Автокатастрофа

Для Воана мельчайшие детали отделки были наделены органической жизнью, причем такой же значительной, как и жизнь конечностей и органов чувств человеческих существ, едущих в этих повозках. Он мог остановить меня под светофором и минутами смотреть на сочленение дворника и конфигурации окна припаркованной машины. Очертания корпусов американских седанов и европейских спортивных машин с их зависимостью между контурами и функциями, с их особой субординацией доставляли Воану неописуемое удовлетворение. Мы могли полчаса ехать вслед за новым «бьюиком» или «феррари», пока он изучал каждую деталь отделки корпуса и выпуклости задних панелей. Нас несколько раз останавливала полиция за то, что мы околачивались вокруг припаркованного «ламборджини», принадлежащего какому-то преуспевающему владельцу ресторана в Шефертоне, и Воан одержимо фотографировал точный наклон оконных стоек, выступающее стекло фар, отблеск крыла над колесом. Его увлекало все: фирменный дизайн радиаторных решеток, ребра из нержавейки на корпусе, обтекатели дворников, замки багажников и рукоятки дверей.

Он прогуливался по парковочной площадке супермаркета на Западном проспекте, словно по пляжному палаточному городку, очарованный высокими бамперами «корвета», сдающего назад под управлением молодой домохозяйки. При виде передних или задних воздухозаборников Воан мог впасть в транс, словно узнав некогда уже виденную райскую птицу. Часто, когда мы ехали по шоссе, Воан указывал мне на соседнюю полосу, выворачивая свой «линкольн» так, что линия крыши проносящегося мимо автомобиля сверкала перед нами в свете солнца, оттеняя безупречные пропорции заднего номерного знака. Воан постоянно подчеркивал своим поведением тождественность между элементами автомобильной отделки и органическими частями, собственного тела. Когда мы ехали за причудливым итальянским автомобилем, бамперы которого органично вырастали из корпуса, жесты Воана, ласкающего аэропортовскую шлюху, сидящую между нами, становились стилизованными и нарочитыми. Он озадачивал усталую женщину своими отрывистыми фразами и движениями плеча.

Для Воана выдержанные каждый в своем тоне салоны «линкольна» и других автомобилей, которые он стал угонять на часок каждый вечер, были прообразами участков кожи молодых шлюх, которых он раздевал, пока я вел машину по темным автострадам. Их обнаженные бедра оттеняли пастельный пластик панелей, глубокие конусы динамиков повторяли контуры их острых грудей.

Я тоже видел в интерьере машины калейдоскоп освещенных частей женских тел. Эта антология запястий и локтей, бедер и лобков превращалась в бурное бракосочетание человека с автомобилем. Однажды мы с Воаном ехали по автостраде вдоль южной ограды аэропорта. Я аккуратно вел машину по кромке изогнутой дороги, наслаждаясь вместе с Воаном обнаженной грудью школьницы, которую он подцепил возле студии. Мы оба оценили совершенную геометрию этой белой груди, освобожденной от своего покрова.

Тело Воана, с его непривлекательной кожей и лоснящейся бледностью, обретало жесткую изувеченную красоту, гармонирующую с тщательно размеченным ландшафтом автострады. Бетонные опоры у подножия развязки на Западном проспекте, покоящиеся на них через каждые пятьдесят ярдов массивные балки не позволили израненной психике Воана распасться на куски.

В течение многих недель, пока я выступал в качестве шофера Воана, давая ему деньги на проституток и полупрофессиональных шлюх, которые околачивались вокруг аэропорта и его отелей, я наблюдал, как Воан исследует белые пятна секса и автомобиля. Для него автомобиль был наилучшим и единственным местом для сексуальных забав. С каждой из этих женщин Воан осваивал новый половой акт, вводя член во влагалище, задний проход и рот, как бы соответствуя дороге, по которой мы ехали, напряженности транспортного потока и моему стилю вождения.

