобытностью и ярким национальным колоритом. Она объединяет в себе традиции декоративно-прикладного искусства и народные обряды, связанные с традиционными занятиями сельских жителей. В обрядовой практике мордвы до сих пор встречаются пережитки языческого культа предков, хотя в результате христианизации и смешения со славянским и татарским населением она приобрела достаточно эклектичные формы. Мордовский язык также достаточно разнороден – он состоит из мокшанского и эрзянского диалектов, в которых прослеживаются заимствования из других языков, относящихся к разным историческим эпохам. Самыми древними считаются слова индоиранского происхождения, значительное место занимают заимствования из тюркских языков, многие слова перешли в мордовские диалекты из русского языка. В связи с вышесказанным, некоторые мордовские этнонимы представляют сложность для истолкования.

Существуют разные гипотезы о происхождении этнонима «Мокша». Бытует мнение, что «Мокша» этимологически связана с ранними названиями города Москва, а еще более вероятно – реки, на которой он образовался. Окончание «ва» в имени столицы часто встречается в названиях рек Поволжского региона. В языках финно-угорских народностей, населяющих эти территории, слово «ва» является общим для обозначения «реки», «воды» и «влаги». Примечательно, что река Москва переходит в рязанской области в реку Мокша, на которой стоит город Мокшан. По другой версии название «Мокша» пришло к нам из Индии, где этим словом обозначают «духовное освобождение». В переводе с древнеиндийского санскрита «мокша» буквально означает «проливание» или «утекание».

Увлечение этнотопонимикой привлекло мое внимание к необычайной распространенности санскритских топонимов на карте нашей родины. Оказалось, что в академическом сообществе уже сложился своеобразный «индофильский кружок», собирающий факты об индийских корнях российской географии. Еще более богатый материал в этой связи дает гидронимика, изучающая названия рек и водоемов. Гидронимы – наиболее стойкие среди других географических названий, поскольку не подлежат переименованию и ведут свое происхождение из глубины веков. Как выяснилось, и это уже не новость для этнографов, некоторые географические районы у нас в стране именами рек напоминают речные акватории Индостана.

На карте Центральной России разбросано множество рек и озер, носящих индийские имена. Путешествуя по Поволжью в фольклорных экспедициях, я постоянно встречал санскритские гидронимы: Кама, Сура, Мокша, Арья, Сита, Тара, Нара, Равана и т.п. Сама Мокша имеет несколько притоков, основные среди которых – Вад, Сатис и Атмис – имеют очевидную аналогию с санскритом. Еще более удивительно, что имена русских рек можно обнаружить на страницах древнеиндийского эпоса Махабхарата, где они именуются «священными криницами». Земля, где разворачиваются главные события эпоса – территория северно-индийского штата Уттар Прадеш – является местом слияния двух священных рек – Ганги и Ямуны. От них исходит множество водных артерий, среди которых узнаются гидронимы притоков Волги – священной реки земли русской.

Как объяснить такие феноменальные совпадения и о чем они говорят нам? Первое, на что следует обратить внимание – это связь географических названий с этногенезом народонаселения данной области. Для того чтобы топонимы сохранялись и передавались из поколения в поколение, необходима культурная преемственность, ретрансляция языка и культуры их носителей. Очевидно, что широкое распространение санскритской топонимики в различных регионах России свидетельствует о ее принадлежности к общей культуре, имеющей в своей основе язык, на котором были написаны индийские Веды. Мы не располагаем точными сведениями об этногенезе носителей этой культуры, известных как «арии», но есть мнение, что во время описываемых Махабхаратой событий, народов, говоривших на индоевропейских языках, на полуострове Индостан еще не было.

Существует множество гипотез об истоках ведической цивилизации, многие из них подтверждают теорию миграции индоарийских племен из Восточной Европы, хотя ни одна из них не может однозначно объяснить феномен вышеупомянутого географического переноса. Где бы ни находилась прародина индоевропейцев, исторически доказанным считается факт переселения ариев с территории Ирана, где формировалась общая индоиранская культура. Этот факт обосновывается как сходством санскрита с древнеперсидскими диалектами, так и близостью общекультурных представлений, изложенных в индийской Ригведе и иранской Авесте. Наряду с этим прослеживается близкое родство индоиранских языков со славянскими, а также наличие у них языковых заимствований из неиндоевропейских финно-угорских языков.

