- -
- 100%
- +
Глава 1
Март 1999 года, Белград, Югославия
Я шагал по бетонке аэродрома и то и дело тревожно поглядывал в небо. В вышине еще медленно таяли белесые инверсионные следы — автографы недавних пролетов натовских стервятников. Каким-то чудом этот военный аэродром до сих пор не сровняли с землей. Словно пока лишь пристреливались, брали в вилку. Либо на самом верху существовали негласные договоренности: дать коридор, чтобы отсюда могли улететь простые граждане других стран. Ну, или такие, как мы — граждане не совсем простые.
— Твою же... — сквозь зубы выдохнул я.
Ночной ливень щедро усеял бетон широкими лужами, и теперь мои дорогие, совершенно не патриотичные итальянские туфли с противным хлюпаньем ушли под воду. По щиколотку...
— Фух… Чего нас так далеко высадили? — проговорил идущий рядом офицер сопровождения, привычным движением поправляя тяжелый автомат на плече.
Я улетал вместе с коллегами. Формально — как представитель дружественной страны, хотя по совести я наши государства никогда не разделял, участвуя от Беларуси в этой критически важной операции. В конце концов, львиная доля сложнейших приборов для нашей миссии изготавливалась именно в Гомеле, в закрытых цехах предприятия «Интеграл». Ну а я был скорее оперативником, специалистом по коммуникациям, чем инженером, хотя и разбирался в технике.
Я бросил взгляд на спины идущих впереди коллег. Свои. Из той редкой породы людей, с которыми можно и в разведку, и за один стол, и даже спящими под этот самый стол — везде будет надежно и комфортно. Бывают чужаки, с которыми вечно фильтруешь каждое слово, ведешь себя жеманно и осторожно, а здесь — удивительно родственные души. Миха, Серый, Макс. Именно так, по-простому, а не «Михаил Батькович» или еще как-то по чину.
За плечами у нас уже хватало совместных передряг, в которых мы притерлись друг к другу намертво. Да и по прилету домой предстояла огромная совместная работа. Еще и немало протоколов, которыми “обвешивают” в критически важных операциях, нас связывали. Так что... не коллеги, а побратимы.
Огромная туша транспортника Ил-76 уже стояла под загрузкой. Вокруг суетились, бегали служивые: счет шел на минуты, ведь в любой момент клятые натовцы, ведомые американцами, могли начать новую волну налета.
— Вы Корзун? — спросил меня один из членов экипажа, подозрительно всматриваясь в раскрытые документы.
Да, такова моя фамилия. Но я лишь мрачно промолчал. Читать же умеет, зачем спрашивать? Я и сам не понимал, почему вдруг стал таким дерганым и злым. То ли тревожная чуйка завыла где-то на подкорке, то ли просто взбесился из-за того, что насквозь промочил ноги. И эти черти на своих F-15 Орлах... Падальщики они, но не орлы!
— Значит, белорус, — констатировал офицер, пристально изучая мое лицо.
«Он что, дипломированный специалист-антрополог? — раздраженно подумал я. — По скулам и цвету глаз национальность вычисляет? Так я наполовину русский, если что».
— Предупрежден, — так и не дождавшись от меня словесного подтверждения, офицер сухо щелкнул корочкой и вернул документы.
Высоко в небе, на грани видимости, блеснули силуэты американских бортов. Пока не бомбардировщики — разведчики, гады. Высматривают цели. Значит, скоро с моря полетят «Томагавки». Но я успокаивал себя тем, что улететь нам все-таки дадут. Нынешняя Россия — далеко не могучий Советский Союз, но ржавая ядерная дубинка в арсенале еще имеется, с ней вынуждены считаться. К тому же здесь, на стоянках аэродрома, сейчас находилось больше русских самолетов, чем, собственно, югославских.
Местные МиГи стояли, выстроившись в ряд, словно грустные декорации для антуража. Хоть бы один взлетел, попытался отогнать натовские самолеты ДРЛО! Ведь пока агрессоры еще хоть немного «стесняются», ждут возможного жесткого ответа. А безнаказанность, как известно, порождает лишь новые преступления.