В то же время мне казалось, что Воан отбирал в своем сознании определенные половые акты и позы для использования в будущем, для некоего суперполового акта в автомобиле. Выведенное им тождество между половым актом и эстетикой автострады имело какое-то отношение к его одержимости Элизабет Тейлор. Представлял ли он себе половой акт с ней, заканчивающийся смертью в какой-нибудь сложной автокатастрофе? С утра и до обеда он следовал за ней от отеля киностудии. Я ему не говорил, что переговоры по поводу съемок актрисы в нашем рекламном ролике провалились. Когда мы ждали ее появления, руки Воана двигались по небольшим неровностям узора заднего сиденья, словно его тело этими быстрыми движениями бессознательно отрабатывало сотни соитий с ней. Я понимал, что он пытался собрать в расчлененную форму элементы концептуального полового акта с участием актрисы и ее маршрута со студии в Шефертоне. Его неловкие движения, гротескность, с которой он свешивал через окно руку, словно собирался ее раскрутить и швырнуть, окровавленную, под колеса следующей за нами машины, отверстие его рта, когда он обхватывал губами сосок, – все это казалось репетицией ужасающей драмы, разворачивающейся в его мозгу, полового акта, который станет оргазмом его смертельного столкновения.

В эти последние недели Воан был обречен на соприкосновение его сексуальности с доселе неизвестными маршрутами, нанося собственной спермой коридоры своей трагедии на карту будущего. Мы постепенно приближались к открытой конфронтации с полицией. Однажды вечером, в час пик Воан сказал, чтобы я не ехал на зеленый свет, намеренно блокируя ряд машин позади нас. Мигая фарами, к нам подъехала патрульная машина, и полицейский подумал, взглянув на изломанную позу Воана, что мы побывали в крупной аварии. Прикрывая лицо несовершеннолетней кассирши из супермаркета, Воан улегся в позе покалеченного посла, которого на наших глазах вынимали из лимузина. В последний момент, когда полицейский вышел из машины, я, игнорируя протест Воана, рванул вперед.

Устав от «линкольна», Воан стал уводить другие машины с автостоянок аэропорта, используя набор отмычек, которые ему дала Вера Сигрейв. Мы открывали и закрывали двери этих надолго припаркованных повозок, чьи владельцы были в Париже, Штутгарте или Амстердаме. К вечеру, когда у нас отпадала в них надобность, мы возвращали их на парковочные места. К этому времени я уже не был в состоянии собраться с мыслями и оставить Воана. Одержимый его сильным телом, как сам он телами автомобилей, я оказался заложником системы манящего насилия и возбуждения, состоящей из автострады и пробок, украденных нами машин и хлещущей через край сексуальности Воана.

В эти последние дни, проведенные с Воаном, я увидел, что женщины, которых он каждый вечер сажал в машину, стали все больше и больше напоминать и цветом волос, и фигурой киноактрису. Темноволосая школьница была похожа на молодую Элизабет Тейлор, а остальные женщины последовательно представляли ее все более поздние образы.

Воан, Габриэль и я посетили автомобильное шоу в выставочном центре «Ерлз корт». Спокойный и галантный Воан вел Габриэль сквозь толпу, неся свое покрытое шрамами лицо так, словно эти раны – ответная реакция на покалеченные ноги девушки. Габриэль переваливалась среди сотен выставленных на подиумах машин, поблескивающих хромированными и лакированными телами, словно парадные доспехи архангельского воинства. Габриэль ковыляла по залу и, казалось, получала колоссальное удовольствие от этих новехоньких повозок, проводя израненной рукой по их лакированным поверхностям, прикасаясь к ним своим покалеченным бедром, как уродливый котенок. Возле «мерседеса» она спровоцировала молодого человека – демонстратора выставки – на то, чтобы он пригласил ее осмотреть белый спортивный автомобиль, смакуя его смущение, когда он помогал ей поставить скованные протезами ноги в салон. Глядя на это, Воан восхищенно присвистнул.

Мы двигались среди витрин и вращающихся автомобилей. Габриэль переваливалась с носка на пятку между работниками машинной индустрии и девушками, обслуживающими выставку. Я не отрывал взгляда от скоб на ее ногах, от деформированных бедер и колен, от раскачивающегося левого плеча – от этих частей ее тела, которые, казалось, манили новехонькие машины на вращающихся подиумах, приглашая их войти в конфронтацию с ее ранами. Когда она забралась в маленький японский седан, ее вкрадчивые глаза увидели мое израненное тело в свете того же очарования, которым были наделены эти совершенной формы машины. Воан сопровождал ее, помогая подняться на подмостки, забраться в странные гондолы экспериментальных авто, в кабины концептуальных автомобилей, в стандартные лимузины, на задние сиденья которых она усаживалась как неприветливая королева этой гиперактивной технократии.

