Жена поневоле для двух драконов

— Вставай, ведьма! Рассвет! Тебя ждут! – грубый окрик ворвался в мой сон, разрывая его в клочья.

Я дёрнулась, ударившись спиной о холодную каменную стену. Глаза слипались, но страх уже пробрался под кожу, разливаясь ледяной волной по венам. Вчерашний день — нет, уже целую вечность назад — я ещё надеялась, что это ошибка. Что госпожа Лирани объявится, придет и скажет: «Это была ошибка. Отпустите, Александру».

Но госпожа Лирани д’Арвиль исчезла. А я сидела в её бархатном маскарадном платье, которое теперь было измято и пропахло сыростью тюрьмы. Красный, как кровь. Как закат в тот вечер. Как пятна крови которыми была испачкана вся ее комната.

Лязгнул засов. Дверь распахнулась, и на пороге выросли две фигуры стражников. Их латы тускло блестели в свете масляной лампы, лица были грубыми, равнодушными.

— Вставай, сказано. Не заставляй ждать палача.

Один из них шагнул вперёд и грубо схватил меня за локоть. Я попыталась вырваться, но силы покинули меня ещё ночью, когда я проплакала до хрипоты, доказывая свою невиновность стенам.

— Пожалуйста… Я никого не убивала, — прошептала я, но они лишь усмехнулись.

Меня выволокли в коридор. Ноги подкашивались, красный подол платья волочился по грязному каменному полу. В ушах стучала кровь. Я слышала, как где-то далеко уже гудит толпа — они пришли смотреть. Они ждали.

Выход из тюрьмы ударил по глазам ярким утренним светом. Я зажмурилась, но тут же услышала их. Гул. Сотни, тысячи голосов слились в единый рёв.

— Убийца! Ведьма!

— Смерть ей!

— Отрубить голову!

Я открыла глаза. Площадь перед ратушей была забита людьми. Они теснились, перелезали друг через друга, чтобы лучше видеть меня. Кто-то кричал, кто-то плевался, а потом в меня полетел первый тухлый помидор. Он ударил меня в плечо, брызги гнилой мякоти попали на лицо. Я взвизгнула, но стражники лишь сильнее сжали локти.

— Так тебе и надо, красавица! — заорал кто-то из толпы, и в меня полетел огрызок яблока, затем ещё один помидор, горсть какой-то дряни.

Меня вели сквозь этот ад. Я спотыкалась, красное платье было уже испачкано, волосы растрепались, на глаза наворачивались слёзы. Я не хотела умирать. Я не хотела, чтобы всё закончилось вот так.

Меня втащили на деревянный помост. Он пах сырой землёй и железом. Палач стоял рядом — высокая фигура в капюшоне, с топором в руках. Этот топор блестел на солнце так, что у меня подкосились ноги.

Глашатай развернул свиток и прокричал на всю площадь:

— Александра. Ты признана виновной в убийстве своей госпожи, благородной Лирани д’Арвиль! Приговор — смерть через отсечение головы! Привести приговор в исполнение немедленно!

Толпа взревела.

Я рухнула на колени. Слёзы хлынули по щекам, смешиваясь с грязью и помидорным соком. Я подняла голову, оглядывая эти злые, торжествующие лица. Я искала хоть один взгляд сочувствия, но видела только жажду крови.

— Я никого не убивала! — закричала я, и мой голос сорвался на хрип. — Клянусь жизнью! Я не убивала госпожу Лирани!

Толпа взорвалась возмущённым гулом. Кто-то засвистел, кто-то заорал: «Лгунья! Тварь! Смерть!» В меня полетел комок грязи, ударив прямо в щёку.

Стражник подошёл сзади, схватил меня за волосы и дёрнул вниз, заставляя наклонить голову. Дерево плахи было холодным и шершавым, я чувствовала запах крови — старой, въевшейся в древесину. Чей-то сапог грубо наступил мне на ногу, фиксируя тело.

Я зажмурилась изо всех сил. В голове пронеслось лицо госпожи Лирани, её улыбка, её последние слова: «Ты же меня не бросишь, Саша?»

Простите меня. Простите.

Я сжала зубы, молясь всем богам, в которых уже не верила. Я услышала, как палач шагнул ближе. Лязгнул металл. Толпа затихла, затаив дыхание.

И в этой звонкой, дрожащей тишине раздался мужской голос. Спокойный, уверенный, он перекрыл площадь, как удар колокола:

— Я готов взять приговорённую в жены.

Толпа ахнула. Я распахнула глаза, не веря своим ушам.

А потом, словно эхо, словно насмешка судьбы, другой голос, низкий и бархатный, подхватил:

— И я готов сделать приговорённую своей женой.

Я замерла. В груди оборвалось что-то. Я попыталась поднять голову, но стражник всё ещё держал меня за волосы. Я видела только дерево плахи, свои сжатые кулаки и чьи-то сапоги в грязи.

Глава 1.

Где я? — первый и единственный вопрос, разрывающий пустоту в голове. Ответа нет. Я в легких джинсах и тонкой футболке, абсолютно беспомощная и связанная.

Сознание возвращается не мягкой волной, а резким ледяным ударом. Нет переходов. Нет воспоминаний. Есть только сейчас: тугое жжение грубой веревки на груди и животе, дерево, впивающееся в спину, и всепроникающий, сырой запах леса — земли, прелых листьев и чего-то звериного. А из черной глубины леса вырываются голоса. Грубые, с хриплой похабностью.

– Брось, Грак, я первый её заметил! Она моя!

– Твоя? Да с чего это вдруг?

– А с того, что я ее и заметил, и по голове ударил, пока вы от страха тряслись, думали — Дам Бланш с озера шастает!

– Да какая разница, кто первый, – вставляет третий, нетерпеливый. – Делаем по-быстрому и концы в воду. Потом уберем.

Слова пробиваются сквозь страх медленно, как ледяные иглы. Насилие. Смерть. Это мой конец, назначенный в непонятном лесу.

Инстинкт вспыхивает ярче мысли. Трясясь от холода и адреналина, я метнула взгляд в сторону. В метре от моих связанных ступней, в грязи, лежит нож. Грязный, с широким, затупленным лезвием. Возможность. Единственная.

Мысли исчезают. Тело действует. Я вытягиваю ногу, дрожащую и почти не слушающуюся, подцепляю носком кроссовка холодный металл. Скованные руки бессильны, но ноги — ещё свободны. Мучительно, медленно, зажав нож между ступнями, поднимаю его, подтягиваю к виткам веревки на груди. Втискиваю пальцы в рукоять и благодарю небеса, что руки связаны спереди, а не за спиной.

Щёлканье ножа по волокнам. Не плавный рез, а яростное рвание, трение, борьба за каждое отдельное волокно. Веревка сопротивляется, жжется, но страх — лучшая смазка.

Первые волокна на правой руке лопаются. Я вырываю кисть, схватываю нож теперь уже пальцами, вонзаю лезвие в узлы на груди. Что-то порвалось с хрустящим звуком. Я почти падаю, но дерево держит меня спиной. Последний виток на животе. Я рванула себя со звериной силой и тут мои манипуляции заметили.

Тело, свободное, рушится на колени в холодную грязь.

– Эй, она что, шевелится?

Больше осторожничать нет смыслы. Надо бежать пока в ногах есть силы.

– Держи её!

Времени нет. Я вскакиваю, нож всё ещё в руке, и бросаюсь бежать — не туда, где голоса, а в глухую, чёрную чащу. Ноги шлепают по грязи, тело бьётся о ветки, страх выжигает из горла крик, который я зажимаю зубами. За спиной взрыв ругательств, топот, яростная погоня.

– Вот же тварь. Лови её, не дай уйти!

Я бегу, не видя пути. Лес — чёрный лабиринт, где каждое дерево становится стеной. Ветви цепляются за толстовку и кажется кое-где даже порвали ее, но я не обращаю внимание. Я бегу, а в голове крутится одна мысль: Как я сюда попала? Где я, почему здесь, почему эти люди говорят на понятном, но таком диком языке?

Топот приближается, дыхание преследователей уже почти рядом. Я вижу единственное светлое пятно в темноте — просвет между деревьями. Дорога. Или тропа. Я бросаюсь туда, выскакиваю из последних зарослей на грунтовую дорогу, утоптанную колесами.

И сразу на меня — из за поворота, с грохотом и гулом — выносится что-то огромное, темное, движущееся. Карета. Массивная, черная, с блестящими металлическими частями, которые отражают тусклый свет ночи. Я застываю, замираю в последнем шаге от гибели под тяжелыми колесами.

Лошади взвивают от неожиданности.

Кучер выкрикивает резкое:

– В сторону!

Карета резко останавливается, с визгом тормозящих колес, почти касаясь моего тела.

И тут из леса вырываются они. Три человека. Грубые, в потрепанной одежде, с ножами в руках и глазами, полными злой, хищной радости.

– Ага! Вот она, беглянка! Попала прямо под колеса!

Кучер спрыгивает с козлов. У него в руках тяжелая дубинка. Я испуганно пячусь, но понимаю, что он направляется не ко мне, а к разбойникам. Быстро шмыгнула в сторону кареты, из-за которой выходят еще двое мужчин. Они были верхом на лошадях и теперь спешившись, спешат на помощь кучеру.

Без слов, с холодной, профессиональной быстротой, они встают между мной и разбойниками.

– Отойди от господской кареты, — говорит один из них.

Начинается короткая, яростная схватка. Звуки ударов мечей, крики разбойников, которые быстро превращаются в крики боли и отчаяния. Я стою, прижатая к холодной стенке кареты, всё ещё держу свой грязный нож, не в силах двинуться.

И затем дверца открывается.

Внутри, в свете небольшой масляной лампы, стоит девушка. Молодая, почти моя ровесница. Лицо с четкими, изящными чертами, большие глаза, которые сейчас выражают не страх, а острый, живой интерес. Она одета в платье — сложное, многослойное, темное с кружевами и лентами. Ткань кажется одновременно богатой и немного поношенной, будто пережившей множество событий.

Девушка выглядывает, быстро оценивает ситуацию: своих охранников, которые уже заканчивают дело с разбойниками, и меня, стоящую здесь в странных порванных штанах и толстовке, с диким взглядом и ножом в руке.

– Не бойся, — говорит она. Голос чистый, твердый, но без высокомерной холодности. Она протягивает руку. – Заходи. Быстрее.

Все решения уже приняты страхом. Я бросаю нож в грязь, шагаю вперед, беру протянутую руку. Рука теплая и сильная. Я позволяю себе быть втянутой внутрь кареты, на мягкую, темную скамью.

Дверца закрывается с тихим щелчком. Внутри тихо, тепло, и пахнет деревом, кожей и чем-то сладким, как цветы — возможно, лаванда или жасмин. Девушка, которая меня пригласила, смотрит изучающим взглядом, но без угрозы.

– Ты… откуда ты такая ? — спрашивает она. Она шарит взглядом по моей одежде, а на лице написан вопрос и недоумение.

Я открыла рот, но голос не слушался, застревая где-то в горле комом. Я сглотнула, пытаясь собрать мысли в кучу. Они разлетались, как испуганные птицы.

– Меня… меня зовут Саша, — наконец выдавила я, и собственное имя прозвучало странно, будто из другой жизни. — Александра, если полностью. А откуда я…

Я замолчала, сжала руки в кулаки, чтобы они не тряслись. Как объяснить то, чего не понимаешь сам? Я начала медленно, с трудом подбирая слова.

– Я не знаю, как здесь оказалась. Я просто… очнулась. Там, в лесу. Привязанная к дереву. И в голове — пустота. Как будто кто-то вынул все воспоминания последних… даже не знаю, часов? Дней? Последнее, что я помню…

Я зажмурилась, пытаясь поймать хоть какой-то образ.

– Я шла домой. Был обычный вечер. Дождь. А потом… провал. И вот это. Лес, эти люди, веревки…

Я посмотрела на свою одежду, на тонкую синтетическую ткань толстовки, на прочную джинсовую ткань, такую привычную и такую нелепую здесь. И на ее платье — настоящее, сложное, сшитое, кажется, из настоящей шерсти и шелка.

– Ты… ты не с костюмированной вечеринки? — спросила я слабо, уже почти зная ответ. Никакая вечеринка не объяснила бы этой кареты, этих мечей, этого воздуха, пахнущего не выхлопами и асфальтом, а лесом, конским потом и воском.

Она медленно покачала головой, и в ее глазах мелькнуло что-то сложное — не насмешка, а скорее растущее понимание какой-то невероятной загадки.

– Нет, — тихо сказала она. — Это не костюм. Это… обычная одежда. Здесь. В Леории. А то, что на тебе…, – она осторожно протянула руку и чуть дотронулась до манжеты моей толстовки. - Эта ткань… Я такой не видела. Она какая-то… иная. И застежка эта блестящая…

Ее слова повисли в воздухе, тяжелые и неотвратимые. Я почувствовала, как холодная уверенность, что я попала в какой-то другой мир, страшнее любого страха, поползла по спине.

– Саша, — девушка произнесла мое имя мягко, будто пробуя его на вкус. — Ты сказала, что шла домой. А какой был… год?

Вопрос прозвучал так просто и так ужасно. Я прошептала ответ, прежде чем успела осознать его значение. Цифры, которые были для меня обыденностью, здесь повисли в воздухе странным, чуждым сочетанием звуков.

Она замерла. Ее глаза расширились, но не от страха. В них вспыхнул тот самый «острый, живой интерес», смешанный теперь с леденящим изумлением.

– Две… тысячи…, — она медленно повторила за мной, будто проверяя слух. Затем она откинулась на спинку сиденья, ее взгляд стал отстраненным, смотрящим сквозь меня, вглубь какой-то своей мысли. – Этого года… еще не было. И даже близко не было. По нашим летоисчислениям… сейчас идет 1272 год от Завета Предков.

Тишина в карете стала абсолютной, густой, как смола. Я слышала только стук собственного сердца в ушах и скрип колес по дороге, увозящей меня все дальше от всего, что я когда-либо знала. Я не просто заблудилась в лесу. Я провалилась сквозь время. И теперь сидела напротив девушки из далекого прошлого, которая смотрела на меня не как на беглянку, а как на пришельца. На ходячую тайну.

– Значит, это правда, — наконец прошептала она, больше глядя на темное окно, чем на меня. — Правда про Разломы…

Потом ее взгляд снова нашел меня. В нем уже не было просто интереса. Была решимость.

– Меня зовут Лирани, — сказала она. — Лирани д’Арвиль. И, боюсь, Саша, твои проблемы только начинаются. Ты попала не просто в другую страну. Ты попала в другой мир. И люди вроде тех, что были в лесу… они здесь далеко не самые страшные существа, – она наклонилась чуть ближе, и свет лампы выхватил серьезные черты ее лица. – Тебе нельзя здесь оставаться одной. Ты поедешь со мной.

Глава 2.

Прошло полгода. Шесть месяцев с того момента, как я, спотыкаясь и дрожа, ввалилась в карету Лирани д'Арвиль. Шесть месяцев, как я перестала быть Александрой, студенткой третьего курса филфака, и превратилась в Сашу — служанку обедневшей аристократки.

Я стояла в комнате Лирани, держа в руках тяжелый деревянный гребень с костяными зубьями. Вечерний свет струился сквозь узкое стрельчатое окно, затянутое мутным слюдяным листом, и падал на каменный пол, покрытый потертым тканым половиком. Комната — спальня моей госпожи — некогда была, должно быть, великолепна. Стены были украшены выцветшими гобеленами, на которых все еще угадывались сцены охоты и пиров. Высокий потолок сохранил остатки росписи — голубые небеса и золотые звезды, но краска давно облупилась, и сквозь нее проступала серая штукатурка. Тяжелые шторы из бархата, когда-то вишневого, выцвели до грязно-розового, а на подоле виднелись аккуратно заштопанные дыры.

Лирани сидела на низкой скамье перед туалетным столиком — единственной более-менее сохранившейся мебелью в комнате. Столик был старым, из темного дерева, с инкрустацией перламутром, но половина перламутровых пластинок отсутствовала, оставляя зияющие пустоты в узоре. Потертое серебряное зеркало стояло криво, опираясь на треснутую подставку.

— Ты сегодня задумчива, Саша, — сказала Лирани, не оборачиваясь. Ее голос звучал мягко, но с той спокойной уверенностью, которую я успела узнать за эти месяцы.

— Я просто… думала, — ответила я, проводя гребнем по ее длинным темным волосам. Они были густыми, с легкой волной, и за полгода я научилась расчесывать их аккуратно, не дергая и не причиняя боли. Сначала у меня дрожали руки — от страха сделать что-то не так, от общей неуклюжести в мире, где все было чужим. Теперь движения стали уверенными, почти привычными.

Волосы Лирани мягко скользили между зубьями гребня. Я работала медленно, сверху вниз, как научилась — сначала распутывая кончики, потом поднимаясь выше.

— О чем? — спросила она.

— О том, что могло бы быть, если бы ты не остановилась тогда, — тихо сказала я. — Если бы проехала мимо.

Лирани слегка повернула голову, но я мягко коснулась ее плеча, прося замереть.

— Я уже говорила тебе, — ответила она. — Ты стояла на дороге с таким видом, будто сама судьба бросила тебя под колеса моей кареты. Я не могла не остановиться.

Она говорила так, будто это было очевидно. Но я знала, что это не так. Аристократки не подбирают с дороги замарашек в странной одежде, не рискуют, не ввязываются в драку с разбойниками из-за незнакомки. А Лирани — ввязалась.

Я помню тот вечер так, будто он был вчера. Черный лес, холод, запах крови и пота, хриплые голоса разбойников. И потом — ее лицо в свете лампы, внимательное, решительное, без тени страха. Она впустила меня в свою жизнь, не зная, кто я, откуда, и что за мной может стоять.

— Ты рисковала, — сказала я, проводя гребнем до самых кончиков. — Ради меня. Незнакомки.

— Рисковала, — спокойно согласилась Лирани. — И не жалею.

Она протянула руку и взяла с туалетного столика маленький пузырек из темного стекла — масло для волос, которое мы готовили сами из каких-то местных трав и цветов. Я приняла его, отлила несколько капель на ладонь и втерла в концы ее волос. Запах был легкий, травянистый — я научилась его любить.

— Ты знаешь, — снова заговорила Лирани, глядя в мутное зеркало, — когда я впервые увидела твою одежду, я подумала, что ты из северных земель. У них там странные ткани, я слышала. Но потом… тот разговор о годе… Я поняла, что это нечто иное.

— Разломы, — тихо сказала я.

— Разломы, — подтвердила она.

Я узнала об этом на второй или третий день своего пребывания здесь. Лирани пришлось рассказать, потому что я не могла перестать спрашивать — о ее мире, о существующей здесь магии, о том, как такое возможно. Она рассказала мне о Разломах — трещинах в ткани мира, которые иногда открывались между землями, между мирами, между временами. Большинство из них были мелкими, бесполезными или смертельно опасными. Но иногда — редко, но достаточно, чтобы стать легендой — через Разлом проходил человек. Или существо.

— У нас говорят, что Разломы — это раны Старых Богов, — сказала Лирани в тот вечер, когда я впервые услышала эту историю. Мы сидели в ее комнате, и она пила горячий травяной чай, а я куталась в плащ, который она мне одолжила. — Разрывы между тем, что есть, и тем, что могло бы быть. Через них приходят чужаки. И почти всегда — с бедой.

— Почему с бедой? — спросила я тогда.

— Потому что они нездешние, — просто ответила она. — Их мысли, их знания, их тела — все другое. И они приносят хаос. Поэтому… — она помолчала. — Поэтому тех, кого находят у Разломов, отправляют на каторгу. В рудники Эйсвальда, где от тяжелой работы умирают за год. Или на стены Северного Тракта, строить оборонительные башни. Живыми оттуда не возвращают.

У меня похолодела спина, когда я это услышала. Тогда я впервые поняла, насколько близка была к смерти — и не только от рук разбойников в лесу. Если бы меня нашел кто-то другой, если бы меня привели в город, к властям… Меня бы ждала каторга. Или что-то похуже.

— Ты могла сдать меня в храм, — сказала я тогда, глядя на Лирани. — Или стражникам.

— Могла, — кивнула она. — Но я не стала.

— Почему?

Она посмотрела на меня долгим взглядом — тем самым, пронизывающим, от которого мне казалось, что она видит меня насквозь.

— Потому что я увидела твои глаза, — просто сказала она. — Не безумные глаза убийцы или беглого каторжника. Глаза девочки, которую выбросило в чужой мир и которая не понимает, что происходит. Я не могла сделать вид, что не видела этого.

Сейчас, полгода спустя, я расчесывала ее волосы, и эта сцена стала нашим ежевечерним ритуалом. В этом замке, в Леории, где я была никем — Самозванцем, Чужачкой, Другой — я нашла не просто убежище. Я нашла человека, который не смотрел на меня как на заразу.

— Знаешь, — сказала я, откладывая гребень и начиная заплетать ее волосы в косу, — я ведь не умела ничего, когда появилась здесь. Ни готовить, ни стирать, ни заплетать косы. Твоя экономка, Агнесс, чуть не выгнала меня из кухни в первый же день, когда я сказала, что не умею чистить рыбу.

Лирани тихо засмеялась — низким, грудным смехом, который я редко слышала, но который любила больше всего.

— Агнесс всех так встречает, — сказала она. — Она сурова, но справедлива. Она научила меня управляться с хозяйством, когда матушка умерла.

Я не знала, что ответить. За эти полгода я узнала многое о Лирани, но о своей семье она говорила редко и скупо, с какой-то горькой осторожностью. Я знала, что ее мать умерла от долгой болезни, когда Лирани была совсем юной. А отец, лорд д'Арвиль — был жив. И это, пожалуй, было хуже, чем если бы он погиб.

Жив, здоров и почти всегда пьян. Когда-то родовое поместье д'Арвилей процветало: земли давали хороший урожай, в конюшнях держали породистых лошадей, а замок славился своими приемами. Теперь от былого великолепия остались только пыльные портреты предков в галерее да протекающая крыша, которую нечем чинить. Лорд д'Арвиль проиграл почти все: сначала урожайные поля, потом леса, потом право на торговлю с соседями. Карты, кости, дешевое вино и сомнительные компании — вот во что ушли золото и земли. Лирани осталась одна, с титулом и долгами, с пустыми закромами и отцом, который теперь требовал только одного: чтобы она нашла себе богатого мужа и поправила положение семьи.

— Ты не обязана оставаться, — вдруг сказала она, перебивая мои мысли. — Если захочешь уйти — я не стану держать.

Я замерла. Коса почти готова, оставалось завязать ее лентой. Я взяла с туалетного столика ленту — выцветшую, голубую, застиранную до бледности, но все еще красивую. Обернула вокруг конца косы, затянула узел.

— Уйти? — переспросила я, встретившись с ее взглядом в мутном зеркале. — Куда, Лирани?

Она молчала.

— В этом мире меня ждет только каторга, — продолжила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Или смерть. Ты знаешь это лучше меня. Если я выйду за стены этого замка без твоей защиты… меня найдут. И отправят на рудники. Или к ворожеям Багрового Храма, чтобы узнать, откуда я.

Лирани вздохнула. Ее плечи опустились — я видела это даже в отражении.

— Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной, — сказала она тихо. — Это нечестно по отношению к тебе. У меня… у нас здесь скоро может не остаться дома. Отец вчера снова приезжал из города. — Ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Он нашел кандидата. Лорда Эшворда. Вдовца, которому пятьдесят два, с тремя детьми и дурной репутацией. Но у него золотые прииски на севере. Отец сказал, что если я откажусь, он продаст последние земли и вышвырнет нас обеих на улицу. Меня — и тебя вместе со мной.

Я опустилась на колени рядом с ее скамьей, так, чтобы видеть ее лицо. В полутьме комнаты ее кожа казалась бледной, а глаза — темными и глубокими, как вода в колодце.

— Лирани, — сказала я, беря ее руки в свои. Ее пальцы были прохладными, с мозолями у основания — от перьев и бумаги, потому что она вела счета сама, экономя на писцах, и от тяжелой работы — потому что в конюшне давно не было конюха, а на кухне — повара. Только Агнесс, которая состарилась на службе у д'Арвилей, и я, которую Лирани подобрала на дороге. — Ты не держишь меня как пленницу. Ты дала мне кров, еду, одежду. Ты научила меня всему, что я знаю об этом мире. Ты рисковала ради меня. И если твой отец решит выгнать нас обеих — мы что-нибудь придумаем. Вдвоем.

Она посмотрела на меня. Ее взгляд был серьезным, изучающим — как в самую первую ночь, когда она втянула меня в карету.

— Ты правда останешься? — спросила она. — Даже если я стану женой старика с приисками и меня увезут на север?

— Если ты станешь его женой, — медленно сказала я, — то я поеду с тобой. Как служанка. Как подруга. Как кто угодно. Ты не избавишься от меня так легко.

Она слегка улыбнулась — не той широкой улыбкой, которую я иногда видела, когда она смеялась над шутками Агнесс, а той маленькой, уголками губ, которая означала настоящее тепло.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда, служанка моя, собери мне постель. Завтра рано вставать. Отец сказал, что лорд Эшворд приедет на смотрины через три дня. Надо успеть подготовить замок — хотя бы парадный зал, чтобы он не развалился у гостя на глазах.

Я улыбнулась в ответ, хотя на душе скребли кошки.

— Слушаюсь, госпожа.

Я встала и подошла к кровати — массивной конструкции из темного дерева, с высокими резными столбиками, которые когда-то поддерживали балдахин. Сейчас балдахин сняли — ткань истлела, и ее не на что было заменить. Остался только деревянный остов, да тяжелые шерстяные одеяла, которые мы застилали поверх соломенного тюфяка.

Я взбила подушку — на ней была свежая наволочка, которую мы с Агнесс постирали позавчера. Поправила простыни, расправила одеяло.

Лирани подошла к кровати, скинула домашние туфли и забралась под одеяло. Я помогла ей устроиться, укрыла до подбородка.