Как известно, арии ушли из Ирана в Северную Индию в бронзовом веке – во 2-м тысячелетии до н.э. Значит, их контакты с финно-угорскими племенами должны восходить к эпохе, предшествующей индоиранской общности. О наличии этих контактов говорят сами названия финно-угорских народов, прежде всего – мордвы, удмуртов и коми, которые зовут себя «коми-морт». Также как и «мард» на фарси и таджикском языке, это слово происходит от индоиранского обозначения человека, мужчины. А если копнуть глубже, то выясняется, что все варианты слова «мард», включая древнеперсидское – «martiya» и авестийское «martiyam», восходят к санскриту, где в ряду синонимов понятия «человек» встречается слово «mart».

Итак, круг замкнулся. У нас нет достоверных данных об историческом происхождении санскрита, хотя принято считать этот язык основой индийских и индоевропейских языков. Не исключено, что он зародился на территории Южного Урала и Прикамья, где в 4-3 тысячелетиях до н.э. формировались древние финно-угорские племена. Также не до конца ясна в этой истории роль славянских народов. Присутствие славян на исконной территории проживания финно-угров – тема дискуссионная. Когда и откуда они появились на равнинах Центральной России – доподлинно неизвестно. В ряду исторических гипотез остается их принадлежность к кочевым племенам, мигрировавшим во 2м тыс. до н.э. в Азию из Восточной Европы.

Возможно, все это напоминает мистификацию, но надо признать, что сама тема глубоко пронизана мистицизмом. Среди финно-угорских народов, населяющих территорию Мордовии и соседние с ней республики, по сей день бытуют анимистические верования и магическая обрядность. Возможно, благодаря жизненности мифологического сознания, им удалось сохранить архаические пласты культуры, уходящие в отдаленные времена ведической цивилизации. А финно-угорская языковая семья стала связующим звеном между языком этой цивилизации и переселившихся на эту землю впоследствии восточных славян. Сакральная география Мордовии словно указывает на незримую связь санскритских топонимов с мифологией ведических ариев, населявших в древности российские просторы.

В описании криниц Махабхараты говорится о стране Мартьев, входящей в число семи арийских стран, граничащих со священной Курукшетрой. Эта святая земля считается колыбелью ведической культуры и часто упоминается в текстах индуистских писаний. В Махабхарате сказано, что живые существа, совершившие омовение в ее источниках, избавляются от всех своих грехов. Однако, что нам известно о народе под именем Мартьи, кроме того, что оно, вероятно, имеет единый корень с санскритским «mart». Можно предположить, что от этого же корня происходит название Мордвы, а упомянутое географическое расположение указывает на место ее обитания. Кому-то это может показаться домыслами, но не будем спешить с выводами. Ведические мифы окружены мистическим ореолом, и никто достоверно не знает, что кроется за ними.

Попробую в общих чертах описать семантику названий рек мордовского региона. Этимологическая близость реки Сура с мифической Сурой Махабхараты – опьяняющего напитка, возникшего во время пахтания мирового океана, видится наиболее показательным. Корень «сур» в значении «светлый» является общим для индийской и славянской мифологии. В Индии «сурами», в противоположность «асурам», назывались светлые силы, ведущие свое происхождение от солнечного божества – Сурьи. У славян имя Сурья было известно, как одно из имен бога Солнца и одновременно с этим обозначало настоянный на хмелю медовый напиток – медовуху. Знаменательно, что семантически, как, впрочем, и географически близкой к Суре, оказывается впадающая в нее река Пьяна. Образы рисуются прямо-таки волшебные – вспомните «молочные реки с кисельными берегами» из русских сказок.

На пограничной с Мордовией территории протекает еще одна река с говорящим названием – Кама – крупнейший приток Волги. Данный гидроним встречается во многих индоиранских и финно-угорских языках, поэтому нет единого мнения о его происхождении. На санскрите «кама» буквально означает «желание», от него происходит имя индуистского божества и небезызвестного литературного произведения Кама-сутра. Любопытно, что, по мнению некоторых историков, река Волга прежде носила индоиранское имя, под которым её знала священная книга зороастрийцев Авеста. Это имя «Ранха» или в индийской транскрипции «Ранга», что в переводе с санскрита означает «цвет». От этого слова произошло название индийского руководства по любовному искусству «Ананга Ранга» и имя вишнуитского божества Ранганатхи. В мордовских языках Волга известна как «Рава», что означает просто «река».