– Баллард, прогуляйся с Габриэль, – подзадоривал меня Воан. – Возьми ее за руку. Ты ей не безразличен.

Воан помог мне занять свое место. Когда он ускользнул, сославшись на то, что увидел Сигрейва, я помог Габриэль осмотреть несколько инвалидных машин. В нарочито формальных терминах я беседовал с демонстраторами о монтаже дополнительных средств управления, тормозных педалях и рычагах коробки передач. Все это время я смотрел на части тела Габриэль, отраженные в этих кошмарных приспособлениях инвалидного управления. Я наблюдал, как трутся друг о друга ее бедра, на выступ ее груди над лямками спинного протеза, на угловатые формы ее таза, на ее кисть, крепко сжимающую мою руку. Она отвечала на мой взгляд сквозь ветровое стекло, поигрывая с хромированным рычагом карбюратора, словно ожидая, что с ним случится нечто непристойное.

Габриэль, похоже, не держала на Воана зла за то, что он предоставил мне возможность первым заниматься с ней любовью на заднем сиденье ее маленького автомобильчика в окружении причудливых рычагов управления для инвалидов. Я исследовал ее тело, нащупывая путь среди ремней и лямок ее нижней одежды. Непривычные поверхности таза и ног увели меня к ее уникальному тупичку, этому нездоровому кожно-мускулатурному образованию. Каждая из ее деформаций служила сильной метафорой упоения новым насилием. Ее тело, с этими угловатыми контурами, неожиданными сочетаниями слизистой оболочки с линией волос, разгибающей мышцы с эрегирующими тканями, было для меня вызывающей энциклопедией извращенных возможностей. Когда я сидел с ней в темной кабине возле ограды аэропорта, а ее белая грудь, покоившаяся в моей руке, освещалась огнями взлетающих авиалайнеров, мои пальцы, казалось, подвергались насилию формы и нежности ее соска. Наши половые акты были испытанием огнем и водой.

По дороге к аэропорту я смотрел, как она манипулирует непривычной системой управления. Комплекс рычагов и переключателей этой машины был подогнан специально для ее первого полового акта. Двадцать минут спустя, когда я обнял ее, фабричный запах горчичного кожзаменителя смешался с ароматом ее тела. Мы свернули к резервуарам, чтобы видеть приземляющиеся самолеты. Когда я прижался грудью к ее левому плечу, то увидел, как специальное сиденье плотно облегает ее тело. Я скользнул рукой по ее правой груди, уже сливаясь со странной геометрией интерьера этого автомобиля. Из-под руля торчали неожиданные рычаги. Из стальной оси, идущей от рулевой колонки, рос целый пучок хромированных педалей. Установленный на полу рычаг передач поднимался косо, оставляя пространство для вертикального отростка из хромированного металла, отлитого по форме внешней стороны кисти водителя.

Привычная к этим новым параметрам, к объятиям услужливой технологии, Габриэль откинулась на сиденье. Ее умные глаза следовали за ладонью, ощупывающей мое лицо, словно в поисках недостающей мне яркой хромированной арматуры. Она подняла левую ногу и разместила ее так, что скоба легла мне на колено. На внутренней поверхности ее бедра выделялись глубокие вмятины от лямок, ложбинки покрасневшей кожи, отпечатки кнопок и пряжек. Когда я расстегнул ремень на левой ноге и пробежал пальцами по глубокой вмятине от пряжки, дряблая кожа оказалась горячей и тонкой, более возбуждающей, чем ткань влагалища. Это развратного вида углубление – чехольчик для полового органа в эмбриональной стадии развития – напомнило мне о маленьких ранках на собственном теле, которые все еще хранили контуры приборного щитка и переключателей. Я ощупывал вмятины на ее бедре, ложбинку под грудью и правой подмышкой – след от спинного протеза, красные метки на внутренней стороне правой руки. Все это были зачатки новых половых органов, символы сексуальных возможностей, которые еще предстоит познать в сотнях экспериментальных автокатастроф. Я ощутил незнакомые очертания сиденья тыльной стороной моей правой руки, скользящей в углубление между ее ягодицами. Салон машины был затенен, полумрак скрывал лицо Габриэль, и я избегал прикосновения к губам откинувшейся на сиденье женщины. Я взял грудь в ладонь и стал целовать холодный сосок, от которого исходил сладкий аромат – смесь какого-то приятного парфюмерного состава. Задержав ненадолго язык на набухающем соске, я направил его далее, в неторопливое путешествие по груди. Мне казалось, что это должна быть съемная каучуковая структура, каждое утро пристегивающаяся вместе со спинным протезом и ножными шинами. И я был слегка разочарован тем, что ощутил под языком плоть. Габриэль подалась вперед, потерлась о мое плечо. Ее указательный палец исследовал внутреннюю поверхность моей нижней губы, ноготь касался зубов. Открытые части тела были соединены ослабленными скобами и ремнями. Я играл с костистым лобком, перебирая редкие волосы промежности. Глядя, как она пассивно сидит в моих объятиях, едва шевеля в ответ губами, я осознал: эта утомленная и покалеченная девушка считала, что номинальные точки соединения в половом акте – грудь и член, ягодицы и промежность, соски и клитор – не смогут нас возбудить.

В свете угасающего дня над нашими вами вдоль направленных с востока на запад взлетных полос двигались авиалайнеры. В воздухе висел приятный хирургический аромат тела Габриэль с оттенком горчичного кожзаменителя. Хромированные переключатели выступали из тени, как головки серебряных змей – фауна металлического сна. Габриэль выпустила мне на сосок шарик слюны и механически ласкала его, продолжая притворяться, что происходит номинальный половой акт. В ответ я приласкал ее лобок, нащупав инертный комочек ее клитора. Серебристые рычажки вокруг нас казались произведениями технологических искусств, шедеврами кинетико-эстетических систем. Рука Габриэль бродила по моей груди, пальцы обнаружили маленькие шрамики под моей левой ключицей – отпечаток верхней дуги окружности циферблата. Когда она начала обследовать эту ложбинку губами, я почувствовал, что член впервые наливается. Она вынула его из брюк и вернулась к исследованию других шрамов на моей груди и животе, пробегая по каждому из них кончиком языка. По очереди, один за другим, она одобрила каждый из этих знаков, начертанных на моем теле приборным щитком машины. Когда она ласкала член, я переместил руку с лобка на шрамы бедра, ощупывая дорожки, проложенные по плоти ручным тормозом машины, в которой она разбилась. Моя правая рука обнимала плечи, поглаживая отпечатки, оставленные кожей ремней, точки соединения округлых и прямоугольных форм. Я исследовал шрамы на ее бедрах и руках, обнаружил скопление шрамов под левой грудью, а она в ответ исследовала мои. Мы расшифровали эти коды пробудившейся в автокатастрофе сексуальности.

Мой первый оргазм вытолкнул семя на глубокую рану на ее бедре, орошая сморщенный глубокий канал. Она взяла сперму и размазала ее по серебристой головке рычага коробки передач. Мои губы соединились со шрамами под ее левой грудью. Габриэль повернулась на сиденье, так, чтобы я мог исследовать раны на ее правом боку. Впервые я не испытывал ни малейшей жалости к этой покалеченной женщине. Я вместе с ней наслаждался этими абстрактными отверстиями, оставленными в ее теле деталями ее же автомобиля. В течение нескольких последующих дней я достиг оргазма в шрамах под ее грудью, возле ее подмышек, в ранах на шее и плече, в этих половых щелях, нанесенных разлетающимся лобовым стеклом и циферблатами приборной панели в скоростном столкновении, с помощью моего члена сочетая браком машину, которую разбил я, и машину, в которой едва не погибла Габриэль.

Я мечтал о других авариях, которые расширили бы данный репертуар отверстий, уповая на то, что с непрерывным совершенствованием технологий в будущем появятся еще более сложные элементы технической оснастки. Какие раны будут формироваться благодаря эротическим возможностям камер термоядерного реактора, операторских, покрытых белым кафелем, таинственных сценариев компьютерных программ? Обнимая Габриэль, я представлял себе, как меня учил Воан, аварии с участием знаменитостей и красавиц, раны, которые возбуждают эротические фантазии, необыкновенные половые акты, знаменующие собой возможности невообразимых технологий. В этих фантазиях я наконец смог мысленно увидеть те смерти и травмы, которых всегда боялся. Я представлял себе свою жену, израненную в сильном столкновении, с разбитым лицом и с новым сладостным отверстием, которое открылось в ее промежности в результате удара рулевой колонкой. Не влагалище, не задний проход. Отверстие, достойное величайшей нежности. Я представлял себе травмы киноактрис и телевизионных деятелей, чьи тела расцветут десятками новых отверстий, точками сексуального единения с их публикой, созданными виражирующими автотехнологиями. Я представлял себе тело собственной матери в разные периоды ее жизни, израненное в авариях, награжденное особенно абстрактными и оригинальными отверстиями, так что наш инцест был бы не более, чем интеллектуальным актом, позволяющим мне просто соответствовать ее позам и объятиям. Я представлял себе педофилов рядом с травмированными в катастрофах детьми. Они ласкали детские тельца и орошали их раны испещренными шрамами членами спермой. В моем воображении возникали и пожилые педерасты, запускающие языки в подобия задних проходов на телах полуживых юношей.

Все, что касается Кэтрин, казалось мне в то время лишь моделью чего-то еще, что бесконечно увеличивает возможности ее тела и характера. Когда она, обнаженная, выходила из двери ванной, протискиваясь мимо меня с нервно-рассеянным видом, когда она по утрам мастурбировала возле меня с симметрично раскинутыми ногами, ерзая пальцами по лобку, словно намереваясь окончательно извести эти сладострастные вопли, когда она брызгала дезодорантом себе под мышки, в эти нежные впадинки загадочных миров, когда она шла со мной к машине, возбужденно теребя пальцами мое плечо, – все эти действия и эмоции были ключами к разгадке шифров, хранящихся в твердой хромированной отделке наших мозгов. Автокатастрофа, в которой она умрет, была именно тем событием, которое расшифровало бы скрытые в ней коды. Лежа в постели рядом с Кэтрин, я иногда скользил рукой между ее ягодицами, разминая и оттягивая каждую из этих полусфер, эти сгустки плоти, содержащие программы всех снов и массовых побоищ.

Я стал более обстоятельно думать о смерти Кэтрин, пытаясь представить еще более простой исход, нежели тот, который создал Элизабет Тейлор Воан. Эти фантазии были частью нежных бесед, которые мы вели, разъезжая вместе по трассе.

К этому времени я уже был уверен, что если даже киноактриса никогда не умрет в автокатастрофе, Воан все равно создал все условия для ее смерти. Из сотен миль и половых актов Воан отбирал определенные необходимые элементы: отрезок развязки Западного проспекта, проверенный моей аварией и смертью мужа Елены Ремингтон, отмеченный сексуальным штрихом орального совокупления с семнадцатилетней школьницей; левое крыло американского лимузина, благословленное рукой Кэтрин, сжимавшей левую дверную стойку, и ознаменованное поощрительной эрекцией соска проститутки средних лет; сама актриса, выбирающаяся из машины на фоне полуоткрытого окна, – ее гримасу зафиксировала кинокамера Воана; части ускоряющихся машин, сменяющиеся светофорные огни, покачивающиеся груди, меняющиеся дорожные покрытия, клиторы, сжимаемые нежно, как ботанические образцы, между большим и указательным пальцами, стилизованные акты и позы во время наших поездок, – это все отложилось в сознании Воана, готовое для оснащения любого создаваемого им орудия убийства. Воан снова и снова расспрашивал меня о сексуальной жизни актрисы, о которой я ничего не знал, убеждая меня усадить Кэтрин за литературное исследование ископаемых журналов о кино. Многие из его половых актов были моделями того, как в его представлении выглядели ее соития в автомобиле.

Однако Воан уже разработал модели половых актов в автомобиле для целого воинства знаменитостей – политиков, нобелевских лауреатов, спортсменов с мировым именем, астронавтов и преступников, – продумал их смерти. Когда мы вместе шли по парковочным площадкам аэропорта, выбирая, какую бы машину одолжить, Воан устраивал мне экзамен по поводу того, как Мэрилин Монро или Ли Харви Освальд обычно совокуплялись в своих машинах; Армстронг, Уорхол, Рашель Велш... их любимые марки и модели, излюбленные позы и эрогенные зоны, предпочитаемые ими автострады Европы и Северной Америки, их тела, обогащенные безграничной сексуальностью, любовью, нежностью и эротизмом.

– Как ты думаешь, Монро или, скажем, Освальд мастурбируют правой или левой рукой? А приборные панели? Оргазм наступает быстрее с утопленными или выступающими циферблатами? Цвет лака, сорт лобового стекла – все это немаловажные факторы. Гарбо и Дитрих, к ним нужен геронтологический подход. И как минимум два Кеннеди связаны с автомобилем... – он всегда намеренно в конце концов начинал себя пародировать.

Однако в последние дни в одержимости Воана появлялось все больше беспорядочности. Сосредоточенность на киноактрисе и секс-смерти, разработанной им для нее, казалось, только усиливала его подавленность от того, что эта долгожданная смерть все не наступает. Вместо того, чтобы разъезжать по шоссе, мы сидели на заброшенной автостоянке позади моего дома в Драйтон-парке и смотрели, как в уходящем свете носятся над влажным гравием листья клена. Воан часами слушал по радио переговоры полиции и скорой помощи и вздрагивал всем телом, стряхивая пепел в переполненную пепельницу, набитую окурками косяков и старыми медицинскими салфетками. С беспокойством о нем смешивалось желание ласкать его покрытые рубцами бедра и живот, предлагая ему автомобильные травмы своего тела вместо этих воображаемых ран, которых он желал актрисе.

Катастрофа, которой я больше всего боялся, которая после смерти Воана станет реальностью в моем сознании, произошла три дня спустя на гарлингтонской дороге. Как только на полицейской волне прозвучали первые путаные сообщения о тяжелых травмах киноактрисы Элизабет Тейлор – правда, вскоре они были опровергнуты, – я понял, свидетелями чьей гибели мы сейчас станем.

Воан терпеливо сидел рядом со мной, а я протискивал «линкольн» на запад, к месту аварии. Отсутствующим взглядом он смотрел на белые фасады пластмассовых заводов и шиномонтажных мастерских, выстроившихся вдоль дороги. Он слушал подробности столкновения трех машин, постоянно увеличивая громкость, словно желая услышать финальные слова в полном крещендо.

Мы приехали в Гарлингтон к месту аварии полчаса спустя и остановились на травяной кромке дороги под мостом развязки. На перекрестке скоростных дорог столкнулись машины. Первые две – серийная спортивная машина с пластиковым корпусом и серебристый двухместный «мерседес» – столкнулись под прямым углом, у них оторвало колеса и смяло капоты. Кроме того, пластиковую машину сзади ударил правительственный седан. Потрясенному, но не раненому молодому водителю помогали выбраться из автомобиля, капот которого был погребен в хвосте спортивной машины. Вокруг разбитого фюзеляжа валялись бесформенные обломки пластика, словно негодные куски материала в студии дизайнера.

Мертвый водитель спортивной машины лежал в кабине, а два пожарника и полицейский констебль пытались вытащить его из-за выгнувшейся приборной панели. Женский леопардовый плащ на нем был распахнут, обнажая сильную грудь, светлые платиновые волосы были аккуратно собраны под опрятной нейлоновой сеткой. На сиденье рядом с ним, как мертвая кошка, лежал черный парик. Узкое изможденное лицо Сигрейва покрывали осколки лобового стекла, словно его тело уже кристаллизовалось, уносясь из этого неуютного набора измерений в более красивую вселенную.

Всего лишь в пяти или шести футах от него лежала на боку под разбитым стеклом поперек сиденья женщина-водитель двухместного «мерседеса». Толпа зрителей теснилась вокруг машин, едва не сбивая с ног работников скорой помощи, пытающихся достать женщину из смятой кабины. Я услышал от проходящего мимо полицейского с одеялами в руках ее имя. Это была бывшая телевизионная ведущая, несколько лет назад она представляла яркие, но мимолетные телевикторины и ночные шоу. Когда ее приподняли, я узнал ее лицо – сейчас оно было бледным и обескровленным, как у старухи. С подбородка свисало кружево засохшей крови, напоминая темный слюнявчик. Когда ее положили на носилки, зрители почтительно посмотрели на травмы ее бедер и живота, уступив дорогу к карете скорой помощи.