Внезапно все мы четверо — те, на ком лежала ответственность за груз, — синхронно повернулись в одну сторону. К рампе Ила медленно подъехал погрузчик. Наш ящик.
Я цепко осмотрелся по сторонам: нет ли лишних глаз возле самолета? По инструкции посторонних быть не должно, но мало ли. В конце концов, и варварских бомбардировок в самом центре Европы быть не должно, а они есть.
Массивный стальной ящик со скрежетом встал на роликовые дорожки, и лебедка с натужным воем быстро затянула его в темное нутро крылатой птицы. Макс немедленно шагнул следом. Он придирчиво осмотрел каждую грань контейнера, проверил свинцовые пломбы, с силой подергал массивные замки, затем нагнулся и проверил петли — не вскрывались ли по дороге. Хотя, как по мне, для такого сверхсекретного груза инженеры могли бы придумать систему запирания куда надежнее.
Но главным ответственным за физическую сохранность изделия был назначен Беркут — Максим Александрович Беркутов. Хотя де-факто головой отвечали мы все. Система «Рубеж» была не просто уникальным устройством. Это был критически важный козырь для выживания и дальнейшего развития Союзного государства России и Беларуси. Щит, созданный именно для того, чтобы в будущем такие вот безнаказанные бомбардировки ни Белграда, ни любого другого города союзной нам страны стали невозможны.
— Ни пуха нам, — негромко сказал командир корабля, проходя мимо.
— К черту, — глухо ответил ему Макс.
— К черту, — одними губами, себе под нос, повторил я.
— Готов лететь в Россию? — вдруг спросил Макс-Беркут, так и оставшись сидеть на корточках возле металлического контейнера с «Рубежом».
— Макс! — нервно усмехнулся я. — Ты что, с ящиком разговариваешь?
Может, Беркут мне что-то и ответил, но я этого уже не услышал. По ушам с физической болью ударил такой резкий, рвущий барабанные перепонки вой сирены, что я рефлекторно широко открыл рот и зажмурился.
— Воздушная тревога! — истошно заорал командир экипажа. — По местам!
На бетонке закипел настоящий ад суеты. Вот только что вокруг было почти пусто, а стоило взвыть сирене — изо всех щелей, будто потревоженные тараканы, брызнули люди. Прежде всего, местные сербы: они бежали и что-то отчаянно кричали. Я сжал кулаки. Господи, умел бы я управлять истребителем... Ну почему, почему МиГи не взлетают?!
— Ба-бах! — первый взрыв оказался чудовищной, первобытной силы, сотрясшей саму землю под нашими ногами...
Гул двигателей стоял такой плотный, что из пилотской кабины до нас долетали не столько звуки, сколько густые эманации нарастающей тревожности. Явно не всё шло гладко.
— Значит, рискнем! — сквозь рев турбин услышал я выкрик Макса.
Я тяжело опустился на десантную скамью и намертво вцепился в выступающий рядом металлический поручень. И внезапно успокоился. Как это ни странно, но в таких ситуациях на меня безотказно действовала старая поговорка: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать». Я лишь на секунду задумался, чем могу сейчас помочь экипажу. Ответ был очевиден: ничем. Ну, тогда расслабляемся, наслаждаемся полетом и ждем, пусть даже и безуспешно, длинноногих стюардесс с прохладительными напитками.
Макс-Беркут вернулся из кабины в грузовой отсек. Лицо у него было озадаченное, желваки ходили ходуном, но паники не было и в помине. Ни у кого из нас. Не робкого мы десятка. Робкие ребята сейчас сидят на уютных диванах и смотрят за творящимся в Югославии кровавым кошмаром по телевизору.
Тяжелый самолет шел на взлет натужно, с надрывом, словно с трудом продирался сквозь невидимые вязкие сети, но всё-таки шел...
— Чёрт, давай же! Ну! — не выдержав, выкрикнул Серега.
Борт ощутимо тряхнуло, и мы все как по команде тревожно покосились на закрепленный ящик с «Рубежом».
— Ба-бах! — где-то совсем рядом ухнул очередной разрыв.
