Право на Тяжесть

© Наталья Гурина, 2026

© Анна Руденко, 2026

ISBN 978-5-0070-8212-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Сухая трава и уходящая вода

Весна в тот год заплутала где-то в верховьях. Воздух стоял над болотом густой, липкий, он пах ржавым чугуном и старой водой из заброшенного колодца. На язык оседала сладковатая прель. Глубокая. Тягучая. Тоска без дна.

Кикимора стояла на пороге хибары Лобасты и смотрела, как старуха возится со своим ведром. Старухин взгляд, мутный, как болотная вода, цеплялся за спину гостьи — прямую, жёсткую, застывшую. От этой спины шёл холод. Глухой, спрессованный, идущий из самой сердцевины, где всё уже умерло.

— Касатка, — голос Лобасты проскрипел, как камыш о камень в сухой год. — Ты ж за корнем плакун-травы шла. Я отложила тебе.

Кикимора замерла. Протянула руку назад — ладонь раскрылась сама. Привычка. Старая, как её обмороженные пальцы. Брать. Держать. Тащить. Лобаста, воровато оглянувшись через плечо, вложила в эту ладонь сухой корешок, лёгкий, точно птичья косточка. Ладонь Кикиморы осталась холодной. И твёрдой.

— Только ты это… — Лобаста замялась. Пальцы её теребили край передника, скручивали ткань, сминали. Сказать надо было. Страх перед чужой, спрессованной болью оказался сильнее. — Слышала я, твой-то… скис совсем. Тепла не даёт. Болото наше мёрзнет, рыба ушла. А вода…

Она запнулась, уставилась в маслянистую гладь у свай. Наклонилась, с натужным скрежетом вытянула деревянное ведро. Дно покрывала жидкая, холодная грязь.

— Вода уходит, касатка. Прямо уходит. Я ведро опускаю — оно скребёт по дну. Раньше-то с краю черпала, а теперь до середины настила дотянуться — и то пусто. — Лобаста помолчала, подбирая слова, и добавила почти шёпотом: — Я мимо твоего омута шла. Сваи ваши видала. Они ж на пол-аршина выше торчат, чем раньше. Дом ваш скоро на сухом стоять будет.

Кикимора повернулась. В глазах её, лихорадочно блестящих, стояла злая пустота. Взгляд скользнул по ведру, по старухе, по сухим ивам с белесыми ветвями. Ветви шелестели — бумажно, предсмертно. В голове Кикиморы билась только одна точка боли. Одна. На дне омута. Чужая беда туда не вмещалась.

— У тебя свои заботы, Лобаста. — Голос глухой, как толща стоячей воды. — А у меня свои.

Сунула корень в карман передника и зашагала прочь. Шаг. Другой. Третий. Быстрее. Почти побежала. Словно убегала от старухиных слов, от тихого, всасывающего шёпота. Шёпот полз отовсюду — из-под мха, из трещин в настиле, из сухих раковин-беззубок. Шёпот уходящей воды.

Настил петлял между кочками. Кикимора шла быстро — и вдруг остановилась. Впереди, у развилки, где тропа уходила к дальним плёсам, из тумана проступили сваи её дома. Четыре дубовых столба, почерневших, покрытых слизью. Она смотрела на них — и видела то, о чём говорила старуха. Чёрная маслянистая полоса на дереве — старая отметина воды — висела над поверхностью. Сухая. Потрескавшаяся. Сваи торчали выше, чем должны были.

Кикимора моргнула. Мозг, занятый одним — он там, на дне, он умирает, — не дал знаку пробиться. Смотрела на сваи и проходила сквозь них взглядом. Повернулась. Пошла дальше. Быстрее.

Лобаста осталась на пороге.

Смотрела вслед Кикиморе, пока прямая спина не растаяла в тумане. Потом перевела взгляд на ведро. Вода внутри была мутной, с радужной плёнкой. Протухшая. Она знала, что вода протухла. Знала уже давно. Каждое утро опускала ведро в чёрную воду у свай — и каждое утро вода пахла всё слаще, всё мертвее. Но продолжала черпать. Ставила ведро на стол. Смотрела на него. Ждала.

