Колыбель для невидимки

Глава1

Анна стояла перед домом и чувствовала, как прошлое дышит ей в затылок. Двухэтажный, с облупившейся охристой краской и тёмной черепичной крышей, он нависал над ней, словно немой укор. Окна — тёмные, глубоко посаженные — смотрели на неё с тем выражением, которое она слишком хорошо знала: «Ты опять всё делаешь неправильно». Матвей сжал её ладонь. Его пальцы были тёплыми и немного липкими — в машине он ел печенье. Анна опустила взгляд на сына. Тот, приоткрыв рот, разглядывал дом с тем сосредоточенным любопытством, которое бывает только у трёхлетних детей. — Ну вот, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Наш новый дом. Матвей ничего не ответил. Анна снова подняла глаза на фасад. Четырнадцать лет. Четырнадцать лет она не была здесь. С тех пор как уехала в город, поступила в институт, вычеркнула из жизни этот адрес и всё, что с ним связано. Она думала — навсегда. Но мама умерла. А дом остался. «Это наследство от мамы. Я не хотела его. Но теперь это мой шанс начать всё сначала. Я не стану такой, как она. Я буду другой матерью», — мысль прозвучала в голове как заклинание. Анна повторяла его себе каждое утро последние полгода — с тех пор, как получила свидетельство о наследстве и поняла, что им с Матвеем больше некуда идти. Квартира в городе стоила слишком дорого. Алиментов от бывшего мужа не было уже восемь месяцев. А тут — целый дом. Пусть старый, пусть в глуши, но дом. Бесплатный. — Би‑би там, — сказал Матвей. Анна вздрогнула. — Что? Она посмотрела на сына. Тот поднял пухлый пальчик и указал на окно второго этажа — крайнее слева, то самое, где когда‑то была комната Елены. — Би‑би, — повторил Матвей с интонацией, не допускающей возражений. Анна улыбнулась. Улыбка вышла натянутой. — Нет там никакого би‑би, солнышко. Там просто темно. Она хотела добавить что‑то ещё, но слова застряли в горле. Потому что Матвей не знал этого слова. Она никогда не называла при нём машину «би‑би». Дома они говорили «машина». В садике, до того как денег перестало хватать, говорили «автомобиль». Откуда он взял «би‑би»? Матвей опустил руку и снова уставился на дом. Анна почувствовала, как где‑то глубоко, под диафрагмой, зарождается холодный комок. Она прогнала его усилием воли. «Это просто ребёнок. Дети придумывают слова. Это ничего не значит». Из‑за поворота показался автомобиль риелтора — серебристый седан, слишком чистый для здешних просёлочных дорог. Виктор Сергеевич, мужчина лет пятидесяти с ухоженной бородкой и въедливым взглядом, припарковался у покосившегося забора и вышел, отряхивая невидимую пыль с рукавов. — Анна Дмитриевна, добрый день! — он широко улыбнулся. — Добрались? Дорога, конечно, та ещё… — Добрались, — кивнула Анна. — Спасибо, что согласились встретиться в субботу. — Для вас — с удовольствием, — риелтор достал ключи. — Ну что, пойдёмте? Дом, конечно, требует руки, но для тех, кто не боится труда, это настоящая жемчужина. Дореволюционная постройка, между прочим. Сохранилась оригинальная лепнина… Он говорил что‑то ещё, но Анна не слушала. Она смотрела, как ключ поворачивается в замочной скважине — старый, массивный ключ с бороздками по бокам. Точно такой же висел на связке у матери. Анна помнила, как в детстве этот ключ казался ей волшебным — он открывал дверь в дом, где всегда пахло лавандой и где мама ждала её из школы. Пахло лавандой.Мама ждала.И смотрела тем самым взглядом. Дверь со скрипом отворилась. Запах ударил в нос мгновенно — сладковатый, травянистый, удушающий. Лаванда. Анна замерла на пороге. Прошло полгода. Дом стоял закрытым. Откуда? — Запах затхлости, — прокомментировал Виктор Сергеевич. — Старые дома все грешат вентиляцией. Проветрите пару дней, и пройдёт. Анна не стала спорить. Она сделала шаг внутрь. Прихожая была просторной, с высоким потолком и старой деревянной лестницей, уходящей на второй этаж. Ступени жалобно скрипнули, когда Матвей наступил на нижнюю. Справа темнела арка в гостиную, слева — дверь на кухню. И везде — пыль, паутина, запустение. Но не это заставило Анну замереть. На стене, прямо напротив входа, висел портрет. Женщина в тёмно‑синем платье с высоким воротником. Строгие черты лица, тёмные волосы, убранные в пучок. И глаза — тёмные, глубокие, смотрящие прямо на вошедшего. Вера Николаевна. Её бабушка. Мать Елены. Анна никогда не видела её живой. Только на фотографиях. И вот теперь — портрет, написанный маслом, в тяжёлой золочёной раме. Краски потемнели от времени, но взгляд остался прежним — пронзительным, оценивающим. — Это бабушка? — спросила Анна тихо. Риелтор проследил за её взглядом. — Полагаю, да. Предыдущая владелица… ваша матушка… не разрешала его снимать. Дом продаётся с обстановкой, так что портрет — часть интерьера. Если захотите убрать, это ваше право. «Не разрешала снимать», — Анна вспомнила. Однажды, когда ей было лет двенадцать, она спросила у матери: «Почему у нас висит портрет бабушки, а у других нет?» Елена тогда поджала губы и ответила странно: «Потому что она должна видеть». Видеть что? — Мама, — позвал Матвей. Он стоял у подножия лестницы и смотрел наверх. — Что? — Там би‑би. Анна подошла к сыну и взяла его за руку. — Солнышко, там никого нет. Пойдём, посмотрим кухню. Она повела его к левой двери, стараясь не оглядываться на портрет. Но спиной она чувствовала взгляд Веры Николаевны — тот самый, что преследовал её мать, а теперь, кажется, начинал следить и за ней. Кухня оказалась просторной, с большой печью и окном в сад. Мебель старая, добротная: дубовый стол, буфет с резными дверцами, полки с банками, содержимое которых давно превратилось в пыль. На подоконнике стоял горшок с высохшей геранью. — Плита газовая, баллон в подполе, — комментировал Виктор Сергеевич. — Вода из скважины, насос новый, поставили два года назад. Отопление печное, но можно провести электрическое. Анна открыла кран. Вода потекла ржавая, но быстро очистилась. Она набрала в ладони и плеснула в лицо. Холодная, чистая. — Вы говорили, что дом принадлежал вашей семье? — риелтор заглянул в блокнот. — Ваша матушка была единственной наследницей? — Да, — Анна вытерла лицо рукавом. — Бабушка умерла, когда маме было пять лет. Маму удочерила другая семья. А дом… он просто стоял. Мама вернулась сюда, когда выросла. — Странно, что вы не знали о бабушке, — заметил Виктор Сергеевич. — Елена Николаевна никогда не рассказывала? Анна покачала головой. — Она не любила говорить о прошлом. Это было не совсем правдой. Мать вообще не любила говорить с Анной — только оценивать, критиковать, поправлять: «Ты не так сидишь», «Ты не так ешь», «Ты не так дышишь». Разговоры о бабушке были табу. Однажды, когда Анна спросила, почему у них нет бабушки, как у других детей, Елена побледнела и вышла из комнаты. А ночью Анна слышала, как она плачет в своей спальне. Больше Анна не спрашивала. — Я слышал, что Вера Николаевна была женщиной… с причудами, — осторожно произнёс риелтор. — Местные старожилы помнят, что она редко выходила из дома и не пускала к себе никого. Даже участкового не открывала. — Откуда вы знаете? — Я готовился к сделке, — Виктор Сергеевич улыбнулся. — Люблю знать историю объектов. Вдруг покупатели спросят. Анна хотела спросить ещё что‑то, но с улицы донёсся голос Матвея. Она выглянула в окно: сын стоял посреди заросшего двора и смотрел на чердачное окошко. — Би‑би! — звал он. — Выходи! В проёме чердака что‑то мелькнуло. Анна зажмурилась, открыла глаза — ничего. Только пыльная занавеска колышется от сквозняка. «Сквозняка. Это просто сквозняк», — она вышла во двор, подхватила Матвея на руки. — Пойдём в дом, солнышко. Холодно. — Там би‑би, — сказал Матвей, тыкая пальцем в чердак. — Нет там никого. — Есть. Он говорит, что ты плохая. Анна замерла. — Что? — Би‑би говорит, ты плохая мама, — повторил Матвей спокойно, будто речь шла о погоде. Анна прижала сына к себе. Сердце колотилось где‑то в горле. — Кто тебе это сказал? — повторила она, стараясь говорить спокойно, но голос всё равно дрогнул. — Би‑би, — терпеливо объяснил Матвей, как будто объяснял очевидное. — Он там, на чердаке. Говорит, что ты плохая мама и что мы должны уехать. А если не уедем, он придёт к нам ночью. У Анны по спине пробежал ледяной озноб. Она крепче сжала плечи сына, пытаясь унять дрожь. — Послушай меня внимательно, — она опустилась на корточки, чтобы смотреть Матвею в глаза. — Нет никакого би‑би. Это просто ветер, старые доски скрипят, дом старый, вот и кажется всякое. Поняла? Матвей серьёзно кивнул, но в его взгляде читалось сомнение. — Ладно, — тихо сказал он. — Но если он придёт, я тебя разбужу. Анна заставила себя улыбнуться. — Конечно, разбудишь. А теперь пойдём укладывать тебя спать. Она взяла Матвея за руку и повела обратно в дом. В прихожей она на мгновение остановилась, бросив взгляд на портрет Веры Николаевны. В полумраке глаза бабушки словно сверкнули — или это просто отблеск уличного фонаря через окно? Анна тряхнула головой и поспешила наверх, в детскую. Уложив Матвея, она подоткнула одеяло, поцеловала его в лоб и подождала, пока дыхание сына станет ровным и глубоким. Только тогда она вышла из комнаты и спустилась вниз. В гостиной было темно. Анна щёлкнула выключателем — лампочка мигнула и загорелась тусклым светом. Она подошла к портрету. Теперь, при более внимательном рассмотрении, она заметила детали, которых не видела раньше: едва заметную морщинку у уголка губ, странный изгиб бровей. Лицо Веры Николаевны казалось одновременно строгим и… печальным? Анна отступила на шаг. «Это просто картина. Просто краски на холсте. Бабушка умерла задолго до моего рождения. Она не может мне навредить». Но в глубине души шевельнулось что‑то тревожное. Воспоминания детства всплывали одно за другим: странные шёпоты за стеной, тени в углах комнат, ощущение, будто кто‑то следит за тобой. Мама всегда говорила, что это воображение разыгралось. Но что, если нет? За спиной раздался скрип половицы. Анна резко обернулась. Пусто. Только тени пляшут на стенах от качающейся лампы. Она подошла к окну и выглянула во двор. Заросший сад, покосившийся забор, старый сарай в глубине участка. Всё выглядело так, как и должно выглядеть в заброшенном доме. Но что‑то было не так. Что‑то неуловимое, будто воздух стал гуще, тяжелее. Внезапно в подвале снова лязгнула цепь — на этот раз громче, отчётливее. Анна замерла, вцепившись в подоконник. Звук повторился, теперь уже ближе, будто кто‑то тащил цепь по полу прямо к двери. Сердце застучало чаще. Анна медленно повернулась к двери в подпол. Задвижка чуть подрагивала, словно кто‑то пытался её сдвинуть изнутри. — Прекрати, — прошептала она. — Это не смешно. Ответа не последовало, но лязг прекратился. Вместо него послышался тихий, едва уловимый звук — будто кто‑то провёл ногтями по дереву. Анна сделала шаг назад, потом ещё один. Паника подступала к горлу, но она заставила себя собраться. «Нужно проверить. Нужно убедиться, что там никого нет. Это просто старый дом, старые механизмы, ничего больше». Схватив настольную лампу со стола, она направилась к двери в подвал. Рука дрожала, когда она потянулась к задвижке. Глубоко вдохнув, Анна отодвинула засов и резко распахнула дверь. Из темноты пахнуло холодом и лавандой — ещё сильнее, чем раньше. Лампочка в лампе мигнула и погасла. Анна отпрянула, но что‑то скользкое и холодное коснулось её лодыжки. Она вскрикнула и отпрыгнула назад, споткнулась о ковёр и упала. В тот же миг наверху снова заплакал Матвей. Не раздумывая больше, Анна вскочила на ноги, захлопнула дверь в подвал и бросилась наверх. В детской Матвей сидел в кроватке, глаза широко раскрыты, по щекам текли слёзы. — Мама! — он протянул к ней руки. — Там би‑би! Он стучал в дверь! Анна схватила сына на руки, прижала к себе. — Всё хорошо, — шептала она. — Я здесь. Я с тобой. Никто тебя не обидит. Она покачивала Матвея, гладила по голове, но сама не отрывала взгляда от двери. Где‑то внизу снова лязгнула цепь. И на этот раз звук был совсем близко — будто уже на лестнице.