А дома меня ждет молодая жена. Беременная. Вот прибуду... Нет, сразу домой не получится. Впереди еще адски много работы с «Рубежом». Но она поймет, она у меня понятливая. Пусть и свято верит, что я скромно тружусь в министерстве образования, даже не догадываясь, что это лишь надежное прикрытие.
Я схватился второй рукой еще и за брезентовую стропу, когда многотонная машина, наконец, с ревом оторвалась от истерзанного бетона.
Макс, глядя в никуда, что-то быстро шептал себе под нос — вряд ли православную молитву. Может, шаманский ритуал исполнял? Шучу, конечно. Но в моменты смертельной опасности и запредельного напряжения внутренний юморок просыпается тот еще — черный, защитный.
— Есть отрыв!
— Уходим! Хрен вам!
Мужики радостно кричали, сбрасывая оцепенение, ну и я отрываться от коллектива не стал.
— Ура! — закричал я наше, постсоветское, самое правильное слово.
— А помирать нам рановато, — криво усмехнулся Макс.
— Есть у нас еще дома дела… — подхватил фразу Миха.
— Главное, чтобы молодая узнала, какой у парня был конец, — вставил и я свою циничную копейку в общую поэзию выживших.
Ил набирал высоту неохотно, тяжело. Как будто кто-то привязал к хвосту самолета гигантскую резинку, и она растягивалась до предела, но никак не отпускала.
Зря я, кстати, гнал на сербов. В круглом иллюминаторе мелькнули стремительные силуэты — совсем рядом прошли МиГи сербских ВВС. Ну, хотя бы теперь пиндосы не будут бить безнаказанно, как в тире.
— Так они сопровождают! — выкрикнул я, испытывая немалую гордость и радость за братушек.
Но с другой стороны, холодный рассудок подсказывал: натовцы мгновенно обратят внимание на неповоротливый транспортник, который так тщательно опекают сербские истребители. Спасибо братушкам, конечно, но мишень мы теперь первостепенная.
— С-сук! Только бы выйти из зоны и набрать безопасную высоту, — процедил Миха.
И тут нас снова рвануло.
Удар пришел прямо в хвост. Страшный толчок швырнул самолет. Я так резко дернул рукой, вцепившись в поручень, что с тошнотворным хрустом вылетел сустав, а в следующую секунду меня и вовсе сорвало с десантной скамейки. В отсек мгновенно ворвался ледяной сквозняк, и надсадный рев моторов начал захлебываться в жутком свисте воздуха, бьющего из пробоин.
— Пробоина! — заорал я, стараясь хоть как-то привстать с прыгающего пола и слепо хватаясь свободной рукой за стропу.
Самолет начал крениться, заваливаясь на крыло. Перегрузка словно припечатала меня к борту. Внутрь грузового отсека хлынул морозный воздух вперемешку с едкой гарью. Летуны отчаянно пытались выровнять подбитую машину, но тяжелая птица уже неотвратимо клевала носом. Из кабины пилотов доносились крики. В них не было отчаяния или бабьей паники — только сухие команды, но разговаривать в таком чудовищном шуме было нереально, приходилось орать на разрыв голосовых связок.
Я проводил взглядом Беркута. Этот железный мужик умудрился даже в таком крутом пике, перехватываясь руками за стропы, добраться по наклонной палубе до бортового техника по авиационно-десантному оборудованию.
— Что там… скаж... мы... пада...? — сквозь свист и грохот я уловил лишь обрывки слов Макса.
Но всё и так было предельно ясно. Вероятность того, что моя молодая жена не увидит конец парня, стремительно приближалась к ста процентам. А жаль... Но «Рубеж»? Что будет с ним? Где мы вообще сейчас падаем? Над Балканами. Сколько-то минут мы успели пролететь. Над Черногорией? Или уже через Словению пошли?
Я встретился глазами с Серегой. Молча кивнул ему. Он кивнул в ответ. На его губах играла скупая, жесткая улыбка — именно так, как и подобает встречать мужественному человеку неизбежную смерть. Перевел взгляд на Миху — на его лице застыла та же обреченная, но спокойная решимость. Никто не паниковал. Мы будем держать лицо до самого конца... Так и нужно. Эх, молодая...
