- -
- 100%
- +
– Ну а при чём тут голая задница? – не выдержал Ерёмкин.
– Не перебивай! – отмахнулся Жуков. – Купил он эти плавки, а когда обратно летели, засомневался, не малы ли? И решил примерить.
На Ан-2 кабина тесная. Встал Зудов в проходе между сиденьями, снял брюки, потом эти самые, семейные. И только нагнулся, чтобы плавки одеть, я взял за его спиной, да и нажал ручку двери, что из кабины в салон вела. Словно бес меня попутал. Ну, дверь конечно открылась. Что уж там подумали пассажиры, не знаю, но когда по прилёту из самолёта выходили, то как-то странно на нас смотрели. Зудов дверь-то быстро захлопнул, видение это пару секунд продолжалось. Я же, едва сдерживая смех, сказал ему, что дверь, видимо, от болтанки открылась, такое бывает иногда.
– Да зачем же ты дверь-то открыл? – хихикая, спросил Корецкий. – Так пассажиров до инфаркта довести можно.
– Говорю же, бес попутал, как-то всё спонтанно получилось, помимо воли.
– Ясно, что пассажиры подумали, – сказал механик, вытирая слёзы, – но чтоб в полёте…
– Вшивый всё про баню, – парировал Жуков.
– Они решили, что везёт их голубой экипаж, – убеждённо подтвердил Ерёмкин. – А зачем ещё в кабине до без трусов раздеваться? Вы же не сказали пассажирам, что плавки примеряли, извращенцы.
– Плавки-то не малы оказались? – смеясь, спросил Кандыба.
– В самый раз. Зудов сам потом долго смеялся, представив свой экран в проходе кабины. Правда, он так и не узнал, что дверь не сама открылась.
– Кто там к кабине ближе, посмотрите, что там у нас? – попросил Кандыба.
Ближе всех сидел радист, и ему прекрасно была видна панель командира.
– Курс, курс какой посмотри? – уточнил штурман.
Радист вытянул шею.
– Сто девяносто градусов, – сообщил он.
– Всё правильно так и должно быть. Точно идём.
Ровно гудели моторы. Самолёт висел в воздухе, не шелохнувшись. В салоне чувства полёта не было, если, конечно, не смотреть вниз. Но туда никто и не смотрел.
– Да куда мы денемся? – махнул рукой Ерёмкин, – всё равно на материк прилетим. Командир, ещё по одной? – протянул он руку к канистре.
– На палец, не больше, – разрешил Кандыба.
– Ха, у него палец, что шея у быка, – хихикнул Корецкий, сдвигая вместе кружки, чтобы было удобней разливать.
Наверное, сейчас читатель подумает: да как же, чёрт возьми, летать с такими лётчиками, ведь это же самоубийцы! Может он будет и прав, но, скорее всего, нет. В авиации, как правило, к лётным происшествиям приводит не одно, а стечение нескольких обстоятельств. В данном случае экипаж пассажиров не перевозил, а будь они на борту – подобное было бы просто невозможно. Но в описываемый период в Арктике, как шутили, можно не найти воды напиться, а вот спирт – пожалуйста. И при дальних полётах по перевозке грузов подобное было если и не правилом, то и не исключением. Но к происшествиям это никогда не приводило – норму знали.
– Ну, за тех, кто в небе! – провозгласил Корецкий.
– А поскольку третьего тоста не будет, то и за тех, кого нет среди нас, – сказал Белоглазов. – Где-то в этом районе пропал мой однокашник. Вместе с экипажем, конечно. Успели отстучать: горит правый двигатель…
Кандыба глянул в иллюминатор. Внизу льда уже было мало, в основном громадные полыньи. Это говорило о приближении к материку. Представив, как умирали ребята в ледяной воде, он внутренне содрогнулся. Ведь они наверняка посадили горящий самолёт на воду и были живы после посадки. Или до последнего тянули к материку, пока не взорвались в воздухе? Или у них перегорели тросы управления, и машина горящим костром рухнула в океан? Никто и никогда этого не узнает. Много, очень много таких тайн хранит Арктика. Вон сколько лет ищут самолёт Леваневского, всё бесполезно. «Уж лучше в бою погибнуть, чем бесследно сгинуть в океане», – подумал он.
Выпили молча, потянулись к закуске. Потом также молча закурили.
– Хотел пару писем написать родственникам, пока летаем, – вздохнул Корецкий, – на земле-то всё некогда. Но и в воздухе бывает некогда, – улыбнулся он. – Летаем да спим, спим да летаем.
– По два письма сразу не пиши, особенно в спешке, – посоветовал штурман. – Неприятность может выйти.
– Это отчего же? – усомнился радист.
– А оттого. Ты штурмана Володина из третьей эскадрильи знаешь? Так вот он написал два письма сразу, а потом чуть дело до развода не дошло.
– Причём же письма-то? – усомнился и Жуков. – Я тоже обычно пачками отсылаю и ничего, разводиться не собираюсь.
– Володин тоже не собирался.
– Да не тяни ты, рассказывай, – не выдержал Ерёмкин и посмотрел на часы, – Корецкому скоро на связь с базой выходить.
– Были мы с Володиным два года назад в УТО. Не забыли, что это такое? – начал Белоглазов.
– Кто же не знает, что это учебно-тренировочный отряд.
– Правильно. А юмористы иначе расшифровывают. Устал товарищ, отдохни. А в обратном порядке: отдохнул, теперь уё…й. Но это к слову. Так вот, устал Володин отдыхать, пили-то каждый день, и решил делом заняться. Написал два письма, одно домой жене, другое радистке Люсеньке из Амдермы. Он с ней с полгода назад до УТО познакомился, когда на запасной туда уходили.
Письма-то писал ещё трезвым, обоим в любви признавался. А тут пришли ребята, шлёп на стол бутылку, вторую. Короче, отправил он письма, только адреса перепутал. Через две недели домой прилетает, а жена вместо объятий – чемодан к порогу. Володин искренне удивляется, мол, за что? А она ему письмо под нос: твоё? Ну, моё, отвечает. А раз твоё, то и иди жить к своей дорогой Люсеньке.
– Вот это хохма! – ахнул Жуков. – И не выкрутишься, факт налицо.
– Выкрутился. Мало того, оправдался перед обоими. Сказал им одно и то же. Не сразу, но поверили.
– Заливаешь, Вадим. Письма – факты неоспоримые.
– А Володин сказал им, что решил проверить их реакцию. Мол, в УТО скучно, вот и придумали. Если, мол, заревнуют – значит любят. Не знаю, как Люся, а жена крепко взревновала. Неделю он у своего второго пилота жил.
А поверила в розыгрыш только после того, как у командира отряда побывала. Приехала в аэропорт и спрашивает командира, почему это её муж стал часто на запасные аэродромы улетать? Тот сначала не понял, спрашивает, как часто? А она отвечает, что в месяц раза по три-четыре, а иногда и чаще. Тут до командира дошло, в чём дело и говорит он ей, что у них на аэродроме подняли метеорологические минимумы и теперь самолёты часто на запасные уходят. Уехала женщина домой успокоенная.
Кандыба слушал ребят молча и в разговор не ввязывался. Поговорив о женщинах, вернулись к работе. Жуков рассказывал, как они летали на разведку следов атомных подводных лодок. Не наших, конечно.
– Вот это, я вам скажу, работа! Выходим в заданный район Арктики, заказчик даёт вводную: нужно сесть в такой-то точке с такими-то координатами. А там лёд такой тонкий, что толщину его сверху определить невозможно.
– Но ведь садились же?
– А куда деваться, заказчик настаивает. В общем, сядешь – не сядешь, взлетишь – не взлетишь. Снижаемся, садимся, и начинается эквилибристика. Стоять нельзя – провалишься. Поэтому нарезаем на льду круги, один, второй, третий. Круг сделаешь, смотришь, где пробежали – вода выступает. Как представишь, что под тобой несколько километров бездны – сразу пот прошибает. А в это время оператор на ходу выпрыгивает на лёд и начинает его бурить, чтобы пробы воды с глубины взять. А когда ветер сильный, бывает, что вовремя не развернёшься, вот и таскаем за собой этого беднягу. Он же к самолёту специальной верёвкой привязан.
– А если срочно взлетать надо?
– Тогда бедолагу на разбеге в самолёт втаскивают.
– А вдруг верёвка того, оборвётся?
– Значит судьба такая у бедняги. Тогда всё будет зависеть от командира. Захочет он ещё раз рисковать самолётом и экипажем, может и сядет, а нет, то, – Жуков развёл руками. – Но я такого не помню.
– Чтобы садились?
– Чтобы верёвка обрывалась. Бывает другое. На разбеге бедолага этот по льду, как мешок с этим самым, волочится. Хорошо, если лёд гладкий, а бывает, что как наждак. Иных уже в воздухе в самолёт втягивают.
Наливают ему стакан спирта, и потом он часа два в себя приходит. В общем, акробатика, а не полёты. За один такой полёт не больше пяти посадок разрешалось делать. Но и платили за каждую посадку по высшей категории сложности. Сложней не бывает.
– Ну, ещё бы! И на земле с подбором не просто садиться на незнакомой местности, а тут на лёд, да ещё на тяжёлой машине, – уважительно произнёс Ерёмкин. – А мне вот в таких полётах ни разу не приходилось участвовать.
– Уж там бы не поспал, как на наших перелётах, – заржал Белоглазов.
– А ты не смейся, – обиделся бортмеханик, – я своё дело делаю. Вон и командир подтвердит.
– Конечно, делаешь, – не унимался штурман, – за восемь часов полёта два раза за рычаг шасси дёрнуть – вот и вся работа.
– А на земле самолёты ты за меня обслуживаешь, умник? Да если б не я – не пил бы ты сейчас тут спирт, а сидел бы в своём кресле томился.
– Вот, вот, – заступился за механика Жуков. – Ты, навигатор, кочегара не трогай, он нам на земле больше нужен.
Шёл шестой час полёта на автопилоте. Полёт был абсолютно спокоен. Кандыба мало прислушивался, как и всегда, к трепотне экипажа и задумчиво смотрел в иллюминатор. Отсюда, из салона самолёта, арктический пейзаж воспринимался как-то иначе, чем из кабины, под другим ракурсом что ли. Он обратил внимание, что когда летели на СП, под самолётом в этом примерно месте были громадные разводья на десятки километров, а сейчас же почти сплошной лёд.
Он подумал, что не может его быть так много в это время года в этих широтах. Лететь оставалось часа два с половиной, значит должна быть уже чистая вода. Кандыба поискал глазами солнце, увы, его не было видно. Перенёс взгляд вперёд по курсу. Там, впереди, были сплошные льды, кое-где с признаками торошения. А это уже…
Смутное, ещё не осознанное беспокойство овладело им. Откуда взялись в этом месте такие льды? Они бывают с приближением к полюсу, но самолёт-то летит в обратном направлении. Должна уже быть чистая вода. А вместо этого…
– Штурман, – обратился он к безмятежно смеющемуся Белоглазову, – посмотри-ка за борт, ничего там странным тебе не кажется?
– А чего там может быть странного? – удивился тот. – Вода, да лёд, лёд, да вода.
– Но ты всё же посмотри.
Тот вытянул шею к иллюминатору.
– Вода, да лёд, лёд, да вода, – ещё приговаривал он, но с лица его уже сползала благодушная улыбка.
– Что скажешь?
– Воды нет, – сказал штурман и посмотрел на часы, – а должна быть.
Остальные члены экипажа тоже прильнули к иллюминаторам.
– Ни хрена себе! – ахнул Жуков. – Такие льды в это время могут быть только в море Бофорта. Я перед вылетом карту смотрел.
– Это море от нас левее на тысячу километров, – возразил штурман, становясь ещё серьёзнее, – не могли никак мы туда залететь. Не первый же раз…
– И дай бог не последний, – проворчал Корецкий.
– Да, сюда точно Макар телят не гонял, – проговорил Жуков, вглядываясь вперёд. – Не знаю куда, но мы точно не домой летим, командир.
– А… куда же? – спросил Белоглазов.
– А это тебя надо спросить! – встрепенулся Ерёмкин. – Пока ещё штурман у нас ты.
– А ну-ка, мужики, все по местам! – распорядился Кандыба. – Чертовщина какая-то.
В считанные секунды все заняли свои места. Ждали решающего слова штурмана. Пару минут он крутил свои рычаги и ручки, потом озабоченно почесался и снова схватился за свои навигационные штуковины. Затем, откинувшись в кресле, удивлённо воскликнул:
– Ни хрена себе! Ничего не понимаю! Мы, с каким курсом идём?
– У меня почему-то 320 градусов показывает,– сказал Жуков.
– Курс на базу 190 градусов, – напомнил штурман, – а у меня тоже почему-то 320 показывает.
– А у меня показывает, как положено 190 градусов, – сказал командир и вдруг матюгнулся замысловатым фронтовым матом.
– Что такое? – спросили его сразу двое.
Жуков, вытянувшись, вгляделся в прибор командира и сразу всё понял. Выставленный на заданный курс полёта прибор был заблокирован кнопкой арретирования. Это был новый прибор, не зависящий от магнитного поля земли, которым лётчики пользоваться не привыкли. В полёте его надо было периодически корректировать, что делать забывали, надеясь на астрокомпас. В хорошую же погоду просто устанавливали самолёт на заданный курс с учётом ветра, включали автопилот, и он приводил самолёт в нужную точку с точностью до 10 километров. В авиации, особенно в Арктике, эти расстояния ничтожны.
– Чёрт возьми! – вскричал Белоглазов. – Не могли же мы на 110 градусов вправо уйти.
– Может быть и влево, – возразил Жуков.
– Если влево, выходит, что мы по кругу летим? Чепуха какая-то!
– Выходит, так. И паковые льды об этом говорят. Вероятней всего мы на западной периферии моря Бофорта.
– Штурман! – подал голос Кандыба. – Курс пока не меняю. Быстро взять пеленги с мыса Шмидта и острова Врангеля. Давайте определим наше точное место, а потом с курсами будем разбираться.
– И солнца нет как назло, – матюгнулся штурман и принялся снова крутить ручки компасов.
– Это ты, Славик, в заблуждение нас вводил, – покосился Ерёмкин на радиста. – Курс 190, точно идём. А прибор-то заблокирован был. Он, куда бы ни летели, будет 190 показывать. Не заметил что ли красной точки на циферблате?
– Командир! – воскликнул штурман, проведя пеленги на карте. – Я ни хрена не понимаю! Но мы находимся северо-восточнее СП на 600 километров, не меньше.
– Да ты что, Вадим, с ума сошёл? Куда же мы почти шесть часов летели? – ахнул механик и покосился на прибор топлива. – Бензина, между прочим, на два часа осталось.
– Я два раза проверил, СП левее и сзади нас. Не знаю, как это всё получилось, но это так.
– Выходит, что вместо материка мы ещё дальше в Арктику уехали? – врубился, наконец, и радист, до этого мало что соображавший. – Ни хрена себе, завезли! То мы слева, то мы справа. Сплошные Бермуды.
– Вадим, ты уверен в наших координатах? – спокойно спросил Кандыба.
– Не знаю, как мы сюда попали, но в координатах уверен абсолютно, – ответил штурман.
– Тогда быстро – курс на СП. Топливо на исходе.
Белоглазов рассчитал новый курс, довернули на него самолёт.
– Сколько до СП?
– Больше 500 километров. Пять минут не меняйте курс, возьму пеленги – скажу точнее. Корецкий, с СП можешь связаться?
– По графику они только через полтора часа включатся, – ответил радист.
– Будет поздно.
Под крылом между тем были сплошные паковые льды и торосы, куда ни кинешь взор. Если садиться на вынужденную посадку – никакого шанса остаться целыми.
– Вадим, пеленги брать постоянно и расстояние, расстояние до СП, – напомнил Кандыба.
– Понял, командир.
– Корецкий!
– Слушаю, командир!
– Связывайся с базой, связывайся со всеми, с кем можешь. Передавай сигнал бедствия и текущие координаты. У нас есть какая-нибудь надежда на связь с СП?
– Никакой, командир, – ответил тот. – Если только их радист Москву не слушает от безделья.
Штурман дал новую поправку в курс и Кандыба развернул на него самолёт.
– Сколько топлива осталось, Ерёмкин?
– На час двадцать, если быть оптимистом, – ответил тот и вздохнул. – В Арктике безразлично, где подыхать, правее или левее трассы. Всё равно аборигены слопают.
– Не каркай прежде времени, кочегар, – покосился на него Жуков, – ещё не упали.
– Есть связь! – заорал вдруг Корецкий. – Есть связь с СП, командир! Они там футбол слушают. Сейчас включат привод.
– Удаление до СП 400 километров, – доложил штурман.
Все покосились на топливомеры, ясно осознавая, что бензина вряд ли хватит.
– Послушай, оптимист, – обратился штурман к Ерёмкину, – а бывает ли так, что топливомеры врут в пользу экипажа?
– Бывает и такое, но чаще – наоборот, – меланхолично ответил механик.
– Сергей, набирай высоту, – распорядился Кандыба. – Самолёт у нас пустой, горючего тоже почти нет, значит и расход меньше. Дотянем.
– А, может, выключим один двигатель? – предложил радист. – Экономия будет.
Ерёмкин посмотрел на него, как на прокажённого.
– Хоть убейте меня, мужики, я не пойму, где же мы летали? – снова запричитал штурман. – Две тыщи вёрст отмахали, а эта СП впереди оказалась.
– Не убивайся, разберёмся, – успокоил командир. – Сколько до СП?
– Триста пятьдесят, плюс-минус десять.
– Топливо, Ерёмкин?
– На сорок минут, плюс-минус пять.
– Хреново!
– Чего ж хорошего.
Минут десять летели молча. Каждый пытался осмыслить, что же произошло и не находил ответа. Неожиданно стала ухудшаться видимость. Набрали три тысячи метров.
– Ерёмкин, установи двигателям самый экономичный режим, какой сможешь. Мы будем снижаться по одному два метра в секунду. За счёт этого будет скорость.
Механик принялся двигать рычаги двигателей.
– Корецкий, сигнал бедствия на базе приняли?
– Приняли. Запрашивают, что случилось?
– Отвечай: сбились с курса по неизвестной причине, топливо на исходе. Пытаемся вернуться на СП.
– Понял.
– Штурман, удаление?
– Двести пятьдесят, – ответил Белоглазов и посмотрел вниз, словно пытаясь отыскать там знакомый ориентир.
Про топливо Кандыба уже не спрашивал, стрелки топливомеров болтались у самых нулей.
– Слышу позывные СП, – доложил штурман. – Есть пеленг! Курс – десять влево.
Снизились до двух километров и продолжали снижаться. Видимость ухудшалась. Зря говорят, что закона пакости нет. Вот он, в действии.
– Семёныч, может, площадку подберём и пойдём на вынужденную посадку? – предложил Жуков.
– Ни одной площадки подходящей внизу не вижу, – ответил Кандыба. – Пока её искать будем, сожжём последнее топливо. Нужно до СП тянуть.
Самолёт практически планировал на малом газе. Тяга двигателей была минимальна.
– Всем пристегнуться ремнями, скомандовал Кандыба. – Приготовиться к вынужденной посадке!
Стрелки топливомеров встали на нули, но двигатели, как ни странно, ещё работали. На стрелки эти теперь уже никто не смотрел, не было смысла, двигатели могли остановиться в любую минуту. И вот это мгновение настало…
– Падают обороты левого двигателя! – заорал Ерёмкин. – Температура и давление тоже падают!
– Левый двигатель зафлюгировать! – скомандовал Кандыба.
Механик мгновенно выполнил команду.
– Левый зафлюгирован!
– Кран кольцевания?
– Включён!
– Серёга, держи крен на правый борт градусов пять, чтобы остатки топлива перетекали к правому двигателю.
Правый двигатель продолжал работать. На одном двигателе машина пошла вниз ещё круче. Внизу были сплошные торосы.
– Беру управление на себя! – Кандыба чуть тряхнул штурвалом, показывая Жукову, что взял управление. Тот молча кивнул головой – понял.
– Удаление, штурман?
– Километров двадцать, – ответил тот. – Точнее сказать не могу.
Для самолёта 20 километров – четыре минуты лёту, 20 километров в Арктике пешком можно идти всю жизнь.
– Как на фронте, твою мать! – выругался Кандыба и, взглянув ещё раз на топливомер, стрелки которого давно стояли на нулях, приказал:
– Экипажу обесточить электросистему! Выключить все потребители! Идём на вынужденную!
Высота была около пятисот метров. Правый двигатель, мягко урча на малых оборотах, создавал небольшую тягу, достаточную для устойчивого планирования. Теперь все, согласно аварийному расписанию, смотрели за борт, чтобы отыскать хоть какое-то подобие ровной площадки для посадки. Но всюду были только торосы, торосы…
На высоте триста метров начал давать перебои правый двигатель.
– Ерёмкин, правому – флюгер! Пожарную систему – включить! Экипаж, садимся! Кто останется жив – от самолёта не уходить. Радист, постарайся сохранить рацию.
В Арктике рация – это жизнь. По ней тебя запеленгуют спасатели и выйдут на место падения. В Арктике рация – это больше, чем жизнь.
Через минуту самолёт брюхом ударился о первый торос. Отскочив от него, словно мячик, на несколько метров вверх, он, теряя скорость, пошёл вниз и левым крылом ударился о безобразно торчащую глыбу льда. Удар был страшен. Самолёт, потеряв крыло и развернувшись от удара на 90 градусов, уже правым крылом ударился о следующий торос. Раздался жуткий скрежет разрываемого на куски алюминия, обшивка фюзеляжа мгновенно лопнула в нескольких местах, словно яичная скорлупа. Снова изменив направление, самолёт а, вернее, что от него осталось, основательно потерявший скорость от трёх встреч с рапаками, ударился в очередную глыбу и, накренившись, остановился.
Наступила гробовая тишина. Собственно в Арктике, когда нет ветра и подвижки льдов всегда тишина. Гробовая.
Первым пришёл в себя Кандыба.
– Живы? – с трудом поворачиваясь в кресле, охрипшим голосом спросил он, с усилием отрывая руки от бесполезного теперь штурвала.
В соседнем кресле застонал и схватился за плечо Жуков.
– Ни хрена себе, посадочка! – подал за спиной голос Белоглазов и почему-то икая, пропел: – Моторы ровно гудели, в кабине дяденьки бдели! Ты жив, Ерёмкин? – Ткнул он в спину пригнувшегося и обхватившего голову руками механика. Разгибайся, уже приехали.
– Вроде жив, – приподнялся Ерёмкин. – Голова вот только…
– Это ты с автопилотом бодался. Серёга, что у тебя?
– Плечо, – простонал тот, – плечо болит.
– Ребята, куда привезли-то? – подал голос и радист. – Мне тут ноги прижало.
– Значит, все живы, – констатировал Кандыба и полез из кабины
При ударе самолёта об лёд он ударился грудью об колонку штурвала, но привязные ремни удержали его в кресле. Не очень пострадал и Жуков, отделавшись сильным ушибом. Прижатые ноги радиста освободили, переломов, к счастью, не было. Штурман отделался испугом. У Ерёмкина на голове образовалась громадная шишка с кровоподтёком.
Входную дверь заклинило. Но она и не нужна стала. Выбрались на лёд через разрыв в хвосте фюзеляжа. Отошли в сторону, дрожащими руками закурили, глубоко затягиваясь и молча оглядывая самолёт. Вернее, что от него осталось.
– Куча металлолома, – констатировал Ерёмкин и посмотрел на командира.
Тот ничего не ответил. Во время войны у него превращался в груду железа не один самолёт, но то была война. А на гражданке вот так случилось впервые. Корецкий молча уселся на лёд и ощупывал ноги.
– Переломов нет, – сказал он. – Теперь можно идти с белыми медведями знакомиться.
– Ещё успеешь. Проверь лучше, цела ли станция, – приказал Кандыба.
– Интересно, а канистра уцелела? – ответно забеспокоился радист. – Ерёмкин, проверь.
– Тебе сказали, что нужно проверить? – жёстко напомнил Жуков. – Тут вопрос жизни и смерти, а он про канистру думает.
Корецкий, хромая, поплёлся к самолёту и вскоре раздался его радостный голос:
– Целёхонька рация, мужики. Если бы ещё аккумуляторы уцелели.
– Проверьте. Если всё заработает, то Вадим, определи точнее место приз… тьфу, чёрт, падения и передай на базу. Ну и на СП тоже.
– Ни хрена себе – приземление, – проворчал Ерёмкин и полез в фюзеляж определять состояние канистры и прочего барахла. Канистра была цела, и это подняло настроение механика.
– Командир, может по наркомовской нальём для снятия стресса? – проорал он из чрева фюзеляжа.
– Давай! – махнул рукой Кандыба, – один чёрт теперь.
Выпили по сто граммов, закурили, приходя в себя и, наконец, полностью осознали, в какую историю влипли.
– А теперь – разбор, – хмуро произнёс Кандыба. – Я в полярке летаю меньше вас. Кто мне скажет, в чём дело? Почему мы, пролетев восемь часов, снова оказались у СП? Как это могло случиться? Да и у СП ли мы? Вот Жуков утверждает, что мы в море Бофорта. Это первое. Второе: где нас будут искать и найдут ли? Третье: как будем выживать?
– Сигнал бедствия я передал, подтверждение получил, – начал Корецкий. – Если штурман не ошибся в координатах, нас скоро найдут, сейчас лето, погода хорошая. А насчёт выживания – это Ерёмкин скажет.
– Чего говорить – то, – махнул рукой механик. – Бензина у нас нет, там, – кивнул на груду металла, – сливать нечего. Дров тоже нет. Есть только спирт…
– Тьфу! – не выдержал командир, – это не главное.
– Я имею в виду, что он горит, а это…
– Понятно, костёр будет, найдём, что жечь. Чехлы вон есть.
– Нельзя,– замотал головой Жуков, – нельзя чехлы жечь. В них спать будем.
– У нас есть НАЗ*, – продолжал Ерёмкин, – так что с голодухи пока не умрём.
– Ясно, – подытожил Кандыба. – Сейчас главное, связь. Саша, Вадим, уточняйте координаты и передавайте на базу. И ещё. Если мы у СП, то, как далеко от неё?
– Может и 20 километров, может пять, а может и два, – ответил штурман, – точнее не могу сказать. Курсы часто меняли, пеленговаться точно сложно было. Скажу одно: мы не в море Бофорта, как Серёга утверждает. Хотя возможно через его западную окраину и прошли. Только не пойму, как? Ты место по знакомым рапакам что ли определяешь, Серёга?