- -
- 100%
- +
И вот в этот самый момент я внезапно поймал себя на пугающей мысли: а ведь я не так уж сильно и удивлюсь, если вдруг у него из рук действительно вырвется огненный шар. Все эти безумные обстоятельства, всё то, что произошло со мной за последние несколько часов, обрушившийся мир, эти твари... Всё это говорило в пользу какого-то жуткого мистицизма и абсолютной нереальности происходящего.
Но нет. Бетон под руками был шершавым, кровь тварей — липкой, а запах гари — удушливым. Всё реально. И от осознания этой реальности становилось еще паршивее.
— Дай меч, — тихо, ледяным шепотом потребовал я от этого странного гибрида реконструктора и толкиниста.
— Не дам! — упрямо мотнул головой он, прижимая к груди клинок.
Я шагнул к нему вплотную и навис сверху.
— Тогда иди, встань у окна. Если кто появится — руби головы. Этим оркам. Но не вздумай кричать. Старайся делать это тихо, чтобы не привлекать других... Иначе мы сдадим Цитадель Светлых сил. Понял меня? — произнес я, глядя ему прямо в глаза.
Парень перестал пыжиться. Он медленно моргнул и выпучил на меня глаза, явно пораженный тем, что я заговорил с ним на его языке.
— С виду вроде нормальный мужик, а говоришь, как дешевый киношник, как... — пробормотал парень с мечом, недоверчиво косясь на меня.
Он не высказал свою мысль до конца, но по его обиженному лицу я всё понял. Оказывается, говорить пафосными фразами и играть в ролевую игру в этом подъезде имеет право только он один. А все остальные взрослые мужики, если вдруг начинают ему подыгрывать, автоматически становятся в его глазах придурками в не меньшей степени, чем мы сейчас считаем таковым его самого.
— Бах! Бах!
Неожиданный, резкий грохот выстрелов ударил по барабанным перепонкам. Стреляли совсем рядом, прямо над нами, с площадки третьего этажа.
Я тут же взметнулся вверх по ступеням, перепрыгивая через две, держа Калашников наготове. В нос ударил резкий, кислый запах сгоревшего пороха.
Дверь одной из квартир распахнулась настежь, ударившись ручкой о стену, и на лестничную площадку, шатаясь, вышел человек.
Этот мужик совершенно не был похож на тех измененных нелюдей, с которыми нам уже пришлось сражаться внизу. Но в этот момент он и мало напоминал живого, мыслящего человека. Совершенно пустые, остекленевшие глаза, судорожно сжатый пистолет Макарова в дрожащей руке, неестественно нахмуренные, словно сведенные судорогой, брови...
И тут, прямо на моих глазах, он начал медленно, неотвратимо заносить ствол пистолета к собственному виску.
Время будто сжалось. Я сделал несколько стремительных шагов вперед и с размаху, жестко ударил прикладом автомата прямо в плечо мужика.
— Бах!
Прозвучал третий выстрел. Оглушительный хлопок в тесном пространстве площадки. Но пуля ушла мимо, выбив фонтанчик бетонного крошева из потолка.
Мужик охнул, выронил оружие и вдруг страшно, навзрыд залился слезами. У него подкосились ноги, и он кулём оплыл по грязной стенке, закрывая лицо дрожащими ладонями.
— Лейтенант, контроль! — рявкнул я, не оборачиваясь, лишь указывая стволом автомата на рыдающего мужика.
Сам же быстро нагнулся, подобрал с бетона его табельный пистолет, привычным движением отщелкнул магазин, проверил наличие патронов и дослал обратно. Затем, перехватив автомат поудобнее, я осторожно шагнул в ту самую полутемную прихожую, из которой только что звучали выстрелы и откуда вышел этот, возможно, уже навсегда лишенный рассудка человек.
Прямо в коридоре, на залитом кровью линолеуме, открылась такая чудовищная картина, что покажи подобные ужасы в самом дорогом голливудском фильме — всё равно будет казаться недостаточно достоверно. Жизнь всегда страшнее.
Девушка, скорее даже подросток лет шестнадцати... точнее, одна из «измененных», лежала на спине с простреленной головой. Черная кровь медленно растекалась по полу, смешиваясь с мозговой тканью.
А совсем рядом с ней, в неестественной позе, лежала растерзанная женщина. Судя по возрасту и домашнему халату — скорее всего, мать.
В голове тут же сложилась четкая, до тошноты логичная картинка того, как всё это могло происходить. Наверняка этот мужик — а он, судя по форменному серому кителю, небрежно висевшему на вешалке в прихожей, был ментом — очень долго сомневался. Стоял и смотрел. Не мог заставить себя стрелять в собственную дочь, которая вдруг на его глазах превратилась в нечто, лишь отдаленно напоминающее человека, и то — исключительно внешне. Он ждал до последнего, пока эта тварь не набросилась на мать...
Теперь понятно. Понятны те пустые, мертвые глаза на лестничной клетке. Понятно то непреодолимое желание покончить с собой. Малодушное желание. Жить нужно всегда, при любых, даже самых кошмарных обстоятельствах. И, может быть, чуть позже у меня появится возможность лично вразумить этого мента, жестко вбить ему в голову эту простую истину. Ну, если, конечно, он к тому времени окончательно не сойдет с ума от пережитого.
Тем не менее, одна квартира на этаже была зачищена. Нам нужен был плацдарм.
За моей спиной послышались легкие шаги. В прихожую зашла Настя. Хотя, по всей вероятности, лейтенант должен был остановить ее на площадке — не женское это зрелище. Но я не стал выговаривать ни ему, ни ей.
Я просто молча следил за реакцией этой девушки. На вид она казалась типичной столичной белоручкой, из тех, что падают в обморок от вида сломанного ногтя. Но сейчас она смотрела на растерзанные трупы и залитый кровью пол такими спокойными, знающими, оценивающими глазами, словно бы побывала далеко не в одной кровавой передряге, а то и вовсе повоевала в горячих точках. Ни крика, ни истерики.
— Тела нужно выкинуть, — ровным, лишенным эмоций голосом резонно сказала она.
— Ну так бери летёху. Сделайте это, — бросил я. Возможно, это прозвучало даже излишне грубо и цинично.
Она, конечно, на секунду замерла от удивления. Ещё бы. С такими выдающимися внешними данными девушка наверняка привыкла к тому, что мужики перед ней буквально стелются и мгновенно выполняют даже то, что еще не произнесено вслух — по одному лишь повелительному взмаху ресниц. А тут какой-то грязный мужик в изодранном костюме предлагает ей замарать холеные ручки в чужой крови и таскать трупы. Явно же грязная, мужская работа, которую, как она рассчитывала, покорно сделаю я.
Но тут сработал иной фактор. Наверняка эта красавица была из тех, кто привык доказывать свою независимость. Пусть я и удостоился от нее быстрого, уничтожающего взгляда из-под прищуренных карих, пронзительных глаз, но Настя не произнесла ни слова возмущения. Она молча шагнула вперед, брезгливо, но крепко ухватила убитую девочку-мутанта за лодыжки и потащила ее волоком вглубь квартиры, оставляя на паркете широкий кровавый след. Видимо, к балкону.
Я вышел из пропахшей смертью квартиры на лестничную площадку и коротким кивком приказал лейтенанту, чтобы он немедленно пошел следом и помог Насте с тяжелой работой.
Сам же я остановился у перил. Не то чтобы я растерялся, не зная, что мне делать дальше, но сейчас приходилось мучительно выбирать из необходимого наиболее рациональное.
И всё же я выбрал не совсем рациональное. Правда, смотря с какой стороны на это посмотреть. Ведь иметь холодный рассудок и принимать взвешенные тактические решения мне всегда помогали эмоции. И сейчас эти эмоции были весьма сильны. Настолько, что грозили полностью поглотить меня, лишив остатков контроля.
Ведь всё дело было в том, что я так и не зашёл в ту самую квартиру на своем этаже. В свою собственную квартиру. Туда, где сейчас должна была оставаться дочь Лены. И где находился сожитель моей жены, этот ублюдок Вадик, который, я был в этом абсолютно уверен, первым должен был превратиться в самого отвратительного, безмозглого упыря.
И так как я уже находился на третьем этаже, то...
— Ключи... — глухо, вслух произнес я, глядя на свои перепачканные чужой кровью руки.
Сама идея спуститься вниз, открыть забаррикадированную дверь в подъезд и выйти наружу, чтобы пошарить по карманам и найти ключи у убитой мной же, буквально полчаса назад, собственной бывшей жены, была отвратительной. Самоубийственной.
И дело даже не в том, что на лязг замка и запах свежей крови к дверям сразу же соберется множество нелюдей. И далеко не факт, что у меня с летёхой получится отстреляться. Хуже всего то, что выйдя наружу, я гарантированно соберу вокруг себя еще больше этих обращенных в тварей бывших людей, бывших соседей, отрезав нам все пути к отступлению.
Но как иначе мне попасть домой?
Но я человек, а не киборг, сделанный из холодной стали. Я не лишен нормальных человеческих чувств. И я прекрасно понимал: мне будет совсем не так-то легко спуститься вниз и своими руками ковыряться в окровавленной одежде той женщины, образ которой я, несмотря ни на что, до сих пор люблю. Пусть это и было очень странно, глупо и совершенно необъяснимо в сложившихся обстоятельствах.
Я глубоко вдохнул спертый воздух подъезда, медленно выдохнул. Прислушался к происходящему снаружи.
Колоссальный грохот рушащегося вдалеке здания разом перекрыл все другие, более мелкие звуки. Я уже ничему не удивлялся. Более того, с чисто тактической точки зрения я был даже рад этому обстоятельству. При этом я, конечно же, прекрасно понимал, что прямо сейчас там, в том многоэтажном доме, куда, скорее всего, и влетел горящий самолет (чтобы знать наверняка, нужно было выглянуть наружу и увидеть это своими глазами), могут находиться люди. И немало людей.
Но по крайней мере в нашем подъезде мы — пусть временно, пусть невероятной ценой — но взяли верх над слепой стихией из обращенных.
Я понимал и другое: прямо сейчас огромная масса тварей, осаждавших наш подъезд, повинуясь инстинктам, рванет именно в ту сторону, где прогремел взрыв и поднимался столб дыма.
Усилием воли уняв предательскую дрожь в коленках, я развернулся и решительно направился к своей квартире. Подошел вплотную, встал возле знакомой до боли двери, прижался ухом к холодному металлу и прислушался.
Сзади бесшумной тенью возникла Лиза. Молодец девчонка. Боевая. Пришла меня прикрывать. Хотя, по-хорошему, ей бы сейчас следовало контролировать выбитое окно на втором этаже, куда все еще могли забраться особо упорные твари. Но там, судя по всему, уже начинал откровенно скучать наш местный Потрошитель с мечом. Во всяком случае, яростный стук в железную входную дверь и мерзкое скрежетание когтей о металл внизу подъезда окончательно прекратились. Ушли.
Я короткими, рублеными жестами показал Лизе, что собираюсь входить. Указал пальцами, что эта неожиданно грозная воительница с трофейным пистолетом должна находиться строго за моей спиной и контролировать сектор. Она коротко кивнула. Впрочем, мне казалось, что мы с ней уже отлично сработались даже без слов.
Без какой-либо надежды на то, что замок не заперт на все обороты, я машинально опустил ручку вниз.
Раздался тихий щелчок. Дверь подалась.
Она была не заперта! И тут же из глубины родной квартиры я услышал громкие, пугающие звуки. Кто-то яростно колотил то ли по межкомнатной двери, то ли по стенке шкафа. Да с такой нечеловеческой силой, что сухо трещали ломающиеся доски.
— Доченька! Милая! Отойди! Умоляю! — срываясь на истеричный фальцет, кричал изнутри мужской голос.
Ну, или почти мужской. Это был сдавленный от ужаса голос Вадика.
Мне не трудно было догадаться, кто именно ломился к нему. Та самая девочка-подросток, дочка Вадика, которая всего несколько часов назад из-за закрытой двери с таким юношеским апломбом негодовала, что мы своим шумом в подъезде испортили ей какую-то важную игру в приставку.
Звук глухих ударов нарастал с каждой секундой. Судя по всему, я пришел как раз вовремя: дверное полотно было проломлено, и теперь щепки с нечеловеческой яростью выдергивались наружу когтями.
— Лена-а-а! Помоги! — в отчаянии завизжал Вадик, взывая к жене... К моей умершей жене, чье тело сейчас лежало в луже крови на асфальте у подъезда.
Медленно, стараясь не издавать ни единого звука, контролируя даже собственное дыхание, я переступил порог. Знакомый запах прихожей ударил по нервам. Я сделал несколько плавных шагов вперед, поднял ствол автомата и окончательно сориентировался в пространстве.
Вадик заперся в туалете. А его обратившаяся дочь уже почти проломила тонкую дверь в это, пожалуй, одно из самых надежных мест-убежищ в любой стандартной квартире.
В полумраке коридора я видел лишь сгорбленную, дергающуюся спину девочки в домашней футболке. Она рычала и рвала фанеру голыми, окровавленными руками.
— Бах!
Мой выстрел прозвучал оглушительно громко в тесноте коридора.
Пуля калибра 5.45 с близкого расстояния влетела точно в затылок бывшей девочки, с влажным хрустом разбрызгивая содержимое ее черепной коробки на остатки пробитой двери, на кафель стен и, в том числе, прямо на искаженное ужасом лицо сидящего внутри Вадика.
Тело мутанта обмякло. Толстый, грузный мужчина внутри кабинки в совершенно несвойственной его рыхлому телосложению манере невероятно быстро рванул на себя то, что осталось от двери, и каким-то чудом успел подхватить падающее тело собственной дочери.
И в этот момент я впервые в жизни увидел в этом неприятном мне человеке того, кому был готов искренне сопереживать.
Вадик не кричал. Не плакал. Осев на пол, он с безумными, выпученными глазами молча смотрел прямо в залитые кровью, с лопнувшими капиллярами глаза своей бывшей дочери, ставшей чудовищем.
Тягостное, черное горе, казалось, стало осязаемым. Оно мгновенно обволокло всю квартиру, въелось в обои, повисло в воздухе густым туманом. Без криков, без стонов и громких возгласов все углы моего бывшего дома заволокло абсолютным, беспросветным отчаянием.
Я медленно опустил автомат. Стоял, тяжело облокотившись плечом о деревянную арку в коридоре, смотрел на скорчившегося на полу тучного мужчину с мертвым ребенком на руках и сожалел обо всем сразу.
О том, что меня непонятным образом швырнуло в будущее, и я, по сути, словно бы проспал всю свою собственную жизнь. О том, что моя любимая жена не осталась человеком, а превратилась в безмозглое чудовище, которое я сам был вынужден застрелить у подъезда. О том, что привычный мир за какие-то часы погрузился в кровавый хаос. О том, что прямо сейчас за окном наступил тот самый библейский конец света, которым так долго пугали с экранов телевизоров и который предсказывали сумасшедшие пророки.
Обо всем сразу. Одномоментно.
И тут бы мне истерически засмеяться. Или, наоборот, завыть в голос, заплакать, чтобы хоть как-то выпустить те токсичные излишки адреналина, которые до краев скопились в моей крови и сейчас сжигали нервную систему.
Но я не стал этого делать. Я просто не имел на это права. Не сейчас.
— Выброси ее в окно, — хриплым, чужим голосом нарушил я мертвую тишину. — Но сперва посмотри вниз, чтобы никого из тварей под окном не было.
Я отвернулся от Вадика, не дожидаясь ответа, и тяжелым шагом вышел из квартиры обратно на лестничную площадку, где меня ждала Настя. Мне нужен был воздух.
И тут же, едва я оказался на площадке, я услышал незнакомый голос с пролета выше:
— Ты кто такой? — требовательно и жестко спросил меня стоящий там плотный, крепко сбитый мужик.
Глава 6
— Здесь вопросы задаю я, — холодно бросил я в сторону лестничного пролета.
Там, в полумраке, привалившись спиной к грязной стене, сидел мужик. Еще минут десять назад он пускал сопли пузырями, прижимая табельный ПМ к виску и собираясь размазать свои мозги по штукатурке. Но сейчас, видимо, отпустило. Щелканье затвора и вид чужой разорванной плоти имеют удивительное терапевтическое свойство — они возвращают желание жить.
— Капитан милиции Дроздов Евгений Петрович, — тусклым, механическим голосом отрапортовал он в пустоту, глядя стеклянными глазами на свои перепачканные кровью руки. – Я... я убил свою дочь.
— Давай собирайся, Петрович. Нечего раскисать. Весь мир в труху, но мы-то пока еще дышим, — сказал я это не для того, чтобы подбодрить раскисшего мента. Скорее, это была сухая констатация факта. Для самого себя.
— Я убивать этих тварей хочу. Патроны есть? – уже четко, без жалостливого надрыва, сказал мужик.
— С этим сложно... Не знаю, хватит ли на зачистку подъезда. Так что нет...
— Топором сук рубить буду...
На это я уже не ответил. Эмоциональный мужик. То его в жар, то в холод. С такими нужно держать ухо в остро.
За выбитыми окнами все еще продолжалась жуткая возня, но давление на подъездную дверь явно ослабло. Оглушительный взрыв рухнувшего транспортника — а я почти уверен, что это был именно тяжелый военный борт, которые, по словам Насти, последнюю неделю подозрительно часто кружили над городом, заставляя меня нервничать, — сделал свое дело. Этот колоссальный грохот сработал как гигантский колокол, оттянув на себя если не всех, то подавляющее большинство «измененных» в округе. Твари пошли на шум и запах горелого мяса.
Я перешагнул через чью-то оторванную кисть, валявшуюся на ступеньках, и спустился на первый этаж.
Здесь, на тесной площадке у лифта, провонявшей мочой и застарелым мусором, сгрудилась моя «команда спасения мира».
Господи, как же я хотел сейчас видеть перед собой не этот цирк с конями, а пару-тройку тертых спецов. Людей с ледяными глазами, привыкших спать в обнимку с автоматом, умеющих контролировать сфинктеры и эмоции, когда вокруг начинается кровавая баня. Людей, чьи инстинкты заточены на убийство. Знаю, что такие есть и в моей Беларуси, в России их хватает.
Вместо этого я смотрел на молодого летёху-Леху, который, так и не метнув вторую гранату, сейчас медленно, по стенке, сползал на грязный пол. Его трясло. Он обхватил голову руками и тихо, по-бабьи, всхлипывал, размазывая по лицу грязные слезы вперемешку с чужой кровью. Организм мальчишки просто не переварил тот коктейль из дикого адреналина и животного ужаса, который сейчас бурлил в его венах. Перегорел предохранитель. Ничего, окрепнет. Все же не безнадежный, раз выжил.
Чуть позади, словно тень, жалась Лиза. Девчонка оказалась на удивление стрессоустойчивой — не визжала, не лезла под руку. Да, пару раз она поймала жесткий ступор, глядя, как я пробиваю арматурой чью-то гниющую башку, но быстро приходила в себя. Вот только назвать ее полноценной боевой единицей мог бы только слепой оптимист. Оружие в ее тонких пальцах смотрелось как контрабас в руках младенца. И опять же, девочка боевая, не отнять. Симпатичная, как только сейчас рассмотрел. Русые волосы, голубые яркие глаза, стройная. Весьма интересная.
И Настя...
Я скрипнул зубами. Эта красотка была сейчас моей главной проблемой. И не потому, что мешала физически. Она отвлекала, заставляя, пусть она этого и сама до конца понимать не может, глазеть на себя.
Ситуация абсолютно не располагала к романтике — кругом кишки, крошево из стекла и рычащие упыри, — но я поймал себя на идиотской мысли: рядом с ней мне приходилось физически напрягаться, чтобы контролировать лицо. Стоило мне посмотреть на нее, как хотелось дебильно улыбаться и отвешивать неуместные, пошловатые комплименты. Инстинкт размножения, видимо, решил, что самое время напомнить о себе на фоне вымирания вида.
Девочка была с характером, это факт. Не тушевалась, когда твари лезли на нас из темноты. Смотрела холодно. Но одного характера сейчас было мало.
Капитан... Этот может быть матерым, когда отойдет от личной драмы.
Об этом, как там его... А о Предурке, говорить особо нечего. С таким подходом он долго не проживет, если бездумно будет лезть в заварушки и стремиться помахать своим мечом.
Вадик... это просто Вадик. Кстати, а где он? Что-то не видно. Все еще оплакивает свою дочь? Придет в себя. Но нам бы штатного психолога.
Но в целом-то... Может я придираюсь? Могли быть и другие люди, неспособные к сопротивлению абсолютно. И тогда я был бы вынужден, словно та утка-наседка, подтирать у всех сопли.
— Настя, — я заставил свой голос звучать жестко и сухо.
Она подняла на меня глаза, стряхивая бетонную пыль с плеча.
— Ты говорила что-то насчет лука?
Я на секунду подумал, что она сейчас на автомате переспросит: «О репчатом или зеленом?», и тогда я точно начну истерически ржать.
— О репчатом? Нет, не особо люблю.
Я уже хотел из себя выдавить истеричный смех, как Настя поспешила сказать и очень важное:
— Да, — кивнула она уже без тени улыбки. — Я когда-то серьезно занималась стрельбой из лука. Стрелять умею... чуть-чуть... В сборную республики входила. Дома есть отличный спортивный блочный лук. Убойная штука.
— О, дева-воительница! Валькирия! — раздался сверху густой, пропитой бас.
По лестнице, громыхая своими жестянками и цепляясь мечом за перила, тяжело спускался наш нетрезвый крестоносец. Хотя, глядя на его безумные глаза, я начал подозревать, что даже в кристально трезвом состоянии он вряд ли блистал адекватностью.
— Считай меня эльфийкой, славный рыцарь, — внезапно усмехнулась Настя, блеснув глазами. – Но рот свой прикрой. Возлегать с тобой не стану. А то орков нарожаем.
— Только эльф...
— Заткнись, а! – сказала Настя, да таким тоном, что казалось всем захотелось тишины.
Тишина... Она точно играет большую роль во всем этом мраке. Нужно будет подумать и определить, какую.
А пока я мысленно поаплодировал. Стрессоустойчивость у девки была просто титаническая. Я-то, по наивности, думал, что броня из черного юмора в этой компании есть только у меня — чтобы не начать выть в голос от ужаса происходящего. Ан нет, у эльфийки тоже имелся защитный панцирь. И лук... это реальное решение многих проблем. Патроны закончатся скоро. Ну еще немного думаю можно будет взять с тел комитетчиков, и все...
— Так, закончили КВН. Убрали улыбочки! — рявкнул я, возвращая всех в суровую реальность. — Пока твари жрут пилотов на улице, у нас есть несколько минут передышки. Нужно решать, как не сдохнуть в ближайшие полчаса.
Краем глаза я заметил движение. Капитан-суицидник, пошатываясь, спустился на пару пролетов ниже и замер на лестничной клетке, напряженно вслушиваясь в мои слова. В его глазах появилась осмысленность. Он ушел было дело, наверное, к себе в квартиру сходил. И вот с нами. И, как посмотрю, еще более осознанно выглядел.
— Капитан, спускайся ниже! — скомандовал я, кивнув в его сторону. — Думаю, твой ствол и твой значок нам еще пригодятся. Двигай сюда.
Я перевел взгляд ниже. У ног Насти, свернувшись дрожащим комком, лежал пес.
Я смотрел на эту грязную, лохматую псину, и — странное дело — в груди что-то болезненно сжалось. Какого-то хрена мне было жаль эту собаку гораздо больше, чем те десятки бывших людей, чьи черепа мы только что с таким упоением проламывали в коридорах.
Наверное, дело было в ответственности. Всё то безумие, что сейчас заливало кровью город — будь то вырвавшийся из лаборатории вирус, боевой газ или какой-нибудь чертов микроволновый импульс из космоса, выжегший людям мозги, — это явно было делом человеческих рук. Мы сами сотворили этот ад. А пес… животное было ни при чем. Он не участвовал в нашем коллективном самоубийстве. Он просто хотел жить.
— Всё хорошо, перелома нет, — Настя проследила за моим тяжелым взглядом. Она присела на корточки и осторожно ощупала переднюю лапу пса. Собака тихонько заскулила, но лизнула ее руку.
Настя подняла голову и посмотрела на меня. И так улыбнулась — уголками губ, устало, но как-то бесконечно тепло, — что у меня в голове на секунду замкнуло контакты. Я едва не забыл, какого дьявола вообще открыл рот. Пришлось с силой прикусить язык изнутри, чтобы вернуть концентрацию. Боль отрезвила.
— Итак, товарищи покойники, — я обвел их всех тяжелым взглядом, останавливаясь на каждом. — Предлагаю принять как факт: старый мир сдох. Внезапно, жестоко и навсегда. Теперь вокруг нас злой, голодный и абсолютно беспощадный кусок дерьма.
Я сделал паузу, позволяя словам повиснуть в пыльном воздухе.
— Наша задача-минимум — выжить сегодня. Задача-максимум — постараться сделать так, чтобы завтра выжил кто-то еще. С этой сверхцелью есть возражения?
Я замолчал. В подъезде было тихо, только снизу, от дверей, доносилось утробное чавканье тех немногих тварей, что остались у растоптанных товарищей.
Летёха перестал скулить. Капитан хмуро кивнул. Лиза шмыгнула носом. «Рыцарь» оперся на свой дрын и рассматривал что-то, бережно извлеченное из носа. Возражений не было.
Я удовлетворенно кивнул. Нет, я не собирался играть в демократию. Никаких голосований, советов старейшин и прочего либерального дерьма из прошлой жизни. Здесь и сейчас демократия — это самый быстрый путь в желудок к нелюдям. Решения должны приниматься мгновенно, жестко и без обсуждений.
И центр принятия этих решений с этой минуты будет только один. Я стану защитником и буду отвечать за происходящее и стратегию.