Вдруг в жуткую какофонию разрушающегося самолета вмешался еще один звук. Тонкий, нарастающий гул... исходящий от металлического ящика с «Рубежом». Беркут, оказавшийся рядом с контейнером, тоже замер и вслушивался. Значит, мне не показалось. Контузия тут ни при чем.
— Свет... Свет, твою же... — прошептал я, но в этом ревущем аду меня вряд ли кто-то услышал.
Сквозь щели бронированного ящика с секретной аппаратурой начал пробиваться пульсирующий, неземной свет. Такого просто не могло быть. Внештатная сработка! Самолет в штопоре продолжал терять высоту, а я в эти секунды не мог определиться, что именно сейчас волнует и пугает меня больше: неизбежный удар о землю или этот аномальный свет от мертвого «Рубежа». Наверное, всё-таки свет.
— Коды?! Миха, ты вводил коды?! Кто-нибудь вводил коды?! — истошно выкрикнул я, но мой голос потонул в грохоте.
Ослепительная, нестерпимо яркая вспышка заставила меня крепко зажмуриться. И открыть глаза я уже не успел.
Темнота...
***
Республика Беларусь, южная окраина города Гомель, наше время
Ледяные капли лупили по лицу с пролетарской ненавистью в буржуазии. Я разлепил веки. Темнота, дождь и... маленькая жаба, которая таращилась на меня с явным неодобрением. Я ей что-то обещал? Жениться? Так женат. Стоило мне моргнуть, как она тактично свалила в кусты. Обиделась, наверное, царевна-лягушка.
Лежал щекой в грязи. Правый бок ныл так, словно по нему проехался асфальтоукладчик, но, осторожно пошевелив конечностями, я с удивлением понял: переломов нет. Даже скорая не понадобится. Стоп... Какая, к черту, скорая? Я же падал в самолете над Балканами. Выбросило взрывом? Но тут же своя скорая? Протокол...
Во тьме вдруг, словно маленькие фонарики, зажглись два желтых огонька. Или это игра света? Не так далеко вроде бы проехала машина с включенными фарами.
Я замер. Лишь глаза лихорадочно шарили по грязи в поисках хорошего дрына. Волк. В памяти некстати всплыли байки из моего нового гомельского микрорайона — перед самым отлетом на задание, говорили, что там волки совсем оборзели и начали жрать людей.
Но этот-то волк — югославский! Палок поблизости не было. Пальцы нащупали лишь увесистый кремень — из тех, какими моя теща заряжала воду у телевизора во время сеансов Чумака и Кашпировского. Отличное оружие против хищника. Нет, не теща, – она неплохой корм. Но если заряжен камень тещиной энергией, так и вовсе – оружие массового поражения. Теща у меня еще та атомная электростанция.
Я приготовился дорого продать свою жизнь, да хоть зубами грызть зверюгу. Но волк как-то странно на меня посмотрел. В его глазах мелькнуло то ли узнавание, то ли глубокая брезгливость. Или... просьба о помощи? Может не время к нападению, зверь сыт?
Он повернулся ко мне плешивым задом и трусцой растворился во тьме. Судя по шороху, зверь был не один. Умные твари. Поняли, что с помятого меня взять нечего, ну или дорого обойдется зверюгам общение со мной. Но что-то тут было не то... странно вел себя зверь.
Я вцепился в ствол молодой елочки и со стоном поднялся. В сумерках у корней блеснули мокрые шляпки маслят. Эх, сейчас бы по грибы... Но выживать и собирать грибочки где-нибудь в Словении — так себе идея.
В голове набатом забилась тревога. Провал миссии! А пацаны? Миха, Серый, Макс... Как они? Неужели я один выжил? А как же перевод в Минск, четырехкомнатная квартира от «министерства», жена, которая вот-вот должна родить? Стоп. Отставить панику. Живой — уже чудо. А дальше связь и действия по протоколу.
Я оглядел себя под проливным дождем.
— Красавец! — мрачно усмехнулся я.
Пиджак порван в трех местах, правый рукав держится на честном слове. Штанина разошлась по шву так удачно, что лишь чудом не проветривалось самое ценное мужское достояние. Явиться в таком виде к братушкам-сербам — значит, опозорить державу.
— Вот сербы удивятся, — пробормотал я. – Подумают, дикари прилетели.
Так да, дикари к ним и прилетели, только не на “сушках” или “мигах”, а на “стелсах” и “эфках”. И бомбят.
Я полез во внутренний карман и достал гордость Конторы — новенький, неубиваемый мобильник “Ericsson”. Связи, естественно, не было, а экран был мертв. В Гомеле далеко не во всех местах мобильная связь ловила, так что зря доставал аппарат.
— Калашников лучше, он безотказный, — философски заключил я, пряча бесполезный кусок пластика обратно.
Надо было выбираться к людям – это единственно верное решение.
До трассы оставалось метров четыреста. Я выбрел на обочину, тяжело дыша, и замер.
— Что за...
Мимо с влажным шипением шин пронеслась машина. Какая-то странная, дутая, с непривычно плавными обводами — точно не моя «Ауди-бочка». Я таких отродясь не видел. Наверное, стоит безумных денег. И кто в разбомбленной Югославии может позволить себе такую роскошь?
Но не успел я переварить эту мысль, как следом пролетели вторая и третья машины. Точно такие же инопланетные! На одной я успел разглядеть совершенно незнакомый логотип. Джили? Что за марка? Я медленно повернул голову.
— Чернигов 105 км, — вслух прочитал я указатель, тупо глядя на знакомый синий щит. А рядом белела табличка поменьше: — Поселок Цагельня.
Я стоял под дождем и чувствовал, как земля уходит из-под ног. К такому меня не то что жизнь, даже спецкурс при Академии КГБ не готовил.
Это был Гомель. Самая южная окраина города, возле знака на въезд в город. И елки эти показались знакомыми, хотя и гораздо выше, чем я помню. Я был дома.
Но как?! Почему?!
Впрочем, с присущим мне в стрессовых ситуациях идиотским юмором я тут же мысленно возмутился: раз уж меня каким-то чудом телепортировало с Балкан на родину, то почему не прямо в теплую постель к беременной жене, а в эти мокрые кусты?!
Я огляделся, узнавая местность. Странно. Когда я улетал, здесь было пустое поле, частично засыпанное гравием под какую-то стройку. А сейчас — настоящий питомник из подросших елок.
Мимо с ревом пронесся огромный, агрессивного вида... как это... пикап. Кажется, «Тойота». Охренеть, заверните две! Откуда здесь столько новейших иномарок? Ладно, успокоил я себя. Граница с Украиной рядом, может, перегонщики колонну ведут. А вон и родная «шестерка» тащится, скрипя ржавыми рессорами. Фух. А то я уже начал думать о совершенно невозможном.
Я знал, в какой стороне находится мой строящийся микрорайон. И пошел быстро, почти бегом, подгоняемый дождем и липкой, нарастающей паникой.
Вскоре впереди показалось здание ГАИ. Но... какое-то странное запустение. Вместо привычного поста сияла яркая вывеска автосалона «Лада». А рядом выросла космического вида заправка. Меня не было всего три месяца! Когда успели?!
— Да, развиваемся, — нервно сглотнул я, глядя на сияющие витрины заправки, внутри которой, к моему изумлению, работал целый магазин.
Дальше я шел, стараясь не смотреть по сторонам. Мозг просто отказывался обрабатывать поступающую информацию. По лужам я шлепал дорогими туфлями, все такими же, не патриотичными, итальянскими. Не обращал внимания на порванный пиджак, саднящее ребро и иссеченное ветками лицо.
Я срезал путь через лесок, краем глаза отметив шикарную спортивную площадку с полем для мини-футбола, которой отродясь тут не было, и вышел на знакомую тропинку к своему микрорайону.
Вышел — и остановился.
На краю тропы стоял серебристый тополь. Огромный, толстый, насколько только могут вырасти подобные деревья, взрослый тополь. А был юнцом.
— Нет... — вслух сказал я. В груди похолодело. Стадия отрицания включилась на полную мощность.
Но многие факты били наотмашь, да все по мордасам, не жалея. Я отлично помнил это дерево! Я гулял здесь со своим ротвейлером Цербером. Псу очень нравился этот саженец — