- -
- 100%
- +
© Гурьев К.М., 2018
© ООО «Издательство «Вече», 2018
© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2018
Сайт издательства www.veche.ru
* * *Все, о чем вы прочтете в этой книге, – вымысел, и всякое возможное сходство с реальными лицами не является умышленным.
История, которую вы, кажется, намерены прочесть, произошла некоторое время назад, и я не стану уточнять, как давно это было.
События, о которых будет рассказано на этих страницах, способны взбудоражить впечатление не только юных читателей, но и людей зрелых, разумных, склонных, казалось бы, взвешивать любой свой поступок.
Это, к сожалению, не пустые опасения и предположения. Достаточно сказать, что слово «произошла», а, например, не «завершилась» я выбрал не случайно. Уже после того, как мне показалось, что все закончилось, произошло несколько событий, возможно, в продолжение того, о чем я намерен поведать.
Именно поэтому, оказавшись в положении человека, который был втянут во все, происходившее тогда, я вследствие этого оказался вынужден внимательнейшим образом вникать во все, что происходило впоследствии и могло быть хоть как-то с этим связанным. Я долгое время жил двумя жизнями, когда сутки, казалось, не имели ночи, заменяя ее простым отсутствием света на улице…
Судьба хранила меня или это было простым совпадением, но организм мой устал сопротивляться испытаниям именно в тот момент, когда все закончилось хотя бы в моем тогдашнем представлении и я получил – а, может быть, и сам себе предоставил – право отдохнуть на больничной койке несколько недель.
Именно тогда, лежа в больнице в палате на четверых, двое из которых менялись каждую неделю, принося «с воли» свежие новости, я впервые начал осознавать эту историю.
Сперва это были отдельные мысли, а попросту говоря, попытки понять, как же мне удалось выйти живым из всего произошедшего. Днями я лежал молча, блаженно улыбаясь, слушая болтовню и шутливую перебранку соседей, а ночами думал о том, что все могло быть иначе. Постепенно я пришел к предположению, что все случившееся было вполне закономерным.
К моим соседям по палате, конечно, приходили посетители, и, наверное, каждый выслушал рассказ о том, как я попал на больничную койку. Скорее всего, это были разные рассказы, потому что сам я ничего не рассказывал, а только скупо отвечал на вопросы, но почти каждую неделю кто-нибудь сердобольно советовал мне пригласить попа или предлагали поставить свечку от моего имени и с непониманием воспринимали мой отказ. После этого мне более или менее толково пытались объяснить, что все случившееся со мной завершилось моим чудесным спасением по воле Всевышнего. Однажды я не выдержал и в доступной форме пояснил, что ни в бога, ни в черта в равной степени не верю, и все, что происходит с человеком, происходит по его, человека, воле – доброй или злой.
С того момента меня уже не привлекали к разговорам, и я мог дремать целыми днями.
Видимо, к этому времени я уже пришел в себя достаточно, чтобы задуматься о целостной картине всего происшедшего, считая его полностью завершившимся, однако…
Всегда есть некое «однако»…
Впрочем, достаточно испытывать ваше терпение, пора переходить к самому повествованию, но прежде – предупреждение (назову его так).
Позднее, когда я стал собирать все, что только могло помочь восстановить произошедшее, когда смог осознать это и, по мере возможности, литературно обработать, я сделал все, чтобы скрыть любой намек на географические приметы мест, где происходило все, о чем написано ниже.
Однако, поскольку без названий обойтись невозможно, воспользуемся простым приемом: те города, в которых упоминаемые события вполне могли пройти незамеченными – что соответствует действительности, – автор будет называть их настоящими именами. Что касается мест, где разворачивались главные события, то областной центр получает в пределах нашего повествования наименование Город, а город, значение и заслуги которого остались в далеком прошлом, мы станем именовать Городок.
Начну я с рассказа о себе, поскольку именно моя биография, мой образ жизни, мои увлечения и сделали меня столь важным участником всех событий и тем элементом, без которого, возможно, так ничего бы и не случилось.
Отец мой, ушедший на фронт в июле сорок первого юношей неполных восемнадцати лет, вернулся бравым усатым военным. Мои родители встретились после долгой разлуки в конце сороковых. Отцу было уже почти тридцать, и маму мою, соседскую девчонку, которой едва исполнилось десять, когда он садился в эшелон, идущий на запад, он не сразу вспомнил. Он не раз говорил мне, что сразу же обратил на нее внимание и решил, что она станет его женой. Надо сказать, что мама моя выделялась ростом и довольно долго, лет до пятидесяти, наверное, ее звали всякий раз, когда во дворе соседнего двухэтажного дома начинали играть в волейбол.
Папа, который с фронта пришел коммунистом, направился в педагогический институт, где перед войной успел окончить первый курс, но там его тотчас «развернули» в горком партии – тогдашний центр городской власти. Из горкома он вышел уже учителем истории, которому предстояло одновременно и учить школьников, и учиться самому – на вечернем.
Мама не стала «выдумывать велосипед» и пошла точно тем же путем, правда, за неимением высшего образования поначалу ее отправили учителем начальных классов. Мама говорила, что утирать слезы первоклашкам – не ее удел, однако занималась этим долгие-долгие годы, оставив по себе светлую память в нашем городе. Чтобы закрыть тему родителей, скажу, что они погибли в авиакатастрофе, возвращаясь из отпуска в Крыму в начале девяностых…
Семьи моих бабушек-дедушек жили в этом же городе, но по какой-то непонятной мне причине общались нечасто. Никакой неприязни между ними я никогда не замечал, каждый праздник, который мы всегда проводили за одним столом, сопровождался весельем, смехом, совместным пением, но во все иные дни они почти не встречались.
О каждом из них, о дедушках и бабушках, я мог бы рассказывать бесконечно долго, но рамки повествования сдерживают меня, поэтому ограничусь лишь самой необходимой информацией. Дед мой по отцовской линии был потомственным скорняком. Слово это сегодня мало кому понятно, поэтому поясню: «скорняк» – это портной по меху.
Кстати, жили они с бабушкой в своем доме, точнее говоря, в доме, который был заложен много лет назад, но так основательно, что будет стоять еще, надеюсь, долго.
Дом этот, пропитанный своеобразным провинциальным аристократизмом, был на моей памяти всегда центром притяжения для многих людей. У нас бывало местное начальство всех степеней и рангов, элита местного искусства театра и музыки, местная богема в лицах художников и писателей. В общем, дом видел так много, что мог бы и сам писать мемуары, но сейчас о другом.
Дом этот жил какой-то своей особой жизнью, признаки которой поначалу мной не угадывались, да и потом я о них узнал только из подсказок деда и, что меня тогда весьма удивило, бабушки!
Отец мой со своим отцом, то есть моим дедом, был в каких-то сложных отношениях и, кажется, относился к нему настороженно именно в силу дедового ремесла. Фронтовик, отец, кажется, никак не понимал, как можно всю свою жизнь провести, обшивая клиентов.
К моменту, когда я оканчивал школу, и мои отношения с отцом стали портиться. Дело в том, что уже в девятом классе я знал, что продолжать обучение не хочу. Меня привлекала романтика комсомольских строек, дальних городов, куда надо ехать, чтобы проверить свой характер. Девятый класс я еще кое-как проучился, а в десятом начался полный беспорядок, когда я прогуливал уроки, скрываясь в доме деда.
Без давления, исподволь, он стал втягивать меня в свое дело, рассказывая о тайнах ремесла. Мне это не было интересно, но я сидел в его мастерской, где работала и бабушка, потому что мне невероятно нравились их рассказы. Повторись такое сейчас, я бы записывал все эти рассказы, которые были пропитаны какой-то изящной таинственностью, но в ту пору я просто слушал, раскрыв рот.
Потом пришла осень, меня призвали в армию, и жизнь моя на два года изменилась совершенно, и я изменился, наверное, еще сильнее.
Вернулся я, конечно, тоже осенью, но за эти два года во мне проснулось вполне осознанное желание учиться. Отец был этому невероятно рад и, нарушая все свои принципы, уже приготовил наш пединститут к моему появлению.
Однако это появление могло состояться не раньше, чем следующим летом, а до этого времени мне следовало чем-то заниматься. И тут произошло то, что так изменило мою жизнь.
Состоялся один из немногих разговоров отца и сына, то есть моих деда и отца, и не знаю, как именно, но дед сумел убедить, что сейчас, раз уж прошло так много времени после школы, да и армия мне школьных знаний не добавила, я должен усиленно готовиться к экзаменам. А это, уверял дед, возможно только при том условии, что я не буду проводить время на работе «от звонка до звонка».
Все закончилось тем, что дед каким-то образом оформил меня учеником портного в ателье, которое постоянно умоляло его принять какой-нибудь заказ, но работать мне предстояло, конечно, под его присмотром.
Помню, как директор ателье, к которому мне пришлось идти для разговора, на прощание сказал слова, удивившие меня:
– Повезло тебе, молодой человек! У такого мастера будешь учиться!
Для меня, конечно, дед так и оставался дедом, но работать он меня учил жестко. Сравнивая его с нашим старшиной, которого боялась вся батарея, я видел, что старшина в сравнении с дедом в отношении следования установленным порядкам – мальчик.
В общем, когда пришло время поступать в институт, я уже сделал свой выбор и поступил на заочное.
Ну, а что? Призыв в армию меня уже не пугал, а в моем возрасте сидеть на шее у родителей было просто стыдно. Работая с дедом, я зарабатывал довольно прилично, даже если равнять с доходами таксистов или рубщиков мяса, только работа моя была чистая, изящная.
Еще одна причина моего выбора вполне понятна. Среди заказчиц деда часто встречались довольно милые дамы лет тридцати-тридцати пяти, и мои романы шли один за другим легко и приятно.
Вот так я и стал, продолжая родовое ремесло, скорняком.
Рассказал я вам об этом только для того, чтобы понятнее было вам все мое дальнейшее повествование.
Несколько слов и о нем.
Многие годы я собирал все, что касается обстоятельств и деталей случившегося. В ту пору, когда происходили самые первые события, я об этом даже не догадывался. Потом, когда пошли слухи, относился к этому без особого интереса, ибо не знал, что ко мне это уже имеет самое прямое отношение.
Потом, когда события вырвались наружу и стали угрожать и мне, и тем, кто мне дорог, я постепенно старался взять их под контроль и следить за изменениями. И лишь спустя несколько лет, отыскав тех участников событий, о которых я в свое время не знал, я смог написать это повествование.
Итак, я начинаю рассказ, который будет развиваться в соответствии с хронологией событий.
Часть первая
1
Воронов проснулся от того, что солнце ярко светило ему в лицо, проникнув сквозь веки и прервав сладкий сон. Вообще-то он выспался так, как давно уже не удавалось, но ему хотелось полежать еще несколько минут, наслаждаясь не только собственной расслабленной и беззаботной неподвижностью, но и осознанием того, что никуда не надо бежать, никуда не надо спешить и никуда он не опоздает!
Чувство усталости от десятичасовой дороги исчезло за время сна. Сам полет занял часов около трех, а остальное время ушло на поиск транспорта и тряску по кочкам и колдобинам местных дорог и вообще на всякую ерунду провинциального разлива. Но сейчас, поглощая царившую тут тишину, Алексей Леонидович Воронов наслаждался и предвкушал отдых, добродушно посмеиваясь над теми чудаками, которые летят в поисках рая земного куда-нибудь на Сейшелы или в Доминикану.
Откуда там рай!
Он выглянул в окно и окинул взглядом вершины деревьев, окружавших дом. Вот он – рай! Пей ведрами!
Улыбнувшись, Воронов вернулся к спящей Ирме, которой он был обязан этим счастьем таежной безмятежности, и поцеловал ее.
Когда-то у них был роман настолько бурный, что дело шло к свадьбе. Их устраивало в сложившихся отношениях все. Они не следили друг за другом, не устраивали сцен из-за того, что «всегда у тебя работа на первом месте», заранее планировали отдых так, чтобы ни ей, ни ему не надо было что-нибудь срочно «сдвигать».
Но так случилось, что однажды все-таки пришлось «сдвигать», из-за чего они и расстались.
Они почти полгода собирались на Корсику, чтобы отдохнуть там только вдвоем. Нашли крохотный пансионат, который держала семья украинцев, обещавшая сделать их отдых «гарным, як николы», и, судя по тому, что они рассказывали и показывали на видео, все это было вполне реально.
За три недели до вылета Воронову пришлось срочно лететь в Новосибирск по делам на «пару дней». Этот срок называл заказчик, это подтверждал хозяин фирмы, в которой он тогда работал. В это верил и сам Воронов, но дела повернулись иначе, и он вернулся в Москву только за неделю до вылета с незавершенными делами.
Тут выяснилось, что Ирме тоже надо улететь «на денек», а потом, когда она там «зависла», ему снова пришлось лететь в Новосибирск. Туда Ирма и позвонила, чтобы беззаботным тоном сказать, что она летит, потому что «просто глупо разбрасываться деньгами и терять такой вариант с хорошими хозяевами». Воронов что-то промычал – или прорычал, – и Ирма улетела.
В общем, когда он вернулся, в его квартире уже не было даже запахов ее парфюма. Все выветрилось…
Возможно, она вспоминала его точно так же, как и он ее, но никто из них не беспокоил другого довольно долго.
Собственно, до того самого момента, с которого начинается рассказ.
Последняя неделя была у Воронова дерганой, будто и не было впереди отпуска.
И, удивительно, на работе не было никаких проблем, потому что он, верный уже выработанной привычке, давно работал по своему собственному графику и других заставлял работать точно так же. Он даже – не поверите! – в понедельник вышел на работу как обычно, и только удивленные взгляды сотрудников и закрытый еженедельник на рабочем столе напомнили, что он в отпуске.
Пришлось делать вид, будто забыл что-то жизненно необходимое и только потому заскочил на пару минут. И, пока двигался по коридорам и ехал в лифте, ощущал на себе насмешливые взгляды всех встреченных, включая уборщиц.
В общем, после всего пережитого у него были все основания отправиться к Шурику. В наказание он оставил машину на стоянке возле здания фирмы и пошел пешком, потратив на дорогу почти полтора часа, но результат порадовал: он совершенно успокоился, входя в бар, расположенный неподалеку от Патриарших.
Воронов пил свой «туборг» и поддерживал спортивный разговор с Шуриком. Именно так – спортивный! С самой первой встречи, когда Воронов оказался в этом баре совершенно случайно, они говорили о спорте, и на этом сдружились. Для них не важно было, о чем говорить: о футболе, хоккее, теннисе или биатлоне. Их обоих привлекало столкновение справедливости, которая иногда недостижима, и порядка, который всегда должен дойти до заранее определенного состояния. При этом Шурик больше любил футбол, где еще сохранилась возможность ничейного исхода, а Воронов наслаждался волейболом или теннисом, где любая игра должна закончиться победой.
Шурик, между прочим, почти кандидат филологических наук – у него дома уже пять лет лежали обсужденная на кафедре диссертация, стопка авторефератов и список их рассылки – крепко стоял на том, что отсутствие завершенности есть вариант перспективы, без которой человек умрет от скуки, а Воронов утверждал, что эта самая завершенность, которая Шурику так не нравится, есть фикция, ибо завтра будет новый матч, к которому тоже надо быть готовым!
Конечно, это был нескончаемый спор, продолжавшийся, во-первых, потому, что для обоих это был отдых от текучки, во-вторых, потому, что для такого отдыха лучшей компании, чем Шурик, нельзя было и придумать, а в-третьих, потому, что этот спор можно было растягивать на часы, а можно было закончить всего одной фразой и без всяких обид распрощаться.
Вот и сейчас, поняв, что он наконец-то пришел в себя, Воронов уже собирался прощаться, когда неожиданно кто-то подошел сзади и, положив руку ему на плечо, прижался тесно и, как показалось, искренне.
Он оглянулся и увидел Ирму.
Она осталась все такой же непосредственной, поэтому, не обращая внимания на Шурика, схватила Воронова под руку и потащила к тому концу стойки, где никого не было.
Наверное, к «бывшей» и через некоторое время испытываешь сложные чувства типа «и хочется, и колется», поэтому Воронов, хоть и скользнул взглядом по ее фигуре, шел следом за ней неохотно и не очень скрывал это.
В прежние времена Ирма любила диктовать свои условия в любой, самой простой ситуации и любое возражение, любой вопрос воспринимала как оскорбление, срываясь на скандал, поэтому и сейчас он хотел проверить, не предстоит ли публичное дежавю со слезами и кривыми ухмылками.
Однако сейчас она терпеливо ждала, едва заметно прикасаясь к его локтю, а потом сказала:
– Лешик, поверь, если бы у меня был еще один вариант, не важно – какой, я бы к тебе не пришла.
«Между прочим, – подумал он, – про этот бар она, конечно, знала еще с тех времен, но днем-то он тут почти никогда не бывал. Ну, во всяком случае, не в полдень понедельника».
Потом, когда они уселись, она начала говорить, и интонации у нее были новые, ранее никогда прежде им не слышанные, и манера речи была такая же новая, необычная:
– Ты ведь помнишь Алису?
Ну, еще бы, ему не помнить Алису! Она была одной из главных причин их размолвок в пору близких отношений. Эта бесформенная дама, убежденная в своем высоком интеллекте, считала, что имеет право на безошибочные выводы по любому вопросу. При этом она не оспаривала чье-нибудь мнение. Это было ниже ее достоинства. Она его просто не замечала. Она могла иногда, видимо, демонстрируя воспитание и демократизм, помолчать секунд двадцать, пока кто-то говорил, но потом внезапно начинала говорить, прерывая свое молчание, и вещала очередную истину.
На ее мнение по поводу искусства или политики Воронову было наплевать, но она любила давать оценки его поведению, моментально раскрывая глубинные истоки мужского эгоистического себялюбия, которое разрушает основы Ирминой личности.
Несколько раз Воронов пытался просто-напросто выгнать ее, несколько раз пробовал уводить Ирму из компании, где звучали эти речи, но все заканчивалось не в его пользу. В общем, он, конечно, ее помнил, о чем и сказал Ирме.
– Эта сука купила квартиру, – сказала она, и Воронов сразу оценил серьезность ситуации.
Ирма не терпела грубых слов, но сейчас она назвала бывшую подругу именно так, и ничто в ее голосе не дрогнуло. Ну, значит, в самом деле – достала!
– А деньги она взяла у тебя? – предвосхитил Воронов повествование и ошибся.
Ирма поморщилась.
– Откуда у меня такие деньги? – вздохнула и выплеснула: – Она попросила меня стать гарантом или как это называется.
– Не важно, как называется, – отмахнулся Воронов. – Что дальше?
Ирма вздохнула:
– А что дальше? Утром в субботу позвонила какая-то баба, представившаяся юристом банка, который выдал кредит, и сказала, что я должна покрыть долг в течение недели. Иначе пойдут проценты. И напомнила, что у них есть права на мою квартиру.
Ирма замолчала, плотно сжав губы, а Воронов спохватился:
– А что твоя подруга?
После паузы Ирма ответила:
– А ты не догадываешься? Моя подруга сказала, что денег у нее именно сейчас нет, потому что она потратилась на то, чтобы квартиру обставить, и вообще вся эта история измучила ее и теперь она отправляется отдыхать. Она уезжает по индивидуальному туру во Францию, но на лайнере из Греции. И я должна понимать, что все это недешево.
В прежние времена она бы сейчас тихо заплакала и отвернулась в ожидании, пока слезы прекратятся, но нынешняя Ирма продолжила:
– В общем, в субботу вечером меня стали вызывать на встречу какие-то коллекторы, потом позвонил какой-то мент типа нашего участкового, но по финансовым нарушениям, ну, и…
Ирма отвернулась, будто внимательно разглядывала посетителей бара, а Воронов молчал. Помочь деньгами он не мог, потому что больших денег у него никогда не было, а квартиру дешевле десяти-пятнадцати миллионов Алиса и покупать не стала бы.
К тому же Воронов не стал бы помогать Алисе даже в покупке мороженого, и чем сейчас помочь Ирме он не знал, как не был уверен и в том, что весь ее рассказ – правда.
– На углу возле газетного киоска стоит моя машина, помнишь ее? Выйди сейчас на улицу, встань так, чтобы видеть ее, а я выйду минут через пять. Сяду, заведу мотор, и ты увидишь, как заведет мотор мужик, сидящий в зеленом «фольксвагене», метрах в двадцати от меня. Иди, я – следом, а ты посмотри.
Через полчаса стало ясно: Ирма не врет, и за ней действительно следили. Однако теперь Воронов уже не был уверен, что следили только из зеленого «фольксвагена», и не был уверен, что те, кто преследовал Ирму, не отследили и его.
Вообще-то ему все это было ни к чему, но, если он хотел помочь Ирме… А он, кажется, уже хотел ей помочь и сказал, когда они ехали в сопровождении зеленого «фольксвагена»:
– Остановись где-нибудь, забеги в магазин за презервативами, а я посмотрю, пойдет ли кто-то за тобой.
Ирма глянула на него:
– Воронов, какой секс! Ты меня плохо слышишь?
Спорить Воронов не хотел, потому сказал коротко:
– Делай, что говорю, а о сексе даже не мечтай!
То ли Ирма стала соображать, то ли лицо его выражало тревогу, но она просто сходила и просто купила.
Едва они отъехали от магазинчика, Воронов сказал:
– А теперь давай обратно в тот бар.
Помолчав, сказал:
– Тебе бы сейчас на неделю-полторы исчезнуть из Москвы куда подальше.
Ирма к предложению отнеслась без энтузиазма, с сарказмом:
– За эту неделю у меня появятся деньги или у Алисы проснется совесть?
Воронов сказал рассудительно и загадочно:
– Деньги вряд ли, а вот о ее совести ты напрасно так плохо думаешь.
Ирма заулыбалась:
– Воронов, ты теряешь форму и становишься обыкновенным человеком?
В баре они выпили по чашке кофе, слегка расслабились, и только после этого Воронов, уже выстроивший линию действия, сказал:
– Каждый возьмет на себя часть проблемы. Я буду работать на светлое будущее твоего освобождения, а ты думай, где мы проведем эти полторы недели.
Ирма уставилась на него:
– Ты шутишь?
– Нет, – ответил Воронов. – Тебя устраивают такие условия?
Ирма ответила почти без раздумий:
– Ну… я давно обещала бабушке приехать на несколько дней. Но это далеко.
– Где твое «далеко»?
– В Сибири.
– В Сибири? – Воронов улыбнулся. – Ну что, время выполнять обещания?
Ирма улыбнулась следом за ним, но потом спросила снова обеспокоенно:
– А как мы отсюда уйдем?
Шурик мог бы выпустить их через потайной ход, который выводил вообще в другой переулок. Именно потайной, а не черный, он же служебный. Черный-служебный был известен всем, а этот, потайной, только Шурику и Воронову, но пока сообщать Ирме о потайном не хотелось, и они ушли через черный.
По дороге, пока протискивались мимо пустых коробок и ящиков, Воронов сказал:
– Нам нельзя садиться на самолет, если уж они так строго за тобой следят.
Ирма отреагировала тотчас:
– Можно на «Сапсан», а в Нижнем сядем на самолет. Не будут же они подключать ФСБ к нашим поискам.
Воронова слегка царапнуло, как сразу и без колебаний она сказала «нашим», но, по сути, Ирма была права.
«Сапсан» и самолет до Города сделали свое дело, как и положено, а вот от Города до деревни, где жила бабушка Ирмы, они добирались с большими трудностями. Оказалось, цивилизация еще не добралась до нашей глубинки.
Но все-таки они добрались, и, когда бабушка, удивленно бормоча, застелила кровать Ирме в доме, а его повела на чердак, Воронов уже хотел спать так сильно, что готов был калачиком свернуться на полу. Бабушка, однако, оказалась довольно человеколюбивой и, кинув на пол какую-то вонючую шубу, сверху бросила простынь, на нее подушку, а сбоку одеяло.
После этого, бормоча что-то себе под нос, спустилась вниз.
Оставшихся сил Воронову хватило лишь на то, чтобы раздеться, бросая одежду себе под ноги.
Он не услышал, когда и как сюда пробралась Ирма, но утром его это обрадовало.
2
Бабушка Ирмы за несколько часов много раз меняла свой тон и отношение к происходящему вообще и к Воронову в частности.