Не могла сказать, чего именно ждёт. Может быть, что вода станет прозрачной сама собой. Может быть, что вернётся течение и унесёт муть. Может быть, что сын…

Пальцы сжали край передника. Ткань была ветхой, вытертой до дыр от многолетней привычки теребить, скручивать, сминать. Перебирала край — туда-сюда, туда-сюда, — и этот ритм успокаивал её. Ритм ожидания. Ритм существа, которое научилось превращать неподвижность в добродетель.

Вошла в хибару. Внутри пахло сушёной мятой, прелым камышом и старой водой. На столе, на чистой тряпице, лежали пучки трав — зверобой, плакун-трава, горькая полынь. Собирала их каждое лето. Раскладывала. Перебирала. Связывала в пучки. Заготовки на случай, если кто-то придёт. Если кому-то понадобится помощь. Если хоть что-то в этом мире ещё можно вылечить.

Села на лавку. Ведро стояло перед ней. Вода не шевелилась. Лобаста смотрела на неё и видела своё лицо — мутное, искажённое, плывущее.

— Река только забирает, — прошептала она сама себе. — А болото хранит.

Не знала, правда ли это. Повторяла эти слова уже сотню лет. Когда-то они приносили утешение. Теперь они звучали как приговор.

Где-то далеко, на границе слышимости, ухнул филин. Один раз. Второй. И замолк. Болото притаилось. Даже ветер перестал шевелить сухие ветви ив.

Лобаста подняла голову. Знала эту тишину. Так болото замирает перед тем, как вода уходит ещё на палец. Так оно замирает перед тем, как что-то приходит.

— Навь, — сказала она вслух. Слово упало в тишину и осталось лежать, тяжёлое, как камень.

Перекрестилась на сухую вербу за окном. Пальцы дрожали. Сплюнула в жидкую грязь у порога и прошептала в пустоту, ни к кому:

— Когда духи в разладе — вода уходит. А когда вода уходит… Навь приходит.

На дальнем плёсе, куда ещё дотягивалась тень от сухих ив, сидела выдра. Старая, с седой шерстью вокруг морды, с потрескавшимися усами. Помнила Водяного молодым. Помнила, как он выныривал из омута, хохоча, разбрызгивая вокруг тёплые капли, и как вода вокруг него кипела жизнью. Теперь вода стояла мёртвая. Выдра сидела на камне и смотрела в чёрную гладь. Ничего не ждала. Просто знала: вода уходит. Рыба ушла. Скоро уходить и ей.

Соскользнула с камня. Проплыла вдоль берега, туда, где корни старой ивы уходили в чёрную воду. Там, под корнями, было её логово. Забралась внутрь, свернулась клубком и закрыла глаза. Останется здесь, пока вода не уйдёт совсем. А потом — видно будет.

Филин на сухой иве повернул голову. Смотрел на выдру, на её мокрый след на камне, на расходящиеся круги на воде. Потом перевёл взгляд на восток, где над болотом поднимался туман — густой, белёсый, пахнущий чужим. Филин знал этот туман. Не ухал. Просто смотрел.

Туман полз медленно. Начинался там, где вода уже ушла совсем, где дно потрескалось сухой коркой, где мёртвые раковины лежали грудой, белея на сером торфе. Туман был холодным. Пах прелой листвой, старыми костями и чем-то сладким — так пахнет воздух в заброшенном погребе, когда открываешь крышку впервые за сто лет. Навь просыпалась. Она не нападала. Она просто занимала пустоту, как вода занимает яму. Закон был прост: где кончается жизнь — начинается Навь. Не добро. Не зло. Закон.

Кикимора ступила на крыльцо. Доски молчали. Они впитали столько холода, что стали глухими, как дерево, пролежавшее век на дне. Толкнула дверь. Та подалась с тихим, прилипающим звуком — будто не хотела впускать.

Внутри оказалось холоднее, чем снаружи. Такой холод приходит, когда дом перестаёт дышать. Очаг из дикого камня, сложенный когда-то их руками, стоял мёртвый. Зола слежалась в серый жирный пласт. Пахло кислым, спёртым — так пахнет вода в дупле старого дерева, если её забыть вычерпать до весны. Пахло сладковатым, тошнотворным. Застоявшейся тиной. Прелыми водорослями. Тем, что остаётся, когда вода уходит, а то, что жило в ней, начинает гнить на воздухе.

Сбросила сапоги. Мешок с травами упал у порога с глухим стуком — камнем, а не сухими листьями. Прошла в дальний угол, где в полу чернела прорубь — широкая, в сажень поперечником, прямая дорога на дно, к нему. Люк был открыт.

Опустилась на колени у кромки. Вода в проруби лежала густая, как перестоявшее тесто. Стояла — без волны, без ряби. Словно кто-то залил в люк чёрное стекло и дал ему застыть навсегда. От воды не поднималось ни пара, ни запаха. Из неё ушло всё. Тепло. Движение. Звук.

Тогда поднялась. Подошла к тяжёлому дубовому сундуку в углу. Крышка, окованная почерневшей медью, открылась с мучительным, протяжным скрипом. Внутри пахло сухой травой, старой овчиной и мышами. Перебирала вещи — грубые, домотканые, пахнущие прошлым. Пальцы, багровые и распухшие после утренней попытки, нащупали на самом дне, под слоем бересты, рубаху.

Он носил её, когда был молодым. Когда чешуя его играла на солнце тёмной медью, когда вода в омуте кипела ключом и он выныривал из проруби, хохоча, отфыркиваясь, разбрызгивая вокруг себя тёплые, живые капли. Рубаха была из грубого, мягкого льна, выбеленного до цвета топлёного молока. По подолу шла вышивка — кривые, неумелые узоры красной нитью, которую она сама выводила иглой сотню лет назад. Узоры обережные, женские. Те, что привязывают мужа к дому. К жене. К жизни.

Прижала рубаху к лицу. Пахло сыростью. Временем. Мышиным помётом. Ни капли его запаха — речной воды, нагретого камня, чешуи. Время съело его, как съедало всё остальное.

Лён царапал кожу сухой осокой, цеплялся за ссадины на плечах. Рубаха оказалась велика — он носил её на голое тело, и она болталась на его широкой груди. Кикимора утонула в ней до колен. Ткань сделала её больше, тяжелее. Словно она пыталась занять его место. Надеть его шкуру. Стать достаточно большой и твёрдой, чтобы он не смог вытолкнуть её снова.

Шаги привели обратно к проруби. И там, в глубине, дрогнуло.

Толчок. Один. Низкий, утробный. Прошёл сквозь пол, сквозь доски, сквозь колени, прижатые к холодному дереву. Так вздрагивает земля перед грозой. Так вздрагивает сердце перед последним ударом.

Сердце их дома — Источник. Первая кровь земли. Обещание, что жизнь продолжится, что мёрзлый торф оттает и выпустит первую клюкву, что самка бобра принесёт потомство, что болото останется болотом, а не станет могилой. Есть Источник — женщина зачнёт, зверь вернётся, лёд вскроется. Молчит — род гаснет, зверь уходит, вода превращается в мёртвый лёд, который не тает даже под летним солнцем.

Сейчас он вздрагивал, как загнанная лошадь перед падением. Она знала почему. Знала, кто перекрыл его своим телом, кто лежит на трещине в породе, прижимаясь к ней больной, известковой спиной, и запечатывает горячую воду в толще земли.

Кикимора откинула дубовую крышку до конца. Та ударилась о пол, и где-то под потолком осыпалась труха из тростника. Шагнула в темноту — сразу, без паузы, без внутреннего торга.

Вода сомкнулась тяжёлым, вязким одеялом. Холод обжал плечи ледяными пальцами, забрался под рубаху. Пахло тухлым яйцом, брошенным в колодец. Пахло прелой листвой — сладковато, тошнотворно. И до самого дна — едкий запах ила, который слишком долго лежал непотревоженным, копил в себе гниль и молчал.

Плыла вниз, вдоль дубовых свай. Когда-то они играли здесь в догонялки, и сваи сияли золотом и смолой, тёплые на ощупь, живые. Сейчас дерево стало мягким, губчатым, покрытым склизким налётом. Под пальцами шевелилась чужая слизь. Ракушки-беззубки, прилепившиеся к дереву, стояли с раскрытыми створками. Пустые. Выеденные. Кто-то съел их изнутри и ушёл, оставив только известковые скорлупки, крошащиеся от прикосновения.

В центре чаши, прямо под хижиной, темнела трещина в породе — рваная рана в теле земли, откуда когда-то била горячая вода. На трещине, перекрывая её своим телом, лежал он.

Её муж. Её Водяной.

Тот, кого она помнила — мощный, обтекаемый, с широкой грудью, рассекающей речную гладь, с тёмно-медной чешуёй, — исчез. Перед ней лежало его тело. Рыхлое. Обвисшее. Чешуя стала цвета мокрой золы — серой, безжизненной. Плечи, когда-то широкие, обмякли, словно кости внутри растворились. Пальцы с перепонками и тёмными когтями прижимались к груди скрюченной судорогой вечной защиты.

Страшнее тела был налёт. Известковая корка покрывала плечи, спину, грудь — белесая, шершавая, с острыми краями. Лежала толстыми пластинами, спаивая чешую, сковывая каждое движение. Наросла за годы. За десятилетия. За век. Он сам себя замуровывал. Каждый раз, когда Кикимора приносила ему своё тепло, свою заботу, свою любовь — он брал их, а потом закрывался ещё на один слой. Его кожа выделяла эту известь, как рана выделяет гной, — барьер между собой и миром. Чтобы никто не мог прикоснуться. Чтобы никто не мог взять больше, чем он готов был отдать.

Лежал на Источнике, прижимаясь к нему больным телом, и тяжестью своей запечатал трещину. Горячая вода, которая должна была бить вверх — в омут, в болото, в мир, — застаивалась под ним. Остывала. Умирала. Он душил Источник своим телом, потому что это единственное, что у него осталось. Единственное, что он мог контролировать. И он собирался держать это. Вечно.

Кикимора смотрела на него, и внутри поднималась волна — ядовитая, зелёная. В ней смешалось всё: любовь, жалость, ярость, отчаяние, страх. И где-то на самом дне, глубоко, как затонувшее бревно, лежала брезгливость. К этой известке. К этой рыхлой чешуе. К этому запаху застоя. Ненавидела себя за эту брезгливость. И за это ненавидела его ещё сильнее.

Внутри щёлкнул древний инстинкт её рода. Хаос. Разложение. Грязь. Чистить. Сейчас же.

Подплыла ближе. Кожа её, тонкая и перламутровая там, где осталась целой, пошла тусклыми, грязно-зелёными пятнами — цветом обиды и паники. Так болотная вода цветёт ряской, когда её слишком долго не тревожат. Пальцы, всё ещё багровые, всё ещё саднящие после утренней попытки, впились в белесый налёт на его груди. Начала скрести.

Ногти, твёрдые, как речные ракушки, вгрызались в известку. Та поддавалась с отвратительным, скрежещущим звуком, крошилась, обнажая под собой тусклую, болезненную чешую. Кикимора работала с остервенением, с той слепой, яростной силой, которая приходит к утопающим за секунду до того, как лёгкие наполнятся водой. Не видела его лица. Не видела, как дрогнули веки, покрытые известкой, как сжались скрюченные пальцы. Видела только грязь, которую нужно убрать. Только болезнь, которую нужно вылечить. Только лёд, который нужно растопить любой ценой.

— Очнись. — Голос её в воде прозвучал глухим гулом. Пузыри сорвались с губ и ушли вверх, к чёрному льду, к проруби, к пустому дому. — Мы будем говорить. Сейчас. Я устала молчать. Я устала таскать всё одна. Я устала быть сильной за двоих. Очнись!

Где-то наверху, сквозь толщу чёрной воды, пробивался её собственный крик — искажённый, чужой. Водяной лежал неподвижно, но внутри него, там, где когда-то бился его собственный Ключ, что-то дрогнуло. Страх. Старый, въевшийся в чешую, в кости, в самую его суть страх.

Он чувствовал её руки на своей груди. Она скребла. Пыталась пробиться. Хотела войти. Взять. Забрать. Согреться. Использовать.

«Она как тот мальчишка». Мысль холодная, ясная, очень старая. «Она придёт, возьмёт моё тепло, а потом скажет, что от меня пахнет тиной. Они все так делают. Сначала руки. Сначала „я помогу“. Потом брезгливость. Потом плевок. Потом „твоё дело — греть, сиди и молчи“».

Сжал веки. Известь на них треснула. Руки, скрюченные столетием неподвижности, сжались в кулаки. Отдал ей всё, что мог. Остальное она возьмёт сама — через его труп. Пусть скребёт. Пусть рвёт ногти. Он — камень. А камни боли не чувствуют.

Это взорвало её.

Скребла с новой силой. Из-под ногтей текла чёрная, вонючая жижа — застоявшаяся слизь, смешанная с частицами извести. Не чувствовала, что ранит. Чувствовала только одно: он грязный, он больной, его нужно очистить. Если она его очистит, всё вернётся. Его смех. Весна. Жизнь. Если она будет достаточно сильно скрести, если она сдерет с него всю эту мёртвую корку, под ней окажется он — живой, тёплый, любящий. Должен оказаться.

Водяной молчал. Просто закрылся.

Вода вокруг него изменилась мгновенно. Никакой магии — физиология его народа, древняя, как сам мир. Последняя стена встала между ними. Как в тот раз.

Пальцы Кикиморы побелели сразу. Только что вода была просто холодной — и вдруг стала отсутствием. Кожа на подушечках, и без того содранная до мяса, лопнула, как перезрелая ягода. Холод вошёл в кости — абсолютный, звенящий. Он выключал мысли, чувства, всё. Попыталась отдёрнуть руки — и застряла. Кожа примёрзла к его известковой чешуе намертво, как язык примёрзает к железу на морозе. Рванулась — и оставила на панцире клочья собственной плоти, застывшие бурыми, стеклянистыми ошмётками.

Боль пришла с задержкой. Сначала — тишина. Звенящая, глухая. Потом — осознание того, что она сделала. А потом — боль. Такая, что перед глазами поплыли красные круги. Кикимора закричала — крик вышел пузырями, беззвучный, жалкий.

Тогда он медленно приоткрыл рот. Челюсть двигалась с трудом, ломая известковые наросты в уголках губ. Из горла вырвался низкий, утробный гул. Прошёл через воду, через её тело, через её кости.

— Уходи.

Никакой злости. Никакой ненависти. Констатация. Ты делаешь мне больно. Ты всегда делаешь мне больно. Я разучился впускать. Уходи, пока я не сделал с тобой того же, что сделали со мной.

Кикимора завыла. Вой без слов — чистая, животная мука. Упёрлась ногами в его дряблый, обвисший бок и оттолкнулась изо всех сил. Ледяная вода хлестнула по лицу, хлынула в ноздри, в уши. Метнулась вверх, цепляясь за дубовые сваи. Обмороженные пальцы скользили по склизкому дереву, оставляя чёрные и красные полосы — гниль со свай и кровь с её рук. Ногти ломались с сухим треском, который она не слышала, но чувствовала всем телом. Гребла почти вслепую, выталкивая себя из этой ледяной могилы, из дома, ставшего склепом, от существа, которое когда-то было её мужем.

Прорубь встретила её серым, мутным светом — светом пасмурного дня сквозь грязное окно. Ухватилась за край люка ободранными, белыми пальцами, подтянулась на дрожащих руках и вывалилась на доски пола. Грудь ходила ходуном. Из горла вырывался хрип — механический, утробный звук умирающего животного.

Тишина. Только капли с потолка — редкие, тяжёлые. Кап. Пауза. Кап. Пауза.

И сквозь эту тишину — другой звук. Глубже пола, глубже воды, глубже ила. Чавканье. Медленное, влажное. Так засасывает грязь, когда вода уходит из-под корней. Так пьёт пустота. Болото пило само себя — где-то внизу, куда она только что ныряла. Кикимора слышала этот звук, лёжа на полу. Слышала — но осталась лежать. Сил встать уже не было.

Тело само свернулось калачиком на холодных, пыльных досках. Лоб прижался к обмороженным пальцам — чужим, онемевшим. Веки опустились сами. На правой скуле, там, где вода хлестнула её при отторжении, кожа стянулась в тонкий, блестящий пергамент. Серебристый шрам. Он останется навсегда.

Слёз не было. Вся вода ушла туда, в чёрную прорубь. Та, что осталась внутри, — застыла. Сухая, ломкая тишина. Как осока на старом настиле.

Туман на восточной границе болота сгущался. Переваливал через сухие кочки, заползал в трещины пересохшего торфа, обволакивал мёртвые раковины. Холодный. Пахнущий чужим. Навь занимала территорию — метр за метром, палец за пальцем. Она не спешила. Ей некуда было спешить.

Старая выдра в логове под корнями ивы вздрогнула во сне. Ей приснилась рыба — жирная, серебристая, та самая, что водилась здесь в изобилии, когда Водяной ещё дышал полной грудью. Рыба уплывала вниз по течению. Выдра плыла за ней. Течение ускорялось. Она просыпалась.

Филин на сухой иве ухнул — один раз, протяжно. Звук покатился над болотом, отразился от чёрной воды, замер в тумане. Ответа не было. Болото молчало.

А на дне, в самой глубокой яме, Водяной лежал неподвижно. Вода вокруг него остыла до той температуры, когда перестаёшь чувствовать границу между телом и миром. Слушал, как наверху, на досках, затихает её дыхание. Затихает — но остаётся. Она не ушла. Была там. Наверху. В их доме.

Сжал кулаки. Известка на костяшках треснула. Не заплакал — разучился плакать сто лет назад. Но внутри, глубоко под чешуёй, под известкой, под слоем ила, что-то дёрнулось. И замерло.

Лобаста сидела в темноте. Не зажигала лучину — жгла бы зря. Просто сидела, положив руки на стол, и смотрела на ведро. Вода в нём стояла неподвижно. Мутная. Мёртвая. Поднесла ладонь к поверхности, но не коснулась. Опустила руку.

— Я ждала, — сказала она вслух. Голос звучал сухо, как трение камыша о камень. — Я ждала. Я верила. Я думала, перебесится.

Замолчала. Тишина в хибаре была густой, вязкой. Такой тишины не бывает в живом доме. Живой дом скрипит, дышит, трещит половицами. Этот дом просто ждал. Как она.

— Река течёт, — прошептала Лобаста. — А я стою.

Не вылила воду. Ещё нет. Но ведро стояло на столе, и она смотрела на него не с надеждой, а с тяжёлым, спокойным знанием. Когда-нибудь она выльет. Когда-нибудь.

За окном, на востоке, туман подбирался ближе. Но пока он был далеко. Пока у них ещё оставалось время.

Глава 2. Воск, ил и плошка

Ночь после возвращения с глубины Кикимора просидела за столом.

Хижина выстыла до звона. Очаг она растопила с опозданием — сначала просто сидела в темноте, прижав обмороженные пальцы к животу, и слушала капли с потолка. Капля. Удар. Капля. Удар. Ритм рваный, больной. У дома тоже сбилось сердце.

Подняла руки к свету лучины. Пальцы — белые, как мел, с синевой у костяшек. Подушечки содраны до мяса, из глубоких трещин сочилась сукровица, застывая на воздухе бурой стеклянистой коркой. Разглядывала их почти с любопытством — так разглядывают чужую вещь, случайно оказавшуюся в ладонях. Руки знахарки, которая хотела вылечить. Руки мясника, который резал по живому.

Где-то под полом, в чёрной глубине, дышал он. Дыхание доносилось вибрацией — едва уловимой дрожью в дубовых сваях. Дрожь проходила через доски, через босые ступни, через лопатки, прижатые к холодной стене. Толчок. Пауза. Долгий, свистящий выдох — скрип старого дерева, когда ветер раскачивает его за верхушку.

Ноги сами подняли её с лежанки. Половицы молчали — впитали столько влаги за зиму, что стали глухими, ватными. В углу, у остывшего очага, стояла кадка с водой. Зачерпнула ладонью — и замерла. Кадка оказалась почти пуста. Она забыла, когда набирала воду. Забыла, когда пила сама. На дне плескалась жалкая горстка — мутная, тёплая, с радужной плёнкой на поверхности. Поднесла ладонь к лицу. Вода пахла пустотой. Так пахнет воздух в заброшенном погребе. Так пахнет то, из чего ушло всё живое.

Рубаха, которую она надела перед первым нырком, всё ещё держалась на плечах — мокрая, холодная, прилипшая к телу. Та самая, его. С кривой вышивкой по подолу, выведенной иглой сотню лет назад. Так и не сняла её. Рубаха стала частью кожи, как шрам на скуле, как обломанные ногти. Она напоминала о нём — о том, кто когда-то сказал: «Ты пахнешь землёй. Я люблю землю».

Потребовалось усилие, чтобы подняться. На ощупь нашла трут и кресало, высекла искру. Огонь занялся с неохотой — дрова отсырели за долгую зиму, от них шёл пар, пахнущий плесенью. Когда пламя наконец лизнуло растопку, по хижине поплыл дрожащий золотистый свет.

С полки спустился глиняный горшок с остатками речной глины — жирной, вязкой, намешанной осенью на дальнем берегу, где ил был синим и пах железом. Ком вытряхнулся на столешницу. Пальцы принялись месить.

Работала молча.

Глина была холодной, неподатливой. Вдавливала в неё пальцы — те самые, с содранными подушечками, ещё утром скребущие его чешую. Холод глины встретился с холодом её ран, и на секунду она перестала различать границу между собой и тем, что мяла в руках. Глина забивалась под ногти, в трещины на коже, смешивалась с сукровицей. Боль шла тупая, почти уютная — знакомая боль работы. Это было про другое. Не про отвержение.

Когда-то, в молодости, Кикимора на дух не переносила этот запах. Запах сырой земли, речного песка, чего-то глубинного, донного. Ей казалось — он въедается навсегда, ей никогда не отмыться, не стать лёгкой и чистой, как русалки с их пенными волосами и прозрачными голосами. Завидовала им — их лёгкости, их свободе, их умению скользить по воде, оставляя лишь круги. А она всегда оставляла след. Всегда была слишком тяжёлой. Слишком земной.

А потом она встретила его.

Он пришёл к ней в первый раз с куском глины в руках. Такой же — синей, жирной, пахнущей дном. Протянул этот ком, мокрый, холодный, и сказал: «Лепи. Я хочу посмотреть, что ты умеешь». Лепила тогда плошку — кривую, толстостенную, ни на что не годную. Он взял её в руки, ещё не обожжённую, ещё мягкую, и долго разглядывал. Потом улыбнулся — той самой тяжёлой, медленной улыбкой, похожей на течение реки в половодье.