Автокатастрофа

Кто-то оттолкнул двух женщин в твидовых плащах и с шарфами на головах. Между ними, вытянув руки, протискивался Воан. Его глаза были расфокусированы. Он схватил одну из рукояток носилок, которые уже держал санитар, и побрел с ней к карете. Женщину подняли в машину, она неровно дышала сквозь кровавую корку на носу. Я едва не позвал полицию: глядя на возбужденного Воана, склонившегося над распластанной женщиной, я решил, что он собирается достать свой член и вычистить им кровь из ее рта. Увидев перевозбужденного Воана, санитары решили, что он ее родственник, и освободили для него место, но полицейский, который узнал Воана, толкнул его в грудь рукой и закричал, чтобы тот убирался.

Воан околачивался возле закрытых дверей, игнорируя констебля, потом внезапно обернулся и умчался через толпу, потеряв над собой контроль. Он протолкался к разбитой пластиковой машине и бессмысленно уставился на тело Сигрейва, одетое в парадные доспехи осколков стекла, в костюм из света. Он схватился за стойку окна.

Расстроенный и потрясенный смертью каскадера и видом обрывков одежды актрисы – сами по себе они были атрибутом заранее задуманного столкновения, – все еще лежащих вокруг машины, я пошел через толпу зрителей вслед за Воаном. Он безучастно бродил вокруг «мерседеса», не сводя глаз с размазанных по сиденью и приборной доске пятен крови, изучая каждый фрагмент странного хлама, который материализовался после катастрофы. Его руки отрывисто жестикулировали в воздухе, отмечая траектории внутренних столкновений в машине, в которую врезался Сигрейв; он четко представлял, как эта второстепенная работница телевидения ударилась о приборный щиток.

Позже я осознал, что расстроило Воана больше всего. Его огорчила не смерть Сигрейва, а то, что этим столкновением Сигрейв, все еще одетый в костюм и парик Элизабет Тейлор, отнял у Воана реальную смерть, которую тот припас для себя. После этой аварии актриса была уже мертва в его сознании. Все, что теперь оставалось Воану, формально обозначить время, место да отверстия в ее плоти для бракосочетания с ним, которое он уже отпраздновал у кровавого алтаря машины Сигрейва.

Мы пошли к «линкольну». Воан открыл пассажирскую дверь, глядя на меня так, словно он впервые увидел меня отчетливо.

– Эшфордская больница, – распорядился он. – Они отвезут Сигрейва туда, когда вырежут его из машины.

– Воан... – я пытался подобрать слова, которые могли бы его успокоить, хотел взять его за бедро, провести пальцами по его губам. – Мы должны сказать Вере.

– Кому? – глаза Воана моментально прояснились. – Вере... она уже знает.

Он вытащил из кармана замусоленный прямоугольник шелкового шарфа, осторожно расстелил его между нами на сиденье. Посередине лежал треугольник запятнанной кровью серой кожи, засыхающая кровь была еще ярко-алой. Воан с видом экспериментатора прикоснулся к крови кончиками пальцев, поднес их к губам и облизал. Он отрезал этот кусочек от переднего сиденья «мерседеса», где между ног женщины расцвела кровь, вытекшая из ран на ее животе.

Воан зачарованно смотрел на этот клочок дерматина. Он лежал между нами, как священная реликвия, как часть руки или берцовой кости. Для Воана этот кусочек кожи, столь же очаровательный и пикантный, сколь пятна на плащанице, таил в себе все магические силы современного мученика автострад. Эти драгоценные квадратные дюймы прижимались ко влагалищу умирающей женщины и были запятнаны кровью, расцветшей на ее израненном половом отверстии.

Я ждал Воана у входа в больницу. Он побежал в отделение скорой помощи, игнорируя крики проходившего мимо санитара. Я сидел в машине возле ворот, размышляя, не здесь ли ждал меня Воан со своей камерой, когда привезли мое израненное тело. В этот момент, вероятно, умирала раненая женщина, ее кровяное давление падало, органы наливались застывающими жидкостями, тысячи замерших артериальных клапанов заблокировали реки ее кровеносной системы. Я представил себе, как она лежит на металлической кровати в реанимационной палате, ее окровавленное лицо с перебитой переносицей напоминает маску, которую надевают в День всех святых. Я представил себе графики, отображающие падение температуры в ее заднем проходе и влагалище, угасающие показатели нервных функций, мысленно увидел, как опускается финальный занавес ее гибнущего мозга.

По тротуару к машине шел офицер дорожной полиции, очевидно узнав «линкольн». Увидев за рулем меня, он прошел мимо, но я успел насладиться моментом, когда меня перепутали с Воаном; в глазах полицейского отразились образы преступления и насилия. Я подумал о разбитых машинах на месте столкновения и о Сигрейве, умирающем во время своего последнего кислотного путешествия. В момент столкновения с этим обезумевшим каскадером телеведущая осознала, что это было ее последнее шоу, и она отпраздновала бракосочетание своего тела со стилизованными контурами приборной панели и лобового стекла, своей элегантной позы с безжалостными соединениями рушащихся перегородок.

Я представил себе замедленное воспроизведение этой аварии, такое, как мы видели в лаборатории дорожных исследований. Я видел ведущую в столкновении с приборной панелью, рулевую колонку, сгибающуюся от удара ее грудастого туловища; тонкие руки, знакомые по сотням телеигр, оставляют себя по частям на металле пепельницы и переключателей; самодовольное лицо, идеализированное сотнями крупных планов при самом выгодном и ярком освещении, бьется о верхний полукруг руля; переносица трескается, верхние резцы проваливаются сквозь десны и впиваются в мягкое небо. Изуродовав и убив ее своими руками, сталкивающиеся технологии тем самым короновали ее, освятили неповторимые конечности, черты лица, жесты и оттенки кожи. Каждый из свидетелей унес с места аварии образ насильственной трансформации этой женщины. В комплексе ран ее сексуальность сплавилась с жесткой автомобильной технологией. Каждый из зрителей объединит в своем воображении нежную ткань своих слизистых оболочек, свои эрогенные ткани с ранами этой женщины, прочувствовав все – посредством автомобиля – через последовательность стилизованных поз. Каждый мысленно прикоснется губами к этим кровоточащим отверстиям, прижмется переносицей к ранам на ее левой руке, веком – к обнаженному сухожилию ее пальца, кожей возбужденного члена к изорванному ущелью ее половых губ. Автокатастрофа сделала возможным это финальное и долгожданное единение телезнаменитости с ее аудиторией.

Последний отрезок времени, проведенный с Воаном, неотделим в моем сознании от возбуждения, которое я испытывал, думая об этих воображаемых смертях, от удовольствия быть рядом с Воаном и полностью принимать его логику мышления. Странно, но Воан оставался подавленным, разбитым и безразличным к моему успешному обращению в его горячие последователи. Когда мы завтракали в придорожных закусочных, он кормил свой изрубцованный рот амфетаминовыми таблетками, но эти стимуляторы цепляли его только позже, днем, и тогда он начинал понемногу оживать. Может быть, мир Воана распадался? Я уже чувствовал, что доминирую в наших взаимоотношениях. Не нуждаясь в инструкциях Воана, я прослушивал по радио переговоры полиции и скорой помощи, мча тяжелую машину по дорогам в поисках свежих нагромождений транспортных средств.

Наши действия становились все более слаженными, словно мы были квалифицированными ассистентами хирурга, фокусника или клоуна. Давно позабыв об ужасе и отвращении при виде этих изувеченных жертв, ошеломленно сидящих на траве возле своих машин в рассеивающемся утреннем тумане или пришпиленных к приборной доске рулевой колонкой, и я, и Воан испытывали чувство профессиональной отстраненности, в которой угадывались первые черты некой истинной вовлеченности. Мои ужас и отвращение, вызванные этими отталкивающими травмами, уступили место полному приятию идеи, провозглашающей, что перевод этих ран на язык наших фантазий и сексуальных ассоциаций является единственным способом оправдания страданий и смерти этих жертв. Вечером, после того как Воан увидел эту женщину с тяжело травмированным лицом, он едва не удушил стоящую перед ним на коленях немолодую проститутку с серебристыми волосами, десять минут не позволяя ей вынуть член изо рта. Он яростно сжимал руками ее голову, не позволяя ей двигаться, пока у девицы изо рта не закапала, как из крана, слюна. Медленно проезжая по темнеющим улицам среди особняков южнее аэропорта, я смотрел через плечо, как Воан двигает женщину по заднему сиденью, подталкивая ее своими сильными бедрами. К нему вернулись неистовство и сила. После его оргазма женщина тяжело откинулась на сиденье. Сперма капала с ее губ на влажный винил под его яичками, а она пыталась отдышаться, вытирая с его члена следы рвоты. В ее лице я увидел орошенное семенем Воана израненное лицо разбившейся за рулем женщины. На сиденье, на бедрах Воана, на руках этой немолодой проститутки поблескивали опаловые капли спермы, меняясь в цвете от красного до янтарного и зеленого в ритме светофоров, несущихся мимо нас сквозь ночной воздух автострады. Я посмотрел на вечернее небо, и мне показалось, что сперма Воана омыла весь ландшафт, питая моторы, электрические цепи, личные устремления, орошая малейшие движения наших жизней.

Именно этим вечером я увидел первые раны, которые сам себе нанес Воан. На бензоколонке на Западном проспекте он нарочно зажал руку в двери машины, повторяя раны на руке молодой женщины-портье, пострадавшей от сильного бокового удара на стоянке своей гостиницы. Он еще раз захлопнул дверь, углубляя ранки на суставах. Снова начали открываться шрамы на его коленях, зажившие больше года назад. На потертой ткани джинсов проступили кровавые точки. Красные следы появились на защелке «бардачка», на нижнем ребре радиоприемника и на черном пластике двери. Воан подзадоривал меня, чтобы я ехал быстрее, чем позволяли улицы вокруг аэропорта. Когда мне приходилось резко тормозить на перекрестках, он нарочно позволял своему телу скользить вперед, навстречу удару о приборную панель. Кровь, капая на сиденье, смешивалась с высохшей спермой, темными точками отмечала мои руки, вертящие руль. Его лицо было бледнее, чем когда бы то ни было, как неспокойный зверь он метался по кабине в нервных бессильных припадках.

Эта перевозбужденность напомнила мне, как я сам за несколько лет до этого долго оправлялся от кислотного путешествия, когда в течение нескольких месяцев после него у меня было ощущение, что в мозгу в какой-то момент открылась адская дыра, что в какой-то ужасающей катастрофе обнажилась вся нежная ткань мозга.

Моя последняя встреча с Воаном – кульминация долгой карательной экспедиции в мою нервную систему – состоялась неделю спустя, в холле под крышей Океанического терминала. В ретроспективе кажется несколько забавным, что этому стеклянному дому, дому полета и неопределенности, суждено было стать местом, откуда разошлись в разные стороны дороги наших с Воаном жизней и смертей. Воан никогда не выглядел более растерянным и неприкаянным, чем тогда, когда он шел ко мне между хромированными стульями и столами, а его отражение умножалось в стеклянных стенах. Испещренное оспинками лицо Воана и изможденная неуклюжая походка придавали ему вид фанатика-неудачника, упорно цепляющегося за свои поистрепавшиеся бредовые идеи. Он остановился у стойки. Когда я поднялся его поприветствовать, он, казалось, не слишком затруднил себя тем, чтобы узнать меня, будто мы были мало знакомы и я вовсе не представлял для него интерес. Его руки блуждали по стойке, словно искали переключатели приборной панели, на пятнышки свежей крови, застывшей на костяшках его пальцев, падал свет. В течение шести дней до этого я беспокойно ждал его в офисе и в квартире, нетерпеливо глядя через окна на шоссе, сбегал вниз по лестнице, не дожидаясь лифта, когда мне казалось, что я видел его проносящуюся мимо машину. Просматривая колонки сплетен в газетах и журналах, посвященных телевидению, я пытался угадать, какую звезду экрана или знаменитость из мира политики мог выбрать для преследования Воан, чтобы скомпоновать в своем мозгу части воображаемой автокатастрофы. Переживания всех недель, проведенных с ним, привели меня в состояние все возрастающего неистовства, которое, как ни странно, смягчалось только присутствием самого Воана. Когда я занимался любовью с Кэтрин, в моих фантазиях возникал акт содомии с Воаном, словно только этот акт мог открыть мне шифры извращенных технологий. Воан ждал, пока я закажу ему напиток, глядя поверх взлетных полос на авиалайнер, поднимавшийся над западным краем аэродрома. Он позвонил мне тем утром – его голос был едва узнаваем – и предложил встретиться в аэропорту. Увидев его снова, проведя взглядом по его ягодицам и бедрам под поношенными джинсами, по шрамам вокруг рта и под подбородком, я ощутил сильное эротическое возбуждение.

– Воан... – я пытался втиснуть ему в руку коктейль. Он безмолвно и вопросительно кивнул. – Попробуй, хлебни. Завтракать будешь?

Воан не сделал ни малейшего движения к стакану. Он посмотрел на меня неуверенно, словно снайпер, оценивающий расстояние до цели, затем взял графин с водой и с минуту наблюдал за колеблющейся жидкостью. Когда он наполнил грязный стакан, оставшийся на стойке после предыдущего клиента, и жадно его выпил, я понял, что он приближается к открытой стадии кислотного восхождения. Он сжимал и разжимал ладони, проводил кончиками пальцев по губам. Я следил, как он проходит этот этап возбуждения и тревоги. Его взгляд блуждал по стеклянным стенам, фиксируя в воздухе пылинки, движущиеся в расплавленном свете.

Неуверенной походкой, словно сверхосторожный лунатик, он направился к своей машине, припаркованной на пятачке возле аэропорта. Он вглядывался, переживая, в отдельные кусочки неба – я уже знал это его состояние и хорошо помнил, – в эти пограничные стены света, которые за секунду превращают бриллиантовый летний полдень в свинцовый вечер зимы. Сидя на пассажирском месте «линкольна», Воан погрузился в ткань обшивки сиденья, словно обнявшей его раны. Он смотрел, как я вожусь с зажиганием, слабо посмеиваясь над рвением, с которым я пытался завести машину, и уже признавая собственное поражение и мою власть над ним. Когда я завел мотор, Воан положил забинтованную руку мне на бедро. Удивленный этим физическим контактом, я сначала подумал, что Воан пытается меня приободрить. Он поднес ладонь к моему рту – на ней лежал помятый серебристый кубик. Я развернул фольгу и положил кусочек рафинада себе на язык.

Мы выехали через туннель из аэропорта, пересекли Западный проспект и поднялись по пандусу развязки. Я двадцать минут ехал по нортхолтскому шоссе, удерживая машину посредине дороги, так что с обеих сторон нас обгоняли более быстрые машины. Воан откинул ее, положив правую щеку на прохладную спинку сиденья. Руки бессильно висели вдоль тела. Время от времени он сжимал кулаки, тогда руки и ноги непроизвольно изгибались. Я уже тоже начал ощущать воздействие кислоты. Мои ладони стали прохладными и легкими; на спине вот-вот должны были вырасти крылья и унести меня в летящий воздух. Над моей макушкой стали собираться прохладные нимбы, похожие на облака, из которых вылеплены эти ангары космического флота. Я уже совершал кислотное путешествие два года назад – параноидальный кошмар, в котором я впустил в свое сознание Троянского коня. Кэтрин, беспомощно пытавшаяся меня успокоить, предстала передо мной в виде враждебной хищной птицы. Я почувствовал, как сквозь выклеванную в моем черепе дырочку вытекают на подушку мозги. Помню, я плакал, как ребенок, и держал ее за руку, умоляя не оставлять меня, когда мое тело сожмется и превратится в обнаженный комочек плоти.

С Воаном было совсем иначе. Я чувствовал себя раскованно и был уверен в его привязанности ко мне; у меня было такое ощущение, словно он не спеша возил меня по этим автострадам, которые сотворил для меня одного. Все остальные машины, проезжающие мимо нас, обрели существование исключительно благодаря огромной любезности с его стороны. В то же время я был уверен, что то, что происходит вокруг меня – и это непрекращающееся распространение ЛСД по моему телу, – было частью какого-то лукавого замысла Воана, как будто возбуждение, окутывающее мой мозг, колебалось где-то между враждебностью и любовью, и разница между этими эмоциями исчезла.

Мы выехали на скоростную дугу внешней окружной автострады и направились на восток. Когда мы поворачивали, объезжая центральную клумбу, я выехал на малоскоростную полосу и прибавил скорость. Мимо нас неслись машины. Изменились пропорции. Словно огненные утесы проносились над нами развязки. Сливающиеся и поворачивающие разделительные линии превратились в лабиринт белых змей, они корчились под колесами машин, которые, мчась с беззаботностью дельфинов, пересекали их спины. Дорожные знаки висели над головой, словно щедрые бомбардировщики. Я прижал ладони к кромке руля, бесцельно ведя машину сквозь золотистый воздух. Нас обогнали два автобуса и грузовик, их колеса казались неподвижными, словно эти повозки были частью подвешенной к небу сценической декорации. Я посмотрел по сторонам, и у меня сложилось впечатление, что все машины на шоссе были неподвижны, а под ними, создавая иллюзию движения, крутилась земля. Мои предплечья были жестко сочленены с рулевой колонкой, и я ощущал малейшие колебания колес, увеличенные в сто раз, так что каждый камешек и бугорок мы пересекали как поверхность маленького астероида. Урчание трансмиссии отзывалось в моих ногах и позвоночнике, отражалось эхом от коробки моего черепа, словно я сам лежал в туннеле трансмиссии, взявшись руками за коленвал и вращая ногами, чтобы разогнать машину.

Свет дня над автострадой стал ярче – плотный пустынный воздух. Белый бетон превратился в изогнутую кость. Машину окутали волны тревоги, как горячее марево над гравиевыми площадками. Глядя на Воана, я пытался справиться с этим нервным спазмом. Солнечные лучи раскалили обгоняющие нас машины, и я был уверен, что эти металлические тела были всего на долю градуса холоднее точки плавления, их спасала от разрушения только сила моего восприятия; мне казалось, что если я хоть немного смещу внимание на руль, тонкие металлические пленки, сохраняющие формы машин, порвутся, и эти массы кипящего металла выльются перед нами на дорогу. И наоборот, встречные машины несли за собой массы прохладного света, они везли на праздник полные прицепы электрических цветов. С увеличением их скорости я заметил, что меня втянуло на скоростную полосу, так что встречные машины двигались почти прямо на нас – громадные карусели ускоряющегося света. Их радиаторные решетки складывались в таинственные эмблемы, бегущие письмена, на высокой скорости разворачивающиеся по поверхности дороги.

Утомленный от трудоемкой концентрации, удерживающей поток машин в неподвижности, я убрал руки с руля. «Линкольн» пересек скоростную полосу по длинной элегантной дуге. Шины зашуршали вдоль цементной бровки, хлестнув по лобовому стеклу пыльным ураганом. Я беспомощно откинулся на спинку сиденья, тело обессилело. На руль легла рука Воана. Он склонился надо мной, упершись коленом в приборную панель, и повел машину в паре дюймов от разделительной полосы. По смежной с нами скоростной полосе навстречу мчался грузовик. Воан убрал руки с руля, предлагая мне направить «линкольн» через разделительную полосу прямо в грузовик. Смущенный физической близостью склонившегося надо мной Воана, я опять взялся за руль, удерживая машину на скоростной полосе. Тело Воана представляло собой набор свободно сочлененных поверхностей. Элементы мускулатуры и его самого как личности висели в нескольких миллиметрах друг от друга, проплывая мимо меня в безвоздушном пространстве, напоминая содержимое кабины астронавта. Я смотрел на приближающиеся к нам машины и успевал ухватить лишь малую часть посланий, которыми вспыхивали мне в глаза их колеса и фары, окна и радиаторные решетки.

Я вспомнил мое первое путешествие домой из Эшфордской больницы после аварии. Пестрота улиц, нервные перспективы бордюров автострад и бесконечные ряды машин на Западном проспекте предвосхищали кислотное виденье, словно мои раны дали жизнь этим райским созданиям, торжествующим единение моей катастрофы с металлизированным элизиумом. Когда Воан снова предложил мне разбить машину о приближающийся к нам автомобиль, у меня возникло искушение подчиниться ему, не сопротивляясь дразнящему нажиму его руки. На нас мчался автобус, его серебристый фюзеляж озарял все шесть полос автострады. Он напомнил мне спускающегося с небес архангела, распростершего над нами крылья.

Я взял Воана за запястье. Темные волосы на его бледном предплечье, рубцы на костяшках безымянного и указательного пальцев оживали грубой красотой. Я отвернулся от дороги и сжал ладонь Воана, стараясь отвести глаза от фонтана световых струй, которые лились через лобовое стекло из едущих нам навстречу машин.

На шоссе с обеих сторон от нас приземлялась армада окруженных огромными световыми нимбами ангельских созданий, тут же ускользающих в противоположных направлениях. Они парили в нескольких футах над землей; все новые и новые приземлялись на бесконечные взлетно-посадочные полосы. Я понял, что все эти улицы и автострады мы, сами того не осознавая, построили специально для их приема.

Склонившись надо мной, Воан вел машину среди этого небесного флота. Когда мы сменили направление, вокруг нас завопили клаксоны и шины. Воан контролировал руль, словно отец, ведущий за руку уставшего ребенка. Я пассивно держался за руль, подчиняясь движению сворачивающей на виток развязки машины.

Мы остановились под мостом, задев передним крылом «линкольна» бетонную ограду, за которой находилась заброшенная свалка машин. Я еще немного послушал музыку мотора, потом выключил зажигание и откинулся на спинку сиденья. В зеркале заднего вида я видел машины, взбирающиеся по пандусу на автостраду – нетерпеливые участники этого воздушного карнавала. Они мчались по дорожной глади над нашими головами, чтобы присоединиться к самолетам, которые так любил провожать взглядом Воан. Я смотрел на далекие перекрестки северного окружного шоссе и видел, что эти металлические создания были везде, они парили в солнечном свете, набирали высоту, когда дорожные пробки пытались заключить их в свои объятия.

Салон нашей машины утопал в полумраке, напоминая обитель колдуна; когда я переводил взгляд, свет в кабине становился то тусклее, то ярче. Панцирь циферблата, наклоненные плоскости приборной панели, металлическая отделка радио и пепельниц поблескивали вокруг меня, словно поверхности алтаря. Мне казалось, что они пытаются заключить меня в объятия, напоминая тем самым сверхразумную машину.

На свалке в изменчивом свете покоились когорты машин, обдуваемые ветром времени. В раскаленный воздух истекали полоски ржавого хрома, ореол света поглощал разноцветные хлопья лака. Обрывки деформированного металла, треугольники треснувшего стекла были сигналами, которые годами никто не считывал в этой скудной траве, тайнописями, расшифрованными мной и Воаном, когда мы сидели, обняв друг друга, в центре электрического урагана, фиксируемого сетчатками наших глаз.

Я погладил плечо Воана, вспоминая тот ужас, с которым я припадал к руке своей жены. Воан же, несмотря на всю его резкость, был вполне располагающим партнером, центром светящегося вокруг нас ландшафта. Я прижал его ладонь к медальону клаксона с алюминиевой эмблемой, которая всегда меня раздражала. Я нащупал отпечаток на его белой руке, вспоминая синяк в форме тритона на ладони мертвого Ремингтона, когда он лежал поперек капота моей машины, вспоминая розовые бороздки на теле моей жены, оставленные ее бельем, отпечатки воображаемых ран, когда она переодевалась в кабинке универмага, вспоминая волнующие ямочки и складки на покалеченном теле Габриэль. Я по очереди провел рукой Воана по отблескивающим циферблатам приборной панели, прижимая его пальцы к острым рычажкам, выступающим включателям индикатора поворота и переключения передач.

В конце концов я положил его руки к себе на член, меня приободрило то, как он уверенно дотронулся до моих яичек. Я повернулся к Воану, плывя вместе с ним в теплой околоплодной жидкости светящегося воздуха. Мне придавала уверенности стилизованная морфология автомобильного салона, сотни светящихся гондол, скользящих над нами вдоль автострады. Когда я обнимал Воана, его тело, казалось, скользило вверх-вниз в моих объятиях, как только я прикасался к мышцам его спины и ягодиц, они становились твердыми и непрозрачными. Я взял в руки его лицо, ощупывая фарфоровую гладь щек, я прикасался пальцами к шрамам его губ и щек. Казалось, на кожу Воана нанесены золотистые деления, капельки пота на его руках и шее обжигали глаза. Я удивился себе, обнаружив вдруг, что начал бороться с этой страшной золотистой тварью, красивой благодаря своим рубцам и ранам. Я провел губами по шрамам на его лице, ощупывая языком эти знакомые отпечатки уже не существующих приборных щитков и лобовых стекол. Воан распахнул свою кожаную куртку, обнажая открывшиеся раны на груди и животе, словно безработный трансвестит-стриптизер, показывающий кому-то сочащиеся шрамы, оставшиеся после неудачной операции по изменению пола. Я склонился к его груди, прижав щеку к кровавому отпечатку, оставленному ломающимся рулем, к точкам столкновения с приборной панелью. Я пробежал губами по его левой ключице и пососал рассеченный сосок, чувствуя губами шрам на околососочном пятачке. Я спустился по его животу к влажному паху, отмеченному кровью и семенем, со слабым ароматом женских экскрементов, прилипших к древку его члена. Бедра Воана были озарены целым зодиаком незабываемых столкновений, и я один за другим исследовал эти шрамы губами, ощущая вкус крови и мочи. Я прикоснулся пальцами к рубцам на его члене, потом ртом ощутил головку. Я спустил запятнанные кровью брюки Воана. На его красивых здоровых ягодицах не было шрамов, кожа была нетронутой, как у ребенка. Мышцы моих ног и рук сокращались от возбуждения, мои члены охватил нервный спазм. Я согнулся позади Воана, прижимая его бедра к своим. Над темной расщелиной между его ягодицами нависал выступающий панцирь циферблата. Правой рукой я раздвинул ягодицы, ощупывая горячее отверстие заднего прохода. На несколько минут, глядя на поблескивающие и смещающиеся стены кабины, я прижал головку моего члена ко входу в его прямую кишку. Его задний проход раскрылся перед головкой моего члена, поглотив его древко, я ощутил пожатие сильных мышц. Когда я ритмично двигался в его прямой кишке, рожденные светом, парящие вдоль автострады машины призвали сперму из моих семенников. После оргазма я медленно поднялся, раздвинув ягодицы Воана, чтобы не поранить прямую кишку. Все еще придерживая половинки ягодиц, я смотрел, как из его заднего прохода сочится на ребристую обивку сиденья мое семя.