На изгибе небес

Арктическая исповедь

Давно это было. Сейчас и не вспомню дату. Самое начало славных 80-х лет прошлого века. Может, и не славные, но таковыми они нам тогда казались потому, что молодыми мы были. И ничего в мире, славнее Советского Союза, не знали. Да и знать не могли, будучи за так называемым железным занавесом. Хотя, мы, лётчики, знали больше, чем обычный народ. Ибо иногда на своих коротковолновых станциях, несмотря на глушилки, умудрялись, регулируя постоянно ускользающую частоту, выуживать из эфира, а что же делается в мире?

А там ничего особенного не делалось. Как, впрочем, и сейчас. Где-то воевали две громадные страны на просторах планеты, делая вид, что не они воюют за лучшее будущее и свои непонятные народам так называемые геополитические интересы: СССР и США. И «вражеские» станции это не особенно и скрывали, не в пример советским. Потому мы и не понимали долго, а что же это в Афгане делается, и за что мы там воюем? И уж мы-то, лётчики, знали, что частенько начали оттуда «Чёрные тюльпаны» с грузом 200 прилетать.

Это сейчас никто ничего не скрывает. Хотя, и тогда под вой глушилок возникали иногда, как нам казалось, крамольные мысли: а какого хрена они, эти две страны, доминирующие в мире, не могут объединиться и не заставить этот долбаный мир жить без войн и нищеты. Почему двум соседям обязательно надо враждовать, а не объединиться для благих целей, за которые, по их утверждениям, обе и воюют? Наивные мы были. Хотя… Вот пытался же это сделать президент великой страны. А его пристрелили, когда он уже близок был к тому, чтобы об этом договорится с другой великой страной. Оба руководителя понимали: объединись они под эгидой ООН – и в мире на долгие времена наступит тишина. И никому не будет нужно это страшное атомное оружие.

Однополярный мир? Ну и что? Кто-то доказал, что двух-трёх-четырёх… сто сорок четырёх лучше? Пожалуй, только хуже. Больше шансов, что кто-то что-то не поделит и подерётся. Договориться только надо. А вот это и не получается. Кстати, когда сотворили на земле человека, и он начал размножаться, создатели его не подумали, что он, размножаясь, начнёт образовывать из единого племени множественные. Вот откуда истоки всех войн. И гибли из-за этого развитые цивилизации. И возвращались к пещерам, начиная всё сначала. Это понимал президент великой страны. Умный был мужик.

А второго руководителя великой страны, хоть и шумливого, но во многом от природы смекалистого, тихо убрали со своего поста, подставляя ему всевозможные гадости экономического характера. Хотя, конечно, он в чём-то и сам способствовал этому. Кроил страну, как швейник одеяло. Зачем-то взял и Крым Украине подарил. А ведь начинал он неплохо. Хотя, и выкормыш сталинского разлива был.

А если бы они – эти два руководителя – успели договориться и приступить к осуществлению своих планов? Зря, что ли, один обещал, что к восьмидесятым годам прошлого века у страны был бы коммунизм? Да, может, и был бы, если бы два великих государства планеты объединились в то время. И, скорее всего, был бы. Какой шанс упустили! Нет, не в том чистом виде коммунизм, какой коммунисты пророчили, лапшу народу вешая, и в то же время народу всё запрещая. А, например, коммунизм по типу шведского или норвежского. А ведь стоило-то всего лишь поступиться глупыми марксистско-ленинскими принципами.

И ведь почти договорились.

Сколько лет-то прошло с того времени! Вот и до сих пор всё враждуем. Кому это нужно? Ах, какой шанс упустили! Он, может, выпадал раз в тысячелетие. Не получилось.

Но это прелюдия. А речь пойдёт о другом.

Тогда, много лет назад, мы и ещё два экипажа прилетели на забытый богом аэродром Заполярья. А пока разгружались и загружались, разразилась такая пурга, что не только взлетать, но и рулить нельзя было. На Севере такое часто бывает. В маленькой, продуваемой насквозь гостинице, мы провели целых пять дней.

Спирт и карты – даже шахмат в гостинице не нашлось, а о ТВ и не знали – вот и все развлечения. И всевозможные воспоминания о прошлой жизни под дымок сигарет. И ещё умение ждать. Ждать, когда прояснится в этой тьмутаракани, ждать день, два, три, неделю, а, бывало, и больше, чтобы взлететь и оставить на всю жизнь в памяти ещё один кусочек бродячей лётной жизни. И память о коллегах лётчиках, с которыми пришлось коротать так тягостно тянущееся время. Сотни аэродромов не все сохранившиеся в памяти, сотни мимолётных – день, два, а иногда и часы – встреч и расставаний. Это всё невозможно удержать в памяти, если бы не вылинявшая от времени тетрадь, куда записывалось по старой корреспондентской привычке молодости всё самое интересное. Через много лет я открыл эту тетрадь.

                  –

Я не помню его фамилии. Начальник аэропорта называл его просто Вадим, лётчики его экипажа Семёновичем. Заслуженный штурман первого класса, полетавший на обоих полюсах, как он говорил словами Чкалова, шарика, и лучшие годы своей жизни проведший там, где иного ни за какие деньги не заставишь работать. Нам, тогда едва разменявшим четвёртый десяток, он казался каким-то архаизмом доисторической авиации, ибо шёл ему шестьдесят первый год. И помнил и знал он лично и Илью Мазурука, и Папанина, и Марка Шевелёва (кстати, все военные генералы, но почему не лётчик и чисто гражданский Папанин стал им) и других знаменитых полярных лётчиков, о которых на Севере ходило в своё время много легенд. В карты он играл бесподобно. Что-то про взятки там, типа брать – не брать. Или бросать со словом пас. Долгая какая-то игра. Но он почти всегда непонятно как выигрывал.

– Щеглы! – говорил, отсчитывая выигранные спички (на деньги почти не играли). Вам ли со мной тягаться? Я за свою жизнь за этой колодой во льдах не один год просидел.

Весёлый он был, общительный. На любую тему с ним интересно говорить было. А вот когда заходил разговор после тройки рюмок (стаканы были, конечно, где ж там рюмки найти) о женщинах и семье, он всегда отделывался молчанием. И становился каким-то мрачным. И как-то, когда вдвоём остались, я спросил, отчего это.

– Заметил? – невесело улыбнулся он. – То-то, смотрю, всё пишешь что-то в свою тетрадь. А зачем тебе это?

Я сказал, что начинал свою трудовую молодость в качестве корреспондента, но авиация пересилила. Всё же и дед, и отец лётчиками были.

– Вот оно что! Ну, отец, ясно, мой ровесник примерно. А дед на чём летал?

– Не знаю, – ответил я. – Его в тридцать восьмом расстреляли. Знаю, что командиром эскадрильи был.

– Понятно. Сталинские чистки. Пятьдесят восьмая статья. Дурные времена были. Многих тогда покосили. Словно с цепи сорвались. Но отец-то должен знать.

– Должен. Но я его не помню. Он войну с 44 года начал, после училища. Из-за деда не брали сначала, но фронту лётчики были нужны. В сорок пятом на американские «Каталины» переучился, стал командиром торпедоносца. А после войны на них установили для испытаний какие-то новые прицелы, РЛС что ли, для сброса торпед из-за низкой облачности. Но сначала это на земле опробовали. Ну и, то ли штурман ошибся, то ли… Короче, в сопку в облаках… Мне тогда два года было.

– Вот оно как! Извини, брат. Такая она, жизнь наша. Не знаешь, где и когда… Значит, ты в третьем поколении. А бумагомарание своё забыть не можешь?

– Привычка осталась. А что делать ещё? Пятый день вот сидим…

– Вот оно как! – снова повторил он свою присказку, которую часто употреблял, произнося, где восхищённо, где вопросительно, где с недоумением или сарказмом. – На пенсии думаешь мемуары писать?

– Может быть, – пожал я плечами. – Но мне до пенсии, как до луны.

– Я когда-то тоже так думал. А годы пронеслись, как истребитель на форсаже. Женат? Дети?

– Пока нет.

– А дама сердца?

Я ответил, что таковая есть. Знаком с ней два года. Но за эти два года виделись не больше десяти раз, ибо сам месяцами с такой работой дома не бываю, да и она в другом городе живёт.

– Вот оно как! – Он помолчал. – Думаешь, ждёт?

В ответ я снова только пожал плечами. Что можно сказать, если не видишься месяцами. Вроде бы ждёт.

– Тогда плесни-ка по глотку, – кинул он на бутылку со спиртом. – Расскажу я тебе, раз уж ты приметил моё молчание, о своей жизни бродячей. Может, для себя какой-то вывод сделаешь. Или, – улыбнулся грустно, – рассказ напишешь когда-нибудь.

Выпили. Закусили. Закурили.

– Родителей её знаешь? Что за семья? – затянувшись и резко выдохнув дым, спросил он.

– Нормальная семья. Отец с матерью на заводе работают. Кроме неё есть ещё две сестры и брат. Она самая старшая.

– Из многодетной семьи, выходит. Значит, не избалована. Это хорошо. На кого из родителей походит? Характером, привычками, фигурой?

Я ответил, что недостаточно хорошо знаю её родителей, чтобы сделать какой-то вывод. Ну а уж фигура-то тут и вовсе не причём. Хотя, кажется, есть сходство с матерью.

– Вот оно как! Не при чём, говоришь? – выдохнул он очередную порцию дыма. – Когда-то и я так думал. Толстая, стройная?

– Ну что ты, Семёныч!

– Я про твою будущую тёщу спрашиваю.

– А-а! Приличная, – улыбнулся я. – Под центнер.

– Тяжёлая походка, неспешные движения, слабая одышка, фигуры, как таковой, уже нет, бывают приступы ворчливости, вспыльчивости и раздражительности. И это на пятом-то десятке!

– Кажется, есть такое, – снова улыбнулся я, припомнив, что замечал несколько раз вспышки неожиданной раздражительности и ворчливости по абсолютно пустяковой причине. Но никакого значения этому не придавал.

– А чего ты улыбаешься? О генетической предрасположенности что-нибудь слышал?

– Конечно!

– И тебе не приходило в голову, что твоя стройная как мотылёк невеста к сорока пяти годам может стать такой же толстой брюзгой и, скорее всего, станет. И будет ворчать по любому поводу, трудолюбиво отравляя жизнь тебе, себе и детям. Гены, брат, их невозможно переделать. И ты, в конце концов, когда-то не выдержишь. И конфликт обеспечен. А когда это длится долго – ужасно надоедает.

Я ответил, что с позиций генной наследственности он, вероятно, прав. Да и не принял я пока решение о женитьбе. По простой и распространённой в СССР причине отсутствия жилья, которого, якобы бесплатного, женатики, скитаясь по чужим углам, ждут иногда по десять и более лет. Хотя и деньги есть – по советским меркам, получая в среднем 600 рублей, лётчики считались миллионерами – можно бы и купить квартиру или кредит оформить, но ни того, ни другого в стране сделать невозможно. А ведь вот тут, на Севере, много людей с деньгами и почему бы не запустить ипотечные процессы, как на Западе. Там больше половины населения в кредит живёт. Но ведь живёт. Жизнь-то однажды даётся.

– Давно известно, что с каждого рубля нами заработанного, – ответил он, – нам платят копеек пятнадцать – семнадцать, от силы двадцать. Остальное идёт государству. Вот на них-то и строят квартиры, которые выдают как, якобы, бесплатные, которые нужно ждать много лет. Такова наша политическая система. Но мало кто это понимает. Да и понимать не хотят. Из оставшихся восемьдесят копеек государство содержит армию, несколько миллионов чиновников и прочие расходы. Но этого ему мало. И потому с не доплаченной нам заработной платы, что на руки выдаёт, оно ещё удерживает с нас и подоходные налоги. А с тебя вот и ещё за бездетность. А где ты, холостой парень ребёнка возьмёшь – там не подумали. Марксу, свои талмуды написавшему, такая обдираловка и не снилась. Что ты на меня так уставился? Не знал, что наши советские коммунисты Маркса давно улучшили?

Я осторожно ответил, что не задумывался над этим, но складывается мнение, что он прав.

В те годы, узнай о таких разговорах в соответствующих органах, можно было навсегда лишиться работы, партийного билета, если был, и даже переехать жить за казённый счёт вот в эти самые края, где нас застала непогода и стать, как тогда говорили, БИЧом – бывшим интеллигентным человеком. Только тут и могли бы взять на работу. Здесь таких много, привыкли к ним. Некоторые с гулаговских сталинских времён осели, кто в лагерях выжили и стали своим семьям не нужны. В те времена ведь многие, чтобы выжить, отказывались от своих отцов и мужей.

– Так вот, – продолжил он, – я женился в 19 лет перед выпуском из школы штурманов. Красивая жена была, стройная. Только что кончилась война. Девушек кругом море. А мужиков мало. На фронтах полегли.

У нас, помню, многие меняли девчонок, как портянки, а у меня была одна любовь. Мне, честно говоря, завидовали ребята. Тогда, как и сейчас, при регистрации брака не спрашивали, где, вы, молодожёны, жить будете? Не их это дело. Никакого пристанища, как и у тебя вот сейчас, у меня не было. В Сталинграде бомбой разбило домик, где жили недалеко от Волги. Там навсегда остались родители и младшая сестрёнка. Ничего от них не осталось – прямое попадание. Вместо дома – воронка. Соседний дом вместе с соседями тоже разнесло. Меня спасло чудо, мы с мальчишками на Волгу рыбачить ушли. Собственно, это не рыбалка была. Собирали оглушённую рыбу, много её плыло после бомбёжек немцами транспортов, которые снабжали город всем необходимым для боевых действий. А обратно вывозили гражданское население и раненых. Так я, после небольшой проверки, приписав себе целый год – документов-то никаких не осталось – попал в Борисоглебскую лётную школу.

– У меня там отец учился! – перебил его я. – Может, знали? – спросил с надеждой в голосе. – Компанеец Николай Федотович. Потом его под Балашов перевели в бомбардировочный полк. Был там аэродром рядом с посёлком Заречный. Его пленные немцы строили. Оттуда этот полк на бомбёжки отступающих от Сталинграда фашистов летал. Там я и родился.

– Про аэродром этот знаю, – ответил он, – и садились туда не раз, но уже после войны. Я там и на Ил-14 переучивался. Взлётная полоса там и рулёжные дорожки прекрасные были. Открытые подходы, никаких препятствий. Умели немцы строить. А вот фамилии такой, извини, не помню. Опять мы с курса сбились, – повёл подбородком в сторону бутылки, – по глотку!

– Когда Сталин умер, – сказал я, – мне седьмой год доходил. Отца уже тогда пять лет, как не было.

–– Вот оно как! – Семёныч бросил в рот кусочек оттаявшей строганины. Долго жевал, что-то вспоминая.

За окном выла вьюга, швыряясь в стёкла колючим снегом. Словно наждаком скребла по окнам. Видимость была метров тридцать-пятьдесят.

– А ты говоришь, в Заречном и родился? Не Грязнуха ли бывшая? Так тогда называли эту деревню. Если она, должен помнить. Там на первой улице, что сразу от аэродрома, друг мой авиатехник Вася Кругликов на хорошей девушке женился. Да как женился? Просто жить у неё остался. В поселковом совете тогда за бутылку спирта кого угодно могли зарегистрировать. Такие времена были. Девушку, Машей, кажется, звали.

Списали Ваську вчистую после войны как раз, ранение сказалось, полученное за неделю до Победы. Он сам с Донбасса. Никого родных у него, кажется, не осталось, все погибли, как и у меня. Вот он там и прижился. А ведь я и тебя, парень, мог там видеть. Вместе с сыном Василия. И наверняка видел. Детворы-то военной и послевоенной там много бегало. И понятно: посёлок большой, женщин много, а рядом большой аэродром с молодыми мужиками.

И едва он произнёс эти слова, как пара глотков чистого спирта, словно встряхнув память, воскресила времена голодного нашего детства. Помнится, отруби, перемешанные с мелко изрубленной травой лебедой с добавлением горсти дефицитной тогда муки и зажаренных на каком-то непонятном нутряном сале (так тогда называли отходы ливера), мы называли булками. Как раз лето пятьдесят третьего. Второй год страшная засуха. Летом в какой-то густой траве собирали – их тогда называли пышками – её плоды, размером с пуговицу и ели. Потому, что всегда были голодные.

Засуха тогда была такая, что даже неприхотливые к влаге арбузы не вызрели. И если бы не аэродром рядом, где работали многие жители и где нас – детей и взрослых иногда подкармливали, как могли, солдаты и офицеры базирующейся рядом авиационной дивизии – ещё неизвестно, как сложилась бы жизнь нашего посёлка. Некоторые селения, расположенные в глухих районах, тогда вымирали на четверть. Люди, бросая дома, уезжали искать лучшую долю.

И дядя Вася… Славка Кругликов и его мама тётя Маша… Бабушка там ещё была, но в памяти о ней сохранилось только единственное воспоминание, как она нас гоняла за то, что мы срывали любовно посаженные ей и сорванные нами с клумбы бутоны вкусных каких-то больших цветов, которые мы называли лозориками. Ах, какие они были сладкие! Мы их тоже ели. Но цветы потом, естественно, не распускались. За что нас бабка и гоняла. Больше ничего в памяти не сохранилось. Славка-то должен был помнить больше, ведь на год старше меня. Но где он сейчас и жив ли? Ведь столько лет прошло.

С ума сойти! За окном уже пятый день шумела, нет, ревела пурга, упрятав всё живое в укрытия и занося наши самолёты по самые крылья. А наши экипажи, прихватив пару бутылок разведённого водой спирта, с которым были тут всюду желанными гостями, ушли по натянутым на всякий случай верёвкам, чтобы не заблудиться, к аборигенам, живущим в чумах.

Аборигены, отродясь, домов ни деревянных, ни каменных не знали. То есть знали. Один дом, где располагался продуктовый магазин и где торговали водкой. Этот дом они звали каменный чум. И знали этот чум все жители тундры в радиусе 200 километров. И в любую погоду, каким-то чудом не плутая, могли приехать на оленях за водкой. Романтика! В них – местных чумах – сейчас, занесённых снежным покрывалом, было теплее, чем в нашей захудалой, насквозь продуваемой ветром, гостинице, когда-то строенной ещё сталинскими зеками. И каждый хозяин чума, выпив огненной воды, сидя на полу на звериных шкурах, предавался мечтам. О том, что вот завтра-послезавтра, или через неделю, когда наладится погода, возможно, кто-то из этих лётчиков увезёт одну из его юных, абсолютно неграмотных дочерей, знавших с десяток слов русского языка, в тот далёкий и светлый мир, откуда они периодически прилетают.

Ходили по тундре слухи, что бывали такие случаи. Чудесными были жёнами эти юные аборигенки. И славных детей рожали. И ради этого хозяин готов был подложить под пьяненького гостя свою жену или дочь. Иногда и прокатывало.

А я думал об ином. Что вот здесь, на краю земли, где до Америки всего несколько сотен километров, а до моей родины больше пяти тысяч, встретил человека, который знал отца моего школьного друга Славки дядю Васю. Но не знал он, что нашлась потом у него семья. И дядя Вася, бросив жену и сына Славку, уехал на Донбасс к старой семье. А вскоре, по слухам, там и умер. А мы со Славкой остались безотцовщинами. Впрочем, таких детей в нашем классе было подавляющее большинство. Обо всём этом я и сказал заслуженному штурману СССР Вадиму Семёновичу. На этот раз он не произнёс своё «Вот оно как!», а просто по фронтовому выругался. И спросил:

– Тогда ты должен и Фёдора Мартынчука знать, и Ивана Шмелёва.

И я ответил, что дядю Федю Мартынчука – он оставил семью, когда сыну Анатолию исполнилось шесть лет – и дядю Петю Шмелёва – с его сыном в одном классе учились – прекрасно помню. Дядя Федя, кажется, уехал в Одессу с какой-то радисткой, а вот Шмелёв один из немногих, кто осел в Заречном навсегда. По крайней мере, его сын – тоже Пётр – был едва ли не единственный из наших школьных друзей, кто имел отца. Да, ещё Вовка Курчак.

Но у него отец умер, весь израненный был, штрафбат прошёл, инвалид первой группы. И пил очень. Да тогда все фронтовики, кто живые остались, пили. И не так, как мы сейчас, по глотку.

– Вот оно-о, как! – протянул он своё изречение. – Пятидесятые годы! И радостные и тревожные. Многие тогда фронтовые друзья после войны растерялись. Иные за границей оказались. Вот и я потерял многих военных друзей. А в пятьдесят четвёртом был уже далеко от родины. В Антарктиде. Другие люди, другие проблемы и заботы. Там проблемы выживания не легче фронтовых проблем были. А иногда и труднее.

Вот сейчас – он глянул на запорошенный термометр за двойным стеклом – всего двадцать семь минус. И ветерок всего метров пятнадцать-восемнадцать. Это же лето! В Мирном – помню – за пятьдесят было и стоковый ветер с купола до сорока метров. Стоять без канатов невозможно на таком ветру при видимости один-два метра. Первое время два парня вот так пропали. Вышли за порог, вылезли наверх и… пропали. Метеоролог и гляциолог. Тогда мы сами не знали, куда попали. А это, по сути, другая планета.

– И что же, не нашли ребят?

– Пытались искать, когда пурга закончилась. Но легко ли найти в Антарктиде иголку в снегу? Тогда две недели так мело, что едва откопались. Тысячи лет парни там, где-то законсервированные, лежать будут. Может, и рядом где-то, а, может, и за километры утащило пургой. А как искать? Всю, Антарктиду, брат, лопатами да ломами не перекопаешь. Ну, а уж если кто в трещину загремел… Вечный покой!

Вот из таких происшествий потом инструкции по безопасности слагались. Ходить только в связке в случае необходимости выхода наверх в такую погоду. Как альпинисты. И по специально натянутым канатам. Они вот и тут кое-где есть. Хотя здешние метели с антарктическими не сравнить. Мы же там, как кроты, под землёй, под трёхметровым слоем снега жили. Внутри тишина, тепло, не то, что вот, как тут, насквозь продувает. Одного боялись – поломки дизелей. Тогда всё – верная смерть. Никто на помощь в те годы зимой не смог бы прийти. Да и сейчас тоже при такой вот, – кивнул он за окно, – погоде никто не придёт.

Бродячая наша жизнь. Вот человек работает всю жизнь на заводе. Что он знает? Свою келью в 20-30 метров, куда в принципе только спать приходит. Дорогу на завод и свой цех. И так почти всю жизнь до пенсии. Разве с нашей сравнить? За 40 лет, как я летать начал, я лет 5-6 дома прожил. Остальное – страны, города, тайга, тундра, льды, метели, север, юг… Правда, юг холодный не меньше северного, гостиницы, палатки, ночёвки на посадочных площадках геологов в каких-то сараях. А когда в крупные города прилетали, жили в более или менее приличных гостиницах. Это ведь со стороны кажется, что мы – ого! – лётчики. И денег у нас куры не клюют. Да денег-то хватало. А вот личная жизнь разваливалась. Я к чему тебя про тёщу спрашивал?

Если бы присмотрелся я в своё время к ней внимательно, понял бы, что такая красивая дочь её – будущая мегера. Каковой и оказалась, двоих детей народив. Жирной, опустившейся мегерой, копией своей матери. Нигде не работала, занималась детьми. Да и то не лучшим образом. Деньги – зарплату мою – через банк по доверенности получала. И ни в чём себе не отказывала. Уж не знаю, как она воспитывала детей, но из дочери вышла ещё одна будущая такая же тёща. По фигуре и характеру. Грубая и эгоистичная. Окончила факультет иностранных языков. Ну а сын – этот кое-как школу закончил. Устроил я его в лётное училище, благодаря лётному братству. Хотя и видел, вряд ли толк из него будет. Равнодушен он к авиации. А мне так хотелось, чтобы он лётчиком стал.

Закончил он кое-как училище, стал на Ан-2 летать. Положенных три года отработал и уволился. Прилетаю из командировки, он дома сидит. Не нравится, ему, видите ли, по командировкам в колхозы летать урожайность повышать. Говорю ему, что все с этого начинают, потом переучиваются на другую технику. А он: мне и другая техника не нужна.

А потом по дому пошли слухи, что его часто у гостиниц с иностранцами видят. Сестрица его научила беглому английскому, который он в училище едва на тройку сдал. А что хорошего можно найти у интуристовских гостиниц? Фарцовка да проститутки. Был разговор, затем другой. До повышенных тонов дошло. Жена грудью на защиту встала: не травмируй ребёнка. Он взрослый и знает, что делает. Сам всю жизнь бродягой живёшь, так дай ему по человечески пожить. Ребёнку двадцать пятый годочек идёт уже, а что он видел? Жить по её понятиям по человечески – это дружить с иностранцами и шляться по барам.

И, что меня удивило, дочь её поддержала. Такая-то вот штука. Да и не мудрено. Дочь на мать похожа – значит и характер её. На отца – скорее всего его и характер. Гены, одним словом…

Семёныч надолго замолчал, изредка затягиваясь сигаретой и что-то вспоминая. Молчал и я, хотя хотелось спросить, как складывалась дальнейшая жизнь его семьи. Что-то мне подсказывало, что он сам продолжит эту тему. Так оно и вышло.

– Вот, говорят, про таких, как я: упустил воспитание детей. Может быть. Но как это совместить? Как? Если – я уже говорил – дома всю жизнь был наездами. Но ведь жена-то всю жизнь дома. Как только забеременела, так и перестала работать. И больше не работала. Денег хватало. Казалось, сиди дома и занимайся воспитанием детей. А она больше занималась походами по магазинам. Вместо музеев. И детей с малых лет к этому приучила. А привычка – известно – становится второй натурой. В общем, выросли детки потребителями.