Не забывай кому обязан

Нет худа без добра, как говорится. Именно соучастие в охоте, навсегда поставило крест на более чем двухлетних притязаниях и издевательствах к нашей семье, со стороны бандита-старосты.

Старшему из моих дядей, Феде, шел уже 18-й год. Он дружил с одной из соседских девушек. И надо же было так случиться, что она приглянулась сыну нашего старосты, откормленному такому отпрыску, который был внешней копией своего отца и официальным помощником того по службе. Девушка не хотела встречаться с ним и откровенно боялась. Когда Федя сказал ему об этом, сын старосты избил его и вдобавок какой-то палкой разбил ему голову. А через день - надо было идти на «охоту». Рано утром, в субботу, Людвиг зашел на кухню, увидел лежащего Федю с перевязанной окровавленной тряпкой головой, пришел в ярость, поднял его, посадил в машину, взял с собой в качестве переводчика Пауля и они все вместе поехали к дому старосты.

Как рассказывал дядя Федя, они застали семью старосты за завтраком. Староста жил неплохо. На столе была вареная курица, сало, яйца, стоял графин вина. Староста опешил и начал приглашать к столу. Людвиг, не обращая на него внимания, сердито спросил у дяди: «Вер (кто?) - дядя показал на сына – обидчика. Людвиг вытащил из кобуры пистолет, и с силой ударил сына старосты по голове рукояткой - тот упал. Людвиг вытер рукоять об скатерть, что-то зло сказал Паулю и стремительно вышел. Пауль повернулся к остолбеневшему старосте и, громко произнес: «Офицер сказать – будешь попадать ему в глаза – он застрелять!». Пауль с дядей вышли к машине и уехали.

С того дня, старосту на нашей улице больше не видели, да и на соседних, тоже. Враг нашел врага. Людвиг отомстил ему за сорванную охоту таким образом….И дядей моих больше никто не трогал.Охотничьи «собаки» оказались ценнее предателей.

Прошло столько лет, а до сих пор не могу понять, одну казалось бы пустяковую деталь. Мы питались плохо, мелкая вареная «в мундирах», картошка, лук, кукурузные лепешки иногда и капуста квашенная, тоже иногда. Немцы за все время «квартирования», не дали нам даже куска хлеба, ну это все понятно, а вот почему они собирали пустые консервные банки в пакеты и увозили с собой – мне до сих пор непонятно. А мы так надеялись их «повыгребать», те остатки, но не довелось….

У меня было такое голодное «хобби». Уже говорил, что на печке, где мы спали, было маленькое оконце, в кирпич. Обычно оно было заткнуто подушкой. Когда немцев не было, я вынимал подушку и делал обзор их комнаты. Сверху было хорошо все видно - и лежащую на тумбочке губную гармошку Пауля. Наверное, страстное желание поиграть на ней, да хоть бы подержать в руках, сделало из меня сперва балалаечника, потом гармониста и баяниста. А тогда, я вожделенно ласкал её глазами и любовался на расстоянии. Было у них в разных местах много всевозможных консервов. Особенно в овальных банках, рыбные, судя по этикеткам, я таких никогда не видел. У них все было как-то упаковано - и печенье, и хлеб, и кофе. Постепенно я осмелел и, наклонив предварительно голову, просовывал её сквозь узкую стенку. Так было больше видно, главное ближе…Я находился в раздвоенном положении – голова в комнате немцев, а туловище – на печке. И вот в таком положении и застал меня однажды Людвиг, не знаю, то ли они раньше вернулись с работы, то ли я увлекся, но он меня поймал. Мне бы надо было опять наклонить голову и вынуть её из окошка, вместо этого я дергался как заяц в петле и плакал. Прекрасно понимая мое положение, Людвиг встал на койку и начал меня щипать, щелкать по носу, орать и т.д. Я не мог это больше терпеть и -…выдернул-таки голову из окна-капкана, сняв при этом с подбородка все то, что его покрывало и упал со страшным криком на печку. Хорошо, что бабушка была на кухне. Увидев голую кость на моем подбородке и льющуюся с него кровь, она подставила стакан, дала выпить мне то, что в него набежало, промыла все содой и подвязала. Шрам через всю бороду так и ношу до сих пор, как память о тех квартирантах и моей беспечности.

Вообще, старший из немцев, Людвиг, был все время не равнодушен ко мне, может у него были свои дети дома, но он был неравнодушен исключительно со стороны садистской. Особенно, когда был пьяный. Он, я уже говорил – и так был черт без грима, а если еще сделает «рога» из своих рыжих волос и начнет меня гонять по кухне, отсекая от входа на печку, куда я мог бы спрятаться, и попутно по-немецки орать –выдержать было невозможно. Спасало то, что кто-нибудь из его коллег заходил и пытка прекращалась. Так было довольно часто, пока чуть не закончилось трагически.

В один из субботних дней, когда немцы были на охоте, бабушка выпустила меня погулять во двор, а сама что-то делала в сарае. Часового днем не было. Автомобиль Людвига стоял у дома. Я увидел - возле машины валяется что-то желтое, с проводками. Поднял. Откуда мне было знать, что это разбитая электрическая лампочка от автомобиля. До того времени, я никаких электрических ламп не видел. Кто-то, видимо, из чужих ребят, разбил на машине Людвига обе фары, а я подобрал выпавшую лампочку и взял с собой на печку, как игрушку. До того времени ни о каких игрушках я не имел понятия….

Немцы вернулись с охоты и Людвиг, как хозяин, первым увидел, побитые фары.Он вбежал на кухню, увидел, что я играюсь лампочкой, что-то страшно заорал и сделал то, что и делали везде фашистские оккупанты в подобных случаях - вытащил пистолет и выстрелил в меня, трижды. Я с перепугу забился в угол между вытяжной трубой от печки и грубой от плиты, а он стрелял, стоя на полу.Стрелял, с каждым выстрелом забирая вправо…ко мне. Я до сих пор помню этот ужасный грохот и торчащий ствол пистолета, изрыгающий смерть. Конечно, немец достал бы меня, если бы поднялся даже на первую ступеньку по пути на печку. Но в это время стрельбу услышала бабушка; она влетела на кухню, увидела, что в меня стреляют, обхватила стрелка за ноги, кричала, просила, Людвиг свирепо её отталкивал ногой и, скорее всего, выстрелил бы и в неё, но вбежавший молодой Пауль, выбил пистолет из его руки и увел в свою комнату.

Бабушка бросилась на печку, ко мне, схватила, ощупала -целый! Больше я ничего про тот день не помню. А потом оказалось, что у меня отняло речь и слух. О врачах в то время речи не шло. Меня долгое время водили по разным «бабкам», постепенно слух восстановился, а с речью у меня проблемы были долгие годы, я сперва - сильно заикался, а позже - не мог выговорить многие слова, что всегда создавало большие проблемы. Пока найдешь нужное слово для замены – разволнуешься, сбиваешься. В общем, лучше никому такое не знать. Лет двадцать моей жизни - речь была моей основной проблемой. Многого в жизни лишил меня тогда тот фашист и только постоянными многолетними тренировками, я сумел все-таки научиться говорить нормально и даже много лет читал лекции в разных ВУЗах, о чем даже не мог мечтать в молодости.

На второй день после той стрельбы, Пауль, пришел к нам на кухню, бабушка показала, каким они меня сделали, на что он сказал - Мол, Людвиг думал, что это он побил фары и поэтому начал стрелять. Что нам было до его оправданий! Он свое все показал в натуре.

...Пережив три года оккупации вместе с бабой Маней, я продолжал жить при ней и дальше.Уже и мама вернулась домой, устроилась на работу в аппарат райисполкома, а я с ней так по-настоящему и не был. От нашего дома до места работы мамы было около 4 километров. Никаких автобусов, такси и тому подобного люди не знали, везде-пешком. Мама выходила на работу в пять часов утра и приходила поздно ночью, когда я уже спал...

Тот один выходной день, который выпадал на её долю, до меня не доходил. Ей надо было в этот день успеть сделать множество работ- постираться, помыться, погладиться ,убраться, принять и посетить гостей и еще много сделать обычного, текущего и необходимого.

Когда вернулся с фронта мой отец, он тоже пошел на работу в одну из районных служб на другой части села и они уже вместе- рано уходили и поздно приходили, то есть я их уже обоих не видел...

До семи лет, я жил при бабушке. Все, что я приобрел по жизни за это время -было от неё: я научился ходить,говорить, читать еще до школы,играть на балалайке, научился элементарным правилам поведения, как член семьи.

Все это ненавязчиво, так будто попутно вростало в меня. Я никогда не играл на балалайке, к примеру, до обеда по воскресениям, потому что, по уверениям бабушки- «пока в церкви правыться -ныззя грать, ни на чом. Цэ велыкый Грих(Грех)».

Она научила меня разным молитвам и стихам, которые помнила с детства. К ней был бы применим любой положительный эпитет или характеристика – умная, умелая,порядочная, понимающая и всепрощающая, верная и аккуратная, добродушная и независтливая, готовая отдать все,что имела тому, кто больше в этом нуждался. Никто в доме никогда не произносил любого бранного слова. Это тоже почиталось за семейный ГРЕХ. Это не запрещалось, просто не культивировалось....

Баба Маня для меня была и осталась олицетворением настоящей русской матери православной семьи.

Жалко - не дожила она до пропаганды нынешних однополых браков. Было бы очень интересно послушать её комментарий по этому вопросу.

Вот потому, уважаемый Читатель, я её поставил в этой книге на первое место. Семь лет я прожил на русской печке в доме бабушки, еще семь лет и тоже на русской печке, прожил в другом доме куда мы позже переселились....

А в 14 лет- я пошел на работу, а потом-вообще покинул родные места, а баба Маня уже занималась внуками по линии её младшего сына. Но это уже было не то. Времена пришли другие, да и люди тоже...

А для меня все сказанное, было только началом. Её Величество -Судьба -сделала первый шаг мне навстречу, как бы проверяя-стоит ли мною заниматься дальше.

Недавно, я оглянулся назад, мысленно полистал написанные мною многие тысячи страниц, где показаны не только многие действия из нашего далекого и недавнего прошлого, но и отмечены моменты жизни сотен людей, и своих, родных-близких, и просто чужих, попавших в орбиту того или иного описываемого события или действия. И –почувствовал подспудное угрызение совести, так как за столько лет, так и не поблагодарил памятью близких мне людей, которые в разные годы помогли мне (и не только мне), чем-то и в чем-то. Скорее всего, потому, что они шли своей дорогой и наши пересечения по жизни для меня были разовыми, но запоминающимися, а для них это была обычная текущая жизнь. Речь пойдет, как уже было сказано, об Учителях Учителей, с которыми меня свела судьба вне всякого плана и, конечно же, -вне образовательной программы. Это были Учители-ЛЮДИ и потому я и пишу о них, через многие десятки лет.

А вообще дальнейшее повествование о людях в этой книге, мы будем вести не с учетом какой-то очередности или важности событий, а будем двигаться вперед, по мере моего становления, взросления и совершенствования...

ГРИГОРИЙ МАРКОВИЧ

Летом сорок шестого года, прошлого века, мама подарила мне ко дню рождения новую рубашку. До этого времени, все мои рубашки изготавливались из чего-то уже бывшего в употреблении, из старых маминых платьев и таких же рубашек дяди Миши, маминого младшего брата, или еще каких-нибудь обрезков и остатков, а вот на шесть лет, мне купили рубашку, абсолютно новую, красивую, шелковую и ярко зеленого цвета. Как раз было воскресение, когда я первый раз её одел и вышел на улицу. Дело было днем, никого из соседских ребят на улице не было, младшие находились по домам, а кто постарше, еще с обеда, пошли на стадион. Стадионом то место никто и никогда не называл, просто это была большая площадка возле украинской школы. Правда, с обеих её сторон стояли футбольные ворота , а голое, вытоптанное, футбольное поле, было размечено известковым раствором. Всем живущим в округе пацанам, было известно, что в это воскресение на «пляцу» (плацу) , как мы тогда называли это место, состоится футбольный матч между командами Слободзейской войсковой части, которая находилась от нас через один квартал и какой-то командой из Тирасполя. Стадиона, как такового, в то время в Слободзее, ни на русской, ни на молдавской её части –не было, поэтому матч проводился на нашем «пляцу» . Наша улица, поднимаясь к западу, как раз упиралась в ту площадку. От нашего дома, до футбольного поля, было метров 400. Туда я и отправился смотреть взрослый футбол.

Недалеко от восточных футбольных ворот, выходящих к концу нашей улицы, как бы поперек её , стоял «БУМ» -спортивное Бревно, длинное такое деревянное сооружение, отполированное до блеска босыми ногами детей и небольшой лесенкой для выхода на него. Не знаю, что меня на это подвигло, скорее всего – малый рост, а с бревна было лучше видно играющие команды, потому я - вышел по лесенке на то бревно, сел на него, естественно –лицом в сторону поля.

Законы подлости никто не отменял, –только я уселся и стал смотреть, тут же, при атаке на ближние ворота, кто-то из нападавших с западной стороны, нанес сильнейший удар в сторону ворот, но мяч у него срезался с ноги и попал в то самое «Бревно». Не прямо в меня, а -в бревно, но от такого удара, бревно, понятное дело- содрогнулось, а я с этого округлого и скользкого «сидения», мгновенно упал, на вытоптанную вокруг бревна, площадку, лицом вниз.

Я и сегодня помню и ощущаю то падение. Ко мне подбежали несколько футболистов, поставили на ноги, а я, с окровавленным носом и разбитыми губами, в залитой кровью новой рубашке, бросился с ревом бежать домой, вниз по улице. Улица наша, особенно в верхней её части, была довольно широкой. Я бежал по проезжей части, тряся руками на уровне плеч, практически с закрытыми глазами и громко ревел. На улице никого не было, Так случилось, что где-то посредине пути, от площади до дома, у колодца, стоящего посредине улицы, возле колхозного двора, мне навстречу - шел Григорий Маркович Сорочинский, в то время –директор «украинской» школы. Увидев, скорее услышав детский рёв, он остановил меня, поднял на руки, обтер мне носовым платком лицо, успокоил, спросил, где я живу и отнес домой. Дома была только моя бабушка. Отец, недавно вернувшийся домой, после шести лет фронтового отсутствия и мама, с утра поехали в город. Бабушка обмыла мне лицо соленой водой, переодела. Григорий Маркович помогал ей и все старался меня успокоить. Спросил у бабушки- где мои родители, та ответила и он ушел. На другой день он снова пришел к нам, вечером, уже папа с мамой были дома. Посмотрел, на мое лицо, сказал, что все будет в порядке, а потом спросил у мамы: «А что у него с руками? Они так разодраны на запястьях.» Мама сказала – «Мы, когда были в эвакуации в сорок четвертом, он подхватил чесотку у цыганских пацанов, их семья жила рядом и с тех пор, у него периодически появляется сыпь на руках, не дает спать, а сонный- он постоянно раздирает засохшую кожу. Не знаем уже , что и делать!».

Еще через день, Григорий Маркович снова появился у нас вечером, но не один. Он, оказывается, поехал на велосипеде в больницу, нашел там доктора, понимающего что-то в дерматологии, объяснил ему ситуацию и уговорил навестить меня после работы. Причем –доктор ехал на велосипеде, а директор школы -практически полубежал рядом с ним, к нам домой, а потом обратно, к дому, где жил доктор, чтобы забрать велосипед.

Доктор обработал мне руки, оставил какие-то мази и через неделю, я забыл о той чесотке. Еще через несколько дней, Григорий Маркович, снова посетил нас, осмотрел мои руки, остался доволен. Я , перед его приходом, читал старый, еще довоенный календарь, он увидел это, удивился, что я уже умею читать. Попросил прочитать несколько строк из того календаря, так как больше никаких печатных изданий в доме не было. Увидев на кровати балалайку –спросил, кто на ней играет. Бабушка показала на меня –«Вин одын у нас музыкант». «А кто тебе настраивает балалайку?»-спросил гость. «Я сам - ответил я. «А как –по слуху?»-уточнил он. Я сказал, что настраиваю, используя мелодию песни –Ой пид вышынкою- и продемонстрировал, как это я делаю. Он попросил сыграть мне что-нибудь. Сыграл ему несколько простых украинских песен. Потом ещё спросил, сколько мне лет, поблагодарил и ушел. Это было мое первое знакомство с директором школы и просто человеком. Ни мы ему , ни он нам до этого, знакомы не были. В начале следующего, сорок седьмого года, по нашей улице, ходили представители украинской школы, переписывали детей, кому, к началу учебного года исполнится семь лет и кто придет в этом году в первый класс.

Вся юго-западная часть Слободзеи, включая нашу и соседние , с обеих сторон, улицы, были «приписаны» к украинской школе, поэтому при том, подворном обходе, в эту школу, был записан и я. Григорий Маркович, снова пришел к нам домой, уже, как директор школы и просто сказал маме – не надо вашего сына отдавать в нашу школу. Он хорошо говорит и уже читает по-русски, в отличие от других ребят с вашей улицы. Да и потом, школа у нас –всего четырехклассная, все равно придется идти в пятый класс, во вторую, русскую школу, зачем делать дополнительные проблемы для него. Если хотите –я поговорю с директором той школы и его примут туда, с первого класса. Понятно, что во вторую школу далеко ходить маленькому мальчику, но дело того стоит.

Он действительно попросил директора второй школы; и меня, в виде исключения, единственного из этой части села, приняли в первый класс русской школы №2. На сколько мне известно, по крайней мере, в период моей учебы, больше из этой части села, никто в ту школу –не ходил. Ходили, но уже после окончания четырех классов, до пятидесятых годов и после 7-8-9-х, уже в более поздние годы.

Я до сих пор благодарен Григорию Марковичу, за то, что он помог мне не пойти в «его» школу. Украинская школа, кстати, единственная в Слободзее , да , наверное, и во всем районе в то время, имела уникальную историю. До советской власти – это была ЦПШ, понятно, что не партийная, а обыкновенная церковно-приходская двухклассная школа на украинском языке, где долгие годы хозяйничал батюшка –Савва Герасимович. Школа размещалась в двух домах- в одном жил батюшка, он же учитель в единственном числе, с семьей, во втором доме собственно и была школа. Батюшка был очень крутого нрава и мог не только отпустить ученикам затрещину своей тяжелой рукой, или поправить неправильный ответ ученика или ученицы с помощью метровой буковой линейки толщиной в палец, которая всегда была у него в руках во время занятий, но мог для особо хулиганствующих, слишком умных по его мнению или «показушно-атеистичных» ребят, применить и высшую меру школьного наказания – закрыть в погребе, где и крысы водятся…. Не зря моя бабушка, окончившая те два класса в начале прошлого века, помнила стишки и грамматические правила от батюшки, до конца своей жизни….Не только те правила, но и Линейка в руках батюшки, запомнились надолго, всем его бывшим ученикам….

С приходом советской власти, школу сделали четырех классной, на украинском языке, так как эту часть села населяли в основном украинцы, но сама программа школы отличалась уникальной бестолковостью и ненужностью. Четыре класса и…на четырех Языках!!! Обучение – на украинском, русский язык –отдельным предметом, как общегосударственный, молдавский язык, как республиканский и..немецкий , как иностранный. И это для сельских детей 7-11 лет! В итоге после окончания этой школы, дети не знали ни одного языка по-настоящему, даже родного, украинского. Они были не виноваты, преподаватели- тоже; виноваты были те, кто придумал такую систему обучения для этой школы…Мало того, эта четырехлетняя пытка «образованием» отбивала отбивала охоту у выпускников школы, учиться дальше. Ни один из моих сверстников , с разбросом 5-6 лет- старше- моложе, не продолжили учебу дальше. «Росток» естественного желания подростка учиться, был «прищиплен» еще в тех четырех классах. Не знаю, что было бы дальше с этой школой, но ей, именно в то, послевоенное, тяжелейшее для всей страны и для нас, детей Войны, время, здорово повезло на директора, да и на всю семью Сорочинских, прибывшей из соседней Украины.

Григорий Маркович был назначен директором, жена его -Елизавета Арсентьевна -была главной «ударно-образовательной» силой – вела основной (украинский) и дополнительный (русский) языки. Её младший брат, Иван Арсентьевич, был физруком и читал географию в русской школе (2-й). Он читал этот предмет позже и в нашем классе, наверное, благодаря и ему, я влюбился в Географию, навсегда. Он был высоким , подтянутым, очень грамотным и порядочным человеком, вдобавок еще был и вратарем футбольной сборной команды Слободзеи. Жили они в доме при школе. Семья была замечательная по всем жизненным параметрам.

Я учился в русской школе, но все свободное время –проводил с ребятами нашей улицы- на том, пришкольном плацу. Можно сказать, что первичное образование я получил в русской школе, а вырос, физически, - при школе украинской и за это ей великое спасибо. Надо признать, что в конце сороковых годов, ни в одной школе, подчеркиваю -ни в одной школе, не то что Слободзеи, но и всего района, не было сделано столько всего для отдыха и физического развития подрастающего поколения, как при Украинской школе, в период руководства ею Григорием Марковичем. И это – в тяжелейшие годы, после страшного голода- 1946-47 годов!.

Стадион при школе тогда не был огорожен –просто большая вытоптанная площадка, с песчаной почвой, быстро просыхающей после дождя, что в нашем черноземно-грязевом секторе села, делало её еще более привлекательной. Прямо вдоль проезжей части улицы, на которой стояли два школьных здания, был расположен по порядку, целый каскад спортивных сооружений: первой стояла большая бревенчатая рама, высотой метров 6-7 , на ней, через определенные промежутки –смонтированы – почти во всю высоту – Спортивный шест из ствола молодой акации, рядом- толстый спортивный канат, чуть дальше - веревочная тоже, спортивная, лестница. Завершала этот каскад- пара спортивных колец. В нескольких метрах от этой махины – На двух глубоко вкопанных в землю акациевых столбах, были устроены качели, из двух, метра по 4-е, акациевых жердей, соединенных внизу доской –скамейкой, а вверху – вмонтированных в бревно-барабан, одетое на металлический стержень, входящий своими концами в отверстия на стойках. Эти качели, оказались самым недолговечным сооружением на данной площадке, и мне довелось быть тому свидетелем.