Святые русской Фиваиды

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Гуреев М. А., 2024

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2024

Пролог

Русская Атлантида

В один из летних дней 1854 года весьма представительный господин пятидесяти с лишним лет прибыл в село Кубенское, располагавшееся на восточной оконечности Кубенского же озера, которое было хорошо известно во всей Белозерской округе не только своей преизрядной протяженностью, более пятидесяти верст, но и весьма крутым нравом. Под воздействием штормового ветра и подводных течений оно могло воздвигнуть волны столь немыслимой величины, что ни один опытный пловец не отважился бы выйти здесь на открытую воду под парусом или на веслах даже по самой острой необходимости. А если и находились безумцы, решившиеся на подобный опрометчивый поступок, то они, как правило, становились добычей яростной стихии.

Однако следует заметить, что сколь внезапно на Кубенском озере могли приключаться такие кромешные ураганы, столь же внезапно они имели обыкновение затихать и являть взору изумленного странника картину совершенно благостную.

Наш путешественник – назовем его Андреем Николаевичем Муравьевым – следующим образом описал увиденное в своей путевой тетради: «Вечер был самый благотворный: ни одной тучки на небе, ни одной волны на озере, которое расстелилось синим зеркалом на необозримую даль, и только легкие паруса рыбарей на нем белели».

Само село Кубенское, куда прибыл Андрей Николаевич, немногим отличалось от нрава водоема, на берегу которого оно располагалось. Именовалось оно не иначе как «разбойничьим вертепом», а поговорки «пронеси, Господи, Кубенское» или «на Кубенском не обедай» многое говорили о нравах местного населения, почитавшего себя за держателей «ключей» от озера, куда со всей Белозерской округи съезжались рыболовы, охотники и богомольцы.

К числу последних можно было отнести и господина Муравьева, действительного статского советника и дипломата, поэта и православного публициста, который интересовался духовной историей Кубенской местности. За ней-то (сиречь духовной историей) он и приехал сюда из Москвы.

– А это на Порозовицу ехать надо, к Антонию на пристань, – разводили руками местные мужики, лукаво посмеивались и, стоя на берегу озера, указывали куда-то в северо-западном направлении, – там все у нас начиналось.

– Так выходит, что проехал я эту пристань, не зная о ее существовании? Ехал-то как раз оттуда, через Сямский монастырь, который посетил с благоговением, дабы поклониться явленной тут чудотворной иконе Рождества Пресвятой Богородицы.

– Выходит, барин, что проехали, – говорили мужики, осеняли себя крестным знамением, и один из них, вида степенного и обстоятельного, продолжал свою повесть. – Хотя и немудрено было: она ведь, пристань эта, на удалении от тракта находится, там еще Антониево-Введенский храм есть весьма примечательный.

– Чем же он, братец, так примечателен?

– Да тем, что, когда у Антония благовестят, то у самого Устья-Кубенского слышно, а там верст сорок будет, если не поболее…

И вот теперь, слушая этот воображаемый разговор, который происходил почти 170 лет назад, желание продолжить его и поведать московскому путешественнику (читателю в том числе) историю того места, куда он не попал в поисках духовных древностей Белозерской земли, возникает само собой, естественно и неподдельно.

Итак, на северо-западную оконечность Кубенского озера, а точнее к месту впадения в него реки Порозовицы, первые иноки-отшельники пришли из Новгорода еще в XIII веке. Тут ими была возведена деревянная церковь во имя святого Антония Великого, а также устроено монашеское особножительное поселение – идиоритм, имевшее распространение в Древней Церкви, то есть во времена того же Антония Великого (251–356), основоположника христианского монашества и, в частности, отшельничества как крайней формы иноческого служения.

По мысли подвижника, вместе монахи-отшельники могли собираться только на службу в храм, все же остальное время они должны были проводить в полном уединении – в отличие от общежительных монастырей, где и молитва, и труды, и трапеза совершаются вместе.

Читаем в «Уставе отшельнической жизни» преподобного Антония: «Находясь в келии своей, старайся исполнять следующие три обязанности: трудиться руками своими, читать псалмы и молиться… Представляй себе и говори: ныне я провожу последний день в мире сем. После сего ты не будешь грешить пред Богом… Не будь невоздержен в пище, чтобы не возобновились в тебе прежние грехи твои… Никогда не ослабевай в трудах своих, и Бог скоро даст тебе отдохновение… Как развалины дома, находящегося вне города, служат местом для всякой нечистоты, так и душа монаха, не пекущегося о своем спасении, есть вместилище страстей и нечистоты… Старайся, чтобы молитвы твои всегда орошаемы были слезами: Бог помилует тебя и освободит тебя от твоего внешнего человека… Как рыбы, оставшись долго на суше, умирают, так и монахи, находясь долго вне кельи или пребывая с мирскими людьми, теряют любовь к безмолвию. Посему как рыба рвётся в море, так и мы должны спешить в келью, дабы, оставаясь вне оной, не забыть о внутреннем бдении».

Пустынная местность на берегу Кубенского озера как нельзя лучше подходила для аскетического делания, безмолвия и «внутреннего бдения». Следовательно, посвящение обители святому Антонию было неслучайным, тем более в Новгороде Великом, на реке Волхов на тот момент уже существовал Антониев монастырь, что говорило об особом почитании новгородцами этого святого.

Сейчас об особенностях русского средневекового богомыслия мы можем только гадать, потому как, по словам протоиерея Георгия Васильевича Флоровского (1893–1979), религиозного мыслителя и историка, много в нем (богомыслии) «загадочного и непонятного». «Что означает, – пишет отче Георгий, – это вековое слишком долгое и затяжное русское молчание? Как объяснить это позднее и запоздалое пробуждение русской мысли? С изумлением переходит историк из возбужденной и часто многоглаголивой Византии на Русь, тихую и молчаливую. И недоумевает, что это. Молчит ли она и безмолвствует в некоем раздумьи, в потаенном богомыслии, или в косности и лени духовной, в мечтаниях и полусне?»

В этих словах Флоровского очень точно переданы атмосфера и интонация времени, о котором мы говорим, повествуя о первом, по сути, на Русском Севере идиоритме, положившем начало многим ныне хорошо известным монастырям – от Кирилло-Белозерского и Спасо-Прилуцкого до Динисиева-Глушицкого и Соловецкого на Дышащем (Белом) море.

Все движения и перемещения (мысли в том числе) здесь всегда были (и остаются по сей день) спонтанными и непредсказуемыми. Так, например, совершая в 1260 году хождение от Белоозера к Великому Устюгу и выйдя по реке Порозовице в Кубенское озеро, князь Глеб Василькович Белозерский (1237–1278) попал в великий шторм, который длился десять дней. Спасение князь нашел у Святого Антония. Можно предположить, что это высокое посещение неведомой доселе пу´стыни стало причиной ее возвышения и обустройства. Впоследствии Антониев-Введенский монастырь получил вотчины в Сямской волости, по юго-восточному побережью Кубенского озера, где в 1524 году был основан Сямский Богородице-Рождественский монастырь, который в 1854 году, как мы помним, посетил наш путешественник – Андрей Николаевич Муравьев.

В 1764 году древний монастырь у Антония на пристани, увы, разделил судьбу многих русских провинциальных обителей – сообразно «Манифесту о секуляризации монастырских земель», принятому императрицей Екатериной II, он был упразднен, а старцев обители переселили на Сяму. Только в 1846 году на северо-западной оконечности Кубенского озера началось возрождение почти угасшей здесь духовной жизни. На месте обветшавших построек пустыни возвели трехпрестольную Антониевскую церковь с Введенским и Спасским приделами и теплой трапезной, а также возвели колокольню, на которую водрузили колокол весом 155 пудов.

Примечательно, что на противоположном берегу озера, в селе Чирково, расположенном близ Устья Кубенского, в 1861 году был воздвигнут, а в 1863 году освящен огромный, с гигантской трехъярусной колокольней храм во имя Афанасия Великого. И вновь место его расположения оказалось неслучайным. Начиная с XV века тут находился Лысогорский Богородице-Рождественский женский монастырь, основанный вдовой князя Димитрия Васильевича Заозерского благоверной княгиней Марией. К сожалению, никакой подробной информацией об этой древней обители на Кубенском озере мы не располагаем. Короткое упоминание о монастыре сохранилось лишь в «Дозорной книге монастырских вотчин» от 1615–1619 годов. Скорее всего, во второй половине XVIII века эта женская обитель, как и Антониев-Введенский монастырь, была упразднена, а ее постройки до нашего времени, увы, не сохранились.

Продолжая размышлять о смысле посвящения кубеноозерских храмов именно Святым Отцам Древней Церкви, неизбежно приходишь к весьма интересному выводу. По крайней мере, именно к нему нас подвигает упомянутый протоиерей Георгий Флоровский в своих классических «Путях русского богословия»: «Русский дух не сказался в словесном и мысленном творчестве… Эта невысказанность и недосказанность часто кажется болезненной… Сейчас уже не нужно доказывать, что в истории древнерусской культуры и письменности есть “хронология”. Сейчас перед внимательным историком настолько открывается все многообразие явлений и взаимная несоизмеримость отдельных исторических моментов и формаций, что уже не приходится искать единой общей “формулы” или обозначения для всей “Древней России”, точно действительно она была на одно лицо – от Владимира Святого до Тишайшего Царя. В действительности это не один, но много миров. И кроме того, никак нельзя строить и толковать русскую историю как некий обособленный и замкнутый исторический процесс. Русская история вовсе не так уж изолирована и разобщена с “великими семействами рода человеческого”».

В данном случае мы можем говорить о запредельном мире северного отшельничества, основанием которого стало не словесное (эпистолярное) богословие, но мистическое богомыслие (мудрование), не имеющее глубокой теоретической базы, однако исполненное глубокого и пронзительного сердечного горения, когда под словом «пустыня» понималось не столько бескрайнее и безлюдное пространство лесов, рек и озер, сколько совершенное внутреннее молчание – безграничное и вневременное, исихия (др. – гр. ἡσυχία), в которой сосредоточены спокойствие, тишина и уединение.

Итак, с одной стороны Кубенского озера благовестит Святой Антоний – началоположник христианского отшельничества, с другой – Святой Афанасий, архиепископ Александрийский, богослов и непреклонный борец с арианской ересью. Можно утверждать, что осмысление трудов этих двух великих старцев в белозерской местности носило, скорее, прикровенный характер. Опыт аскетов Древней Церкви, спасавшихся в пустынях Египта и Сирии, Палестины и Каппадокии, носившийся в воздухе, перенимался новгородскими отшельниками, уходившими в дебри Белозерского севера и здесь воплощавшими свое видение противостояния началозлобному демону.

«Человек согрешил и пал, а с падением его все пришло в смятение», – читаем у Афанасия Великого. Вот уж воистину великое смятение не только человеческое, но и природное простерлось над Кубенским озером, когда на его берег вышел князь Глеб Василькович! И именно в эту юдоль страстей, на это поле «невидимой брани», по словам афонского монаха Никодима Святогорца (1749–1809), вступают люди с разной степенью готовности к этим непростым и порой трагическим испытаниям. Кто-то из них обретет здесь святость, а кто-то навсегда сгинет в болотах Белозерья, в топях Шексны, в водах Кубенского озера, погибнет от рук лихих людей и зубов диких зверей в непроходимых Комельских и Глушицких чащах.

Аскетический опыт Древней Церкви попал на Русском Севере во многом на благодатную почву, потому как склонность к молчанию и уединению являлась (и является) ментальной чертой северян, когда сосредоточение, внешне строгое и даже суровое, таит внутри себя готовность к мистическому смятению, слезам умиления, обнаруживает натуру трепетную и сомневающуюся. Это состояние промыслительно точно было описано святым Афанасием Великим в одном из его посланий: «Когда я намеревался писать и принуждал себя помышлять о Божестве Слова, всякий раз далеко отступало от меня ведение, и я сознавал, что в такой мере остаюсь позади, в какой думал постигнуть. Ибо не мог написать того, что явно представлял умом, я что писал, то делалось слабее даже и той малой тени истины, какая был у меня в мысли».

Недостоинство и дерзновение, бесшабашная удаль и робость – все это, стоя на берегу Кубенского озера, испытывал князь Белозерский, находил в себе многие мятежные помыслы и сомнениям, конечно, предавался им, не ведая, что его ждет впереди, но все-таки отправлялся в плавание…

Однако вернемся к нашему путешественнику – Андрею Николаевичу Муравьеву.

Маршрут его, как следует из сделанных им записей, пролегал к островному Спасо-Каменному монастырю, расположенному на Кубенском озере. Читаем в его книге: «Еще нечто белое виднелось вдали, посреди озера, и это уже было не рыбацкое ветрило, но пятиглавый собор Спасо-Каменной обители, цель моего странствия. Я должен был воспользоваться тишиною вечернею вод, чтобы ее достигнуть, потому что с рассветом обыкновенно подымаются непогоды на беспокойном озере; меня заблаговременно ожидала большая лодка из села Кубенского, на ближайшем расстоянии от монастыря; но сколько не спешил я приехать к условленному сроку, ночь застигла на дороге, и, только после полуночи, мог я пуститься по озеру; уже сильно оно волновалось, так что нельзя было поставить паруса, от частых порывов ветра, и веслами рассекали волны, косвенно направляясь к острову… Заря вечерняя еще не совсем угасла, а уже восток багровел ожиданием утренней зари; молодой месяц прорезывался рогами из-за туч, которые висели над пучиной: какая разница с вечернею незыблемою тишиною! – это как бы сон младенца, который разыгрался в жизни бурными страстями юноши. Однако, хотя и с трудом, достигли мы благополучно желанной цели».

Трудно прервать цитирование столь живописного и чувственного свидетельства, оставленного Муравьевым о том опасном и в то же время ободряющем плавании по Кубенскому озеру.

Человек, поэтически одаренный, чье творчество ценили В. А. Жуковский и В. Ф. Одоевский, Ф. И. Тютчев и митрополит Филарет (Дроздов), друживший с А. С. Пушкиным, П. А. Вяземским и Е. А. Баратынским (последний, впрочем, отмечал, что Муравьеву «недостает обдуманности и слога»), относился к своему путешествию не столько как к протокольной поездке столичного ревизора по отдаленным губерниям, сколько как к романтическому странствию по неведомой и загадочной русской Атлантиде, что вовсе не ушла под воду, но существует, являясь полусном-полуявью, как у Байрона: «Я видел сон, который вовсе не был сном».

Еще задолго до своего путешествия на Русский Север Андрей Николаевич написал стихотворение «Стихии», читая которое сейчас, мы можем увидеть и оценить особую склонность нашего путешественника и сочинителя именно к мистическому ви́дению, к передаче эмоциональных состояний романтика как личности страдающей, таинственной, мучимой многими противоречиями, уповающей на чудо и, разумеется, вверяющей себя фатуму (вспомним «Фаталиста» М. Ю. Лермонтова), который у Муравьева со временем трансформируется в Божественное Провидение:

Опыт собеседования с духом стихий со временем пригодится паломнику Муравьеву, когда он, преодолев бурное Кубенское озеро, пристанет к Камень-острову, тому самому, на котором в 1260 году нашел спасение от шторма князь Глеб Василькович, отплывший от пристани Антония и вновь застигнутый непогодой (сказался суровый нрав озера). Другое дело, что теперь, в отличие от романтического героя, Андрей Николаевич неустанно повторяет молитву Иисусову, уповая едино на помощь Спасителя и Его святых.

Читаем у Муравьева: «Хотя и с трудом, достигли мы благополучно желанной цели. Предваренный настоятель ожидал нас на берегу; но мы не могли причалить к настоящей пристани, от сильного прибоя волн, и должны были объехать кругом островка, чтобы выйти на берег с противоположной стороны. Несколько сажень составляют всю каменную площадку сего острова, ровно столько, чтобы можно было на нем поместить церковь и келлии; волны били в основание настоятельского дома, и сильно завывал ветер в окна».

Речь идет об одном из древнейших монастырей Русского Севера, дошедших до наших дней, – островной Спасо-Каменной обители. Самым удивительным образом этот монастырь, предположительно основанный в XIII веке, окажется впоследствии связан с Троицкой обителью преподобного Сергия (об этом будет рассказано позже), что позволяет нам говорить о неслучайности духовных путей в русской средневековой истории, о провиденциальности и закономерности событий, о знаковом характере личностей, чья связь носит не только объективный, но и метафизический характер.

Вернувшись из той своей поездки, Андрей Николаевич напишет: «Предпринимаю описание родной нашей Фиваиды, которую только что посетил в пределах Вологодских и Белозерских. Едва ли кому она известна из людей светских, а многие однако же слышали о Фиваиде Египетской и читали в патериках Греческих о подвигах великих Отцев, просиявших в суровых пустынях… Но кто знает наш чудный мир иноческий, нимало не уступающий Восточному, который внезапно у нас самих развился в исходе XIV столетия и в продолжение двух последующих веков одушевил непроходимые дебри и лесистые болота родного Севера? На пространстве более 500 верст, от Лавры до Белоозера и далее, это была как бы одна сплошная область иноческая, усеянная скитами и пустынями отшельников, где уже мирские люди как бы вынуждены были, вслед за ними, селиться и составлять свои обитательные грады там, где прежде особились лишь одни келлии. Преподобный Сергий стоит во главе всех, на южном крае сей чудной области и посылает внутрь ее своих учеников и собеседников».

Вышедшая в 1855 году в Петербурге книга Муравьева «Русская Фиваида на Севере» стала событием примечательным. По сути, впервые представитель столичной элиты не просто совершил поездку по собственному Отечеству, припав не к европейским, как это было принято, но к российским древностям, а написал об этом книгу, произведшую на соотечественников сильнейшее впечатление.

Вопрос автора: «Кто знает наш чудный мир иноческий?» – прозвучал риторически. Выяснилось, что почти никто! И это притом что современник Андрея Николаевича известный славянофил и литератор Степан Петрович Шевырев уже посвятил своему путешествию на Север воспоминания «Места благословенные. Вакационные дни 1847 года». Может быть, причиной невнимания к «Местам благословенным» стало весьма неоднозначное отношение к самому автору со стороны столичных интеллектуалов, видевших в Шевыреве фигуру одиозную, реакционную, консервативную, чьи верноподданические реляции вызывали у столичных либералов недоумение, а порой и отвращение. Может быть и так, но это ни в коей мере не отменяло литературного дарования Степана Петровича, его проникновенного слова и любви к описываемому предмету.

Прочтем несколько выдержек из его воспоминаний: «Красота человека, даже и та, которая дается ему от природы, зависит от его образования, обычаев, воспитания, предрассудков – и потому так изменчива. Но красота мира Божия зато неизменна никогда. С Белозерского вала я любовался дивным захождением солнца, которое в полном блеске, по безоблачному небу, скатывалось в волны Болоозера…

В лодке отправились мы к монастырю. Он стоит среди волн и утвержден на сваях, как маленькая Венеция. Кельи примыкают к воде – и волна доплескивает в окна, из которых можно удить рыбу. Петр Великий посещал этот монастырь и любил его: ему, конечно, нравилась смелая мысль утвердить стены его над водами озера, которое довольно глубоко и изобильно рыбою. От монастыря идет к другому острову мост длиною с полверсты, утвержденный на сваях. Ворота монастыря стоят в воде. Вы въезжаете через них в маленькую пристань, где выходите на ступени внутренней монастырской ограды (речь идет о Воскресенском Кирилло-Новоезерском монастыре близ Белозерска – М. Г.)…

На возвратном пути в Кириллов мы вышли из тарантаса у подошвы горы Мауры, на которую надобно же непременно взойти, чтобы здесь помянуть преподобного Кирилла… Здесь открылось мне одно из тех великолепных зрелищ природы, которые хотя видишь раз, но они врезываются неизгладимыми чертами в воображение. Италия и Швейцария, Апеннины и Альпы много угощали меня своими видами; но признаюсь, есть мгновения природы в нашем разнообразном Отечестве, которые не уступят в красоте апеннинским и альпийским, хотя имеют совершенно другой характер. Кругозор обнимал бесконечное пространство во все стороны, на несколько десятков верст… Часть неба с правой стороны была одета тучей, в ней гудел отдаленный гром, и она скрывала сие огромное пространство…

Не хотелось оторваться от этого зрелища. Но колокол монастырский накануне воскресного дня призывал ко всенощной. Мы поспешно поехали в обратный путь. Миновавшая туча и заходящее солнце образовали чудную двойную радугу, которая ярко озарила все небо перед нами и сияла над монастырем, как небесные ворота…

Места прекрасные, благословенные! На всяком шагу природа дарит вам здесь свои возвышенные впечатления, освященные памятью мужей, угодивших Богу и засеявших всю эту землю семенами духовного просвещения».

Таким образом, к середине XIX века выяснилось, что русское средневековье – не просто набор мертвых фактов и имен из учебника по истории, но совершенно живое, актуальное бытование, исполненное красоты и особого мироощущения, и термин Русская Фиваида (или Северная Фиваида) как нельзя лучше отражает это.

Примечательно, что в начале ХХ века посыл Степана Петровича и Андрея Николаевича получил свое развитие. Интерес к древностям Русского Севера стал, говоря современным языком, трендом. В 1902 году граф Павел Сергеевич Шереметев, историк, художник, общественный деятель выпустил книгу «Зимняя поездка в Белозерский край», в которой тема Русской Фиваиды получила свое продолжение. Можно утверждать, что жанр путевых заметок как нельзя лучше подошел для описания загадочной местности, о которой столичный вельможа до того момента не имел ни малейшего представления. Так, перед взором странника проходят удивительные картины – заснеженное Кубенское озеро и островной Спасо-Каменный монастырь, Ферапонтово и озеро Бородавское, величественный, не уступающий по своим размерам Троице-Сергиевой лавре Кирилло-Белозерский монастырь, и нарядная Вологда.

Вполне возможно, что интерес к северной теме Павлу Сергеевичу передался от его отца Сергея Дмитриевича Шереметева – историка, коллекционера, действительного тайного советника, который в 1889 году опубликовал «Путешествие по Северу России в 1791 году» Петра Ивановича Челищева – еще одно имя, которое нельзя не упомянуть, говоря о первооткрывателях Северной Фиваиды. Питомец Пажеского корпуса, однокашник Александра Николаевича Радищева по Лейпцигскому университету, член масонской ложи «Муз» Челищев отличался нравом строгим и известной резкостью в суждениях. Его северные заметки разительно отличаются от записок С. П. Шевырева и А. Н. Муравьева.

Вот как Челищев описывает посещение Кирилло-Белозерского монастыря: «Лишь только отворили мне Предтеченскую церковь, то в оной возле дверей показался сумет снега, против царских дверей на дьяконском месте куча галочьего помета в толщину пальца в два; по среди церкви нашли мертвую галку, ибо по неимению во оной церкви в верхних окнах стекол, все кормящиеся в монастыре галки от холодной и ненастной погоды имеют убежище в сей церкви. Когда же стали служить молебен, то они, как бы помогая нам петь, приударили на своих голосах внутри ж церкви столь громко, что наших и не было слышно… В церкви же равноапостольного князя Владимира, что при Успенском соборе, по неимению ж в ней в окнах стекол, весь пол и князей Воротынских гробницы замело снегом, и вырытые из земли при копании фундамента человеческие кости в ней стоят прямо на носилках не опрятанными по христианскому обряду опять в землю. За таковое в церквях нерадение некоторые трудники ропщат на архимандрита за то, что он в починку церквей ежегодно из казны получает триста рублей, кроме подаяний от доброхотных людей; к тому же, из штатных служителей имеючи своих мастеров, не может починить уже стекол, а не только что другое или новое сделать. Архимандричьи и все монашеские кельи в великом беспорядке и нечистоте. При архимандричьих кельях садик из нескольких больших кедровых деревьев, на коих по малому числу бывает шишек».