Вера в прозе и стихах

Серия

Благословение

им. Сергия Радонежского

Составитель серии Кристина Бикташева

© Р. Б. Гулькович, 2021

© Интернациональный Союз писателей, 2021

Об авторе

Руслан Болеславович Гулькович родился 3 марта 1972 года в г. Кишинёве (Молдавская ССР), где окончил общеобразовательную школу. Профессионально занимался спортом, выступал за юношескую сборную Молдавии по гандболу.

В армию был призван в 1990 году, срочную службу проходил в специальном подразделении пограничных войск КГБ СССР. В 1994-м переехал на постоянное место жительства в Ярославскую область.

В том же году поступил на службу в МВД РФ.

До 2009 года служил в подразделении по борьбе с организованной преступностью УВД Ярославской области. Неоднократно участвовал в контртеррористической операции на Северном Кавказе. Отмечен многими ведомственными наградами.

С декабря 2009 года по настоящее время служит в одном из оперативных подразделений УФСИН России по Ярославской области в звании подполковника внутренней службы.

Вместо эпиграфа

Исповедь жизнью

рассказ

В Спасо-Преображенском соборе собралось множество людей. Божественная литургия подходила к концу.

Приятное тепло и свет от церковных свечей дарили спокойствие и благодать. Все прихожане знали, что сегодня, 24 октября 1933 года, последний раз служит митрополит Серафим. От этого у многих на сердце лежала грусть, которая не скрывалась и была видна в глазах людей. Всем было понятно, что батюшка Серафим (а именно так называли его прихожане) уже достиг почтенного возраста и проводить службы для него становилось очень трудно.

По окончании литургии митрополит вышел к прихожанам, как делал это всегда, и стал говорить:

– Дорогие мои! Сердечные и хорошие мои! Много лет я служил и жил вместе с вами. Через меня Господь помогал вам преодолеть невзгоды и трудности. Через меня Господь дарил вам веру и духовный свет, который она несет. Но вот пришло время, и мне становится непосильно смотреть за этим прекрасным домом нашего Господа… Поэтому я ухожу на покой, однако буду помогать советами и постараюсь написать кое-какие труды. Я буду молиться за вас. Я буду молиться за нашу Россию! Я верю, Господь образумит тех, кто поддался мракобесию и в 1917-м окунул нашу матушку Русь в реку крови и испытаний. Вместо меня здесь остается отец Алексий, и вы можете обращаться к нему со всеми вопросами и проблемами. Да хранит вас Господь! – закончил владыка Серафим и осенил крестом собравшихся в храме прихожан.

Слушавшие его люди крестились и кланялись ему в пояс. После этого прихожане стали подходить к митрополиту, повторяя: «Спасибо. Да хранит вас Господь!»

Кого – то он успевал погладить по голове и благословить.

Через два часа он сидел на скамье у собора и разговаривал с двумя священнослужителями.

– Владыка Серафим, сказали, что вы решили в Москву поехать?

– Да, поеду… погляжу, как там оно, в Москве. Только не решил еще, когда.

– Переживаем мы за вас, здоровье-то после двух арестов слабое. А вдруг вздумают опять вас по темницам прятать да мучить?!

– Что уж тут поделаешь?.. Наслаждаются они своей властью, только каждый перед Господом стоять будет и за дела свои земные отвечать. А их я не боюсь: слава Господу, мне уже семьдесят восемь, а ежели Господь даст, и еще поживем!

– Владыка… может, не стоит ругать их в открытую?.. Пусть забудут о вас…

– Их власть не от Бога, а от антихриста. А я всю жизнь со злом борюсь и им в лицо говорю, что ногами в кровь помазанника Божьего они встали, и не дело нам, слугам Господа нашего, подстраиваться под них! Я не могу смотреть спокойно, как они из храмов склады да лавки делают. Как они в репрессиях братьев наших уничтожают и люд мирской лишениям подвергают…

– Ох, владыка, за правду вашу они и лютуют, не нравится она им! Очень Господа просим, чтоб даровал вам еще многие лета… Они правды вашей боятся, а народ правду вашу ждет и верит, что Господь поможет!

– Спаси и сохрани, Господи! – ответил митрополит и перекрестился. Опираясь на трость, он поднялся и продолжил: – Пойдем до дому, а то заждались меня, поди!

И они втроем неторопливо пошли в сторону аллеи, за которой проходила узкая улочка, – по ней можно было выйти к домам старинной постройки, где и проживали эти духовные лица.

Любой художник, увидев такую картину, пожелал бы ее написать. Три священнослужителя в подобающем облачении вышли на аллею, где перед ними лежал красочный многоцветный ковер из опавших листьев, а легкий ветерок заставлял деревья изредка осыпать идущих зеленовато-желтой и желто-красной листвой. Осень в том октябре была мягкой и слегка прохладной.

Прошло три недели.

Владыка Серафим сидел за столом у окна и делал кое-какие наброски для своей книги. В комнату вошла келейница Дарья и спросила:

– Батюшка, может, чаю попьете? А то ведь с утра ничего не ели…

– Да, Дашенька, теперь, пожалуй, выпью! И к чайку чего-нибудь! – митрополит отложил перо и, улыбнувшись, потянулся.

– Вот и хорошо! Я сейчас, мигом! – и Дарья скрылась за дверью.

Когда через десять минут она вернулась, владыка сосредоточенно что-то писал. Келейница аккуратно поставила на край стола чай в красивом подстаканнике и небольшую тарелку с бутербродами. Владыка Серафим молча продолжал писать.

Дарья стояла и смотрела, а потом с досадой сказала:

– Батюшка, я на вас обижусь! Так же нельзя… Я не дам вам писать, пока вы чаю не выпьете и хлебушка с маслом не съедите!

– Ну всё, всё, моя хорошая, не сердись! – улыбнулся митрополит и, отложив перо, взял бутерброд. Только сейчас он почувствовал, что действительно проголодался.

Даша, довольная тем, что добилась своего, улыбнулась и вышла из комнаты.

Закончив скромную трапезу, митрополит почувствовал, что усталость берет свое и желание писать или о чем-то думать пропадает. «Стоило только поесть – и никакой работы! Вот почему люди умственного труда творят на голодный желудок или пьют пустой чай», – подумал он и пересел в кресло.

Почти задремав, услышал шум и голоса в коридоре. Открылась дверь в комнату, и заглянула Дарья. Увидев, что владыка Серафим не спит, сказала:

– Отец Алексий пришел, батюшка.

– Так чего он там ждет?.. Пусть проходит! Уж заждался я его, – сказал митрополит и встал, чтобы встретить гостя.

Тепло поприветствовав друг друга, служители церкви прошли в комнату. Усадив гостя на стул у небольшого обеденного стола, митрополит сел напротив.

– Сейчас нам Дашенька чайку принесет, а ты пока расскажи, как там дела?.. Как службы?.. Много ли людей ходят?.. А то, почитай, ты у меня пять дней не был!

– Службы идут. Людей не много, но ходят, – отец Алексий потупил голову. – Я к вам с нерадостной вестью, владыка…

– А что случилось?.. Я их пока не браню, живу смирно и на улицу-то редко выхожу. Всё больше Даша да Прасковья до лавки или булочной сходят.

– Отца Иннокентия арестовали!

– Ка-а-ак?! – воскликнул пораженный митрополит. – За что?! Вот безбожники! А этот-то святой человек что им сделал?..

– Кто – то донес, якобы он высказывался на проповеди против советской власти. Я уж не знаю, что он там говорил, но забрали его вчера прямо из дома!

– Вот ироды! – простонал владыка. – Что предпринимаете?

– Сейчас готовим прошения. Отец Сергий сказал, надобно общее письмо писать. Но я к вам пришел, чтобы передать: временный патриарший Синод собирался, и все как один просят вас поберечь себя и уехать в Москву. В собор приходили люди из НКВД и интересовались вами.

– Вы же знаете, что я их не боюсь. Я, безусловно, благодарен всем нашим за заботу, но считаю, что мне необходимо самому написать требование к властям об освобождении всех наших братьев и сестер!

– Владыка Серафим, прошу вас, – умоляюще произнес отец Алексий, – послушайте нас! Мы сами всё сделаем и никого не бросим. Даст Господь, мы всё преодолеем… Важно вас поберечь! За ваше здоровье все тревожатся, вы много значите для нас всех…

– Значит, вы считаете, что необходимо ехать в Москву?! – призадумался митрополит.

– Да, владыка, надо!

– Что ж, я поеду… но хочу первым подписать письмо с требованием отпустить отца Иннокентия. И прошу вас, милейший мой брат, передать всем: я считаю, что письмо должно подписать только мне, дабы избежать гонений на духовенство!

– Хорошо, владыка! – поспешно согласился гость. – Я все передам, обязательно. Мы проводим вас и просим беречь себя! Я там Даше передал кое-какие продукты, и чернила принес, чтобы вы могли писать. А еще достал вам хорошие кисти для ваших картин и икон!

– Господи, помилуй! – митрополит размашисто перекрестился. – Спасибо вам, а за чернила и кисти так отдельный поклон. Знаете, так хочется писать, чтобы оставить на бумаге и в музыке мысли и характер нашего трудного времени… и всю нашу жизнь… Да хранит вас Господь!

– Конечно, владыка, вы должны писать! Ваши рукописи останутся в поколениях, и потомки будут знать о нашем времени и о том, как мы сохраняли веру и несли ее людям!

– Вы и вправду так считаете?

– Конечно, – с искренней убежденностью произнес отец Алексий. – Вы даже не представляете, насколько важны ваши мысли, ваше мнение о происходящем в стране и в мире!

– Спасибо вам на добром слове… Буду трудиться!

Они еще поговорили минут двадцать, и отец Алексий ушел.

А владыка Серафим сел в кресло и стал сосредоточенно размышлять.

Он понимал, что гонения на духовенство вселяют в души людей сомнения и страх, поэтому иные прихожане уже боятся ходить в храмы, а многие служители Церкви находятся в тюрьмах и ссылках, подвергаясь избиениям и пыткам.

Власть не обращала внимания на просьбы епархии, и кровавая машина репрессий раскручивалась все сильней и сильней, ломая и уничтожая жизни тысяч людей. Обдумывая это, митрополит всю ночь составлял письмо, в котором одновременно и просил, и требовал прекратить преследовать духовенство.

Лишь к четырем часам утра он закончил работу над письмом и прилег отдохнуть.

Утром вторая келейница Прасковья не стала будить владыку, давая возможность поспать подольше. Он проснулся ближе к десяти часам. Настроение было приподнятым от чувства удовлетворения работой.

Еще раз прочитав письмо, владыка Серафим остался доволен. Уже чуть позже, умывшись и одевшись, прокручивая в голове написанные им строки, он вдруг подумал: «Не резковато ли?.. Может, эти два слова заменить?» Митрополит не хотел, чтоб письмо вызвало ненужную агрессию в отношении временного патриаршего Синода, а потому раз за разом вспоминал каждую строчку.

– Владыка, идите завтракать! – позвала Прасковья.

– Иду, иду, моя милая! Заспался я сегодня, скоро уж обедать надобно! И вот что, моя хорошая… ты меня зови батюшкой. А иначе я на тебя обижусь, дочка! Мы ведь уже говорили об этом.

– Хорошо, хорошо, батюшка. Не сердитесь. А то, что поспали подольше, так вы же под утро только легли. Я уж хотела вас отругать! Нельзя же так в вашем-то возрасте…

– Не бранись, моя хорошая, – ласково сказал митрополит. – Дело уж больно важное, вот и надобно было закончить! Ну, давай, теперь и закусить не худо.

Когда после завтрака келейница стала собирать со стола посуду, в дверь постучали.

– Прасковья, открой! Кто-то из прихожан, видимо, – сказал владыка Серафим, направляясь в свою комнату.

Через мгновение Прасковья крикнула:

– Батюшка, это к вам!

Задержав шаг, он повернулся и увидел троих мужчин в военной форме.

– Здравствуйте, господа! Чем обязан? – спросил владыка, стараясь не показать волнения.

Когда он видел людей в такой форме, в памяти сами собой всплывали картины первого его ареста, и внутри чувствовался холод тюремной камеры. Эту одежду митрополит знал хорошо – синие фуражки, серые шинели… Один из военных был в кожаном плаще. Многие цепенели от ужаса, видя одетых таким образом людей, и добра от них точно не ждали.

Военные прошли, не раздеваясь, и встали грязными сапогами на ковер.

– Чичагов Леонид Михайлович? – спросил тот, что был в кожанке.

– Да, это я! – Митрополит посмотрел ему прямо в глаза.

– Я майор Константинов! Мы из…

Он не успел договорить, так как владыка Серафим его перебил:

– Я понимаю, откуда. У вас такая солидная организация, что трудно сейчас найти человека, который не понял бы, кто вы.

– Вот и хорошо, – усмехнулся майор. – Это избавит меня от излишних объяснений.

– Да что вы, я давно привык к тому, что люди из НКВД вообще избегают что-либо объяснять… Так что говорите: что вам нужно?.. Если мне необходимо идти с вами, то я должен одеться!

– Одеться вы успеете, а пока мне необходимо задать вам кое-какие вопросы. Давайте пройдем в комнату, – строго сказал Константинов и показал рукой, чтобы двое сопровождавших его сотрудников следовали за ним.

Владыка Серафим прошел в комнату и встал у старинного комода. Незваные гости не отставали. Константинов вальяжно развалился в кресле, а двое его подчиненных встали у дверей.

– Вы не возражаете, если я сяду? – спросил митрополит.

– Так вы уже и стоять не можете? А всё агитируете против Советской власти! – со злостью произнес Константинов.

– Нет, что вы… Постоять я могу, просто считаю, что это очень некрасиво, когда седой, умудренный жизнью старик будет стоять, а такие сильные молодые мужчины станут сидя задавать ему вопросы, – с этими словами митрополит сел на стул.

– А, так вы стараетесь указать нам на наше бескультурье?! – сделал заключение майор и, повернув голову в сторону своих сотрудников, усмехнулся: – А слышали, орлы, как он нас обозвал некультурными?..

– Разрешите, товарищ майор, я ему культуру покажу? – громко отозвался один из подчиненных.

– Подожди, Стрельников, еще успеешь… а то зубы выбьешь, он и сказать не сможет, как они антисоветскую пропаганду вели! – оскалился в улыбке Константинов и, повернувшись лицом к митрополиту, продолжил: – Советую вам, Леонид Михайлович, вспомнить, о чем вы разговаривали с вашим знакомым… как у вас там принято называть?.. отцом Иннокентием.

– Простите, могу я узнать ваше имя-отчество? – спокойно спросил владыка Серафим.

– Антон Иванович!

– Так вот, Антон Иванович… Могу вам сказать, что с отцом Иннокентием мы никогда и ни в коем разе не обсуждали советскую власть. Мы разбирали только некоторые вопросы, касающиеся церкви и помощи прихожанам.

– Вы хотите, чтоб я в это поверил? – ухмыльнулся майор.

– Поверите вы или нет, это ваше дело. Я знаю одно… что говорю вам правду!

– Хорошо, допустим. А не высказывался ли этот отец Иннокентий против Советской власти?.. И не хотел ли, чтоб вы спрятали кое-какие вещи у себя?

– Что вы! – стараясь сохранять хладнокровие, произнес владыка. – Отец Иннокентий в высшей степени порядочный человек и никогда бы не стал втягивать меня в опасные или сомнительные дела. Я очень бы вас просил разобраться во всем и отпустить его. Прошу, поверьте, он стал жертвой наветов!

– Наветов, говорите?! – Константинов поднялся с кресла. – Он уже сам готов во всем сознаться и рассказать обо всех, кто ему помогал! – зашагал по комнате майор.

– Простите, – твердо сказал митрополит, – но я даже не понимаю, в чем может признаться ни в чем не повинный человек!

– Так… Я понял, вы не хотите сами признаваться и помочь нам выявить врагов народа!

– Поймите, Антон Иванович, я ничем помочь не могу! А признаваться мне не в чем.

– Что ж, приступайте! – резко сказал майор, повернувшись к своим спутникам. Затем он подошел к митрополиту и продолжил: – Мы сейчас поищем, не у вас ли, случаем, находятся кое-какие вещи отца Иннокентия?

– Только попросил бы вас быть аккуратнее! – негромко ответил владыка Серафим.

Но его уже никто не слушал. Из комода и шкафа вещи бросались на пол. Константинов подошел к секретеру, на котором рядом с чернильницей лежало письмо, составленное ночью. Майор взял его в руки и пробежал глазами текст.

– Очень интересное письмецо! Не так ли, святой отец? – последние слова Константинов произнес, с издевкой глядя на митрополита.

– Я рад, что оно вас заинтересовало, вот бы к нему еще и прислушались, – спокойно ответил владыка.

– Только вот чего-то не хватает на этом листе! Как думаете, дедуля, чего не хватает?! – спросил Константинов, показывая листок в вытянутой руке.

– Вы думаете, я что-то пропустил? – серьезно произнес митрополит.

– Думаю, да! А вам не кажется, что вы многого требуете от ЦК?! Не просите, не умоляете, склонив голову, а требуете! Ничего не сделав для народа, вы еще осмеливаетесь что-то требовать?!

– Это вы считаете, что я ничего не сделал для народа, а рассудит нас только Господь! Я помогаю людям сохранить веру, а это главное.

– Да кому она нужна, ваша вера?! Неужели вы сами верите в эту ерунду?! Бога нет! Он просто придуман! «Господь рассудит»?.. Ну вы и рассмешили!

– Это вовсе не смешно. У каждого в жизни – слышите, у каждого! – наступает момент, когда человек начинает искать Господа. Человеку необходима вера, без веры человек пуст!

– Товарищ майор, нет ничего! – вмешался в разговор один из сотрудников.

– Хорошо, я понял. Ждите. А вы, гражданин Чичагов, так и не ответили: чего не хватает на этой бумаге?

– Я думаю, там всё в порядке, – устало произнес владыка Серафим.

– Ну как же?.. Подписи вашей нет и числа. Надо бы подписать, а то непонятно, кто сочинял. Или, может, вы боитесь?

– Вы же, если вам надо, можете почерк сравнить с моими записями… но я не отрицаю, что писал это письмо. Дайте мне перо и чернила. Я прошу и ходатайствую за отца Иннокентия, который подвергается в ваших застенках пыткам.

– Вы не просите! Вы требуете отпустить, а требование – это почти угроза! Что ж, возьмите! – Константинов бросил на стол письмо.

Митрополит сел за стол, подвинул ближе чернильницу, пробежал еще раз бумагу глазами и спокойно подписал ее. Константинов быстро взял листок, посмотрел на подпись и дату и сделал заключение:

– Вы так спокойно, Леонид Михайлович, подписали себе третий арест! В вашем-то возрасте, я думаю, последний. Сегодня мы вас забирать не будем, но думаю, что руководство решит вашу судьбу в ближайшее время!

– Как вам будет угодно… – владыка пересел на старый диван, посмотрел на майора и продолжил: – Если уж забирать не будете, то я хотел бы прилечь, а то что-то уморился. Возраст, как вы изволили упомянуть…

– Всё, что надо, у нас уже есть. Уходим! – резко сказал Константинов.

– Прасковья! – позвал митрополит, когда дверь захлопнулась.

– Я здесь, батюшка! Вам плохо?! – волновалась келейница, помогая ему прилечь.

– Что-то в глазах потемнело… и сердчишко давит, – тихо проговорил владыка Серафим.

– Потерпите, батюшка, я сейчас! – Прасковья побежала на кухню, откуда принесла два пузырька с микстурами и бумажные пакетики с лекарствами. Она высыпала из одного пакетика порошок в стакан с водой и размешала. – Батюшка, вот… выпейте, – помогая ему привстать, Прасковья подала митрополиту стакан. Затем взяла небольшую рюмочку из буфета и налила микстуру. – Так… и вот это надо, батюшка!

– Ох, что-то я устал, Прасковьюшка… – владыка выпил лекарство и утомленно опустился на подушку.

– Да вот всё эти ироды! Мучают вас… Совести у них нет.

– Не ругайся, моя хорошая. Даст Господь, все уладится. Ты сходи до отца Сергия, сообщи: мол, приходили… а я подремлю покуда.

– Хорошо, батюшка, – закивала Прасковья, – я схожу, а вы обязательно поспите.

После приема лекарств митрополиту стало легче, но внезапная усталость постепенно окутывала его дремотой. Проваливаясь в спокойный, такой нужный сон, он успел подумать: «Надо подсказать Алексию, что хватит моего прошения, а им писать не надо… А то еще, не дай Господь, всех арестуют и в темницу бросят…»

Владыка Серафим проснулся только вечером, услышав, как на кухне кто-то разговаривает. Он не торопясь встал и, открыв дверь, прошел на кухню.

– Ой, батюшка, вы проснулись?.. А мы с отцом Сергием чаевничаем, – вскочила из-за стола Прасковья.

– А я что-то как лег, так и проспал до сумерек… Который час уже? – спросил митрополит. Подошел и обнялся с отцом Сергием, продолжив: – Давно ли чай пьете?.. Что ж не разбудили?

– Без четверти шесть уже, – ответила Прасковья.

– Да я вот пришел, как узнал, что у вас гости побывали, – поддерживая его за локоть, добродушно отозвался отец Сергий. – Прасковья мне рассказала, и как служба закончилась, я сразу прибежал. Просил, чтоб не будила, чтоб вы, владыка Серафим, отдохнули. Прасковья вот меня и вареньем угостила…

– Идемте, идемте, дорогой! – встрепенулся митрополит. – Нам надо с вами кое-что обсудить. Прасковья, ты чай ко мне в комнату принеси, мы там посидим.

– Хорошо, батюшка!

Они прошли в комнату и сели у письменного стола. Прасковья принесла стаканы с чаем, поставила блюдце с вареньем.

– Владыка Серафим, – с тревогой спросил отец Сергий, – чего хотели от вас утрешние гости?

– Приходил некий Константинов из НКВД, и с ним еще двое супостатов. Якобы по делу отца Иннокентия, да обыск у меня учинили. Я вчера написал письмо с просьбой одуматься и требованием отпустить отца Иннокентия. Это письмо они и забрали, хотя адресовано оно было руководству страны.

– Господи, помилуй! – ужаснулся отец Сергий. – Это плохо… Прежде чем прийти к вам, я разговаривал с отцом Алексием, и он сказал – многие склоняются к тому, что вам необходимо уехать. И я лично очень вас прошу: чтобы сохранить свою жизнь, вы должны отбыть в Москву.

– Да, я знаю, мы уже об этом говорили… – задумчиво сказал владыка. – Однако считал, что еще успею сделать здесь кое-какие дела.

– Вы и так много сделали и делаете. Оставаться дольше очень опасно! Они видят в вас угрозу для себя и наверняка захотят, чтоб вы замолчали. Вы и так прошли множество испытаний. В вашем почтенном возрасте надо поберечься…

– Так вы считаете, мне надо уезжать?.. Когда же? И потом, они забрали письмо… и думаю, будут искать меня.

– Вы должны уехать самое позднее послезавтра. А чтобы вас отыскать, им понадобится много времени: ведь только я и отец Алексий будем знать, где вы! Когда все немного успокоится, мы сообщим отцу Владимиру в Москву, чтоб он смог вас навестить. С вами поедут Вера и Севастиана из Воскресенского Феодоровского монастыря. Вы их хорошо знаете, эти келейницы помогали вам много лет!

– Как же, знаю, они мои верные помощницы… Вижу, что вы, мои хорошие, всё продумали. Спасибо вам за заботу и тревоги!.. В Москве мне есть где жить, там же мои дочери. Остановлюсь у них, дабы вас не обременять.

– Владыка Серафим, мы считаем, что надо остановиться не у родни, – осторожно возразил отец Сергий. – А то, не дай Господь, еще и их эта власть привлечет. Да и найти вас там будет легче. А когда все успокоится, то можно и к дочерям переехать.

– Да, пожалуй, вы правы! Эти же ни перед чем не остановятся… Правильнее будет снять жилье в Подмосковье. Однако я хотел бы вас попросить, чтобы вы забрали и сохранили вот эти три иконы, которые я написал здесь.

– Владыка, за это можете не тревожиться. Мы сохраним их в соборе. Прихожане должны лицезреть эту красоту, наполненную подлинной духовной силой…

– Очень лестно такое суждение о моих трудах, – улыбнулся митрополит. – Я и вправду писал их на особом душевном подъеме. Любуюсь на них и хочу, чтоб они людям служили да по душе пришлись!

– Что ж, владыка… припозднился я у вас. Почитай, третий час в гостях. Пойду до дому, а вы собирайтесь потихоньку, – серьезно произнес отец Сергий. – Завтра Вера придет и поможет, а Прасковья пусть позаботится, чтоб на первое время у вас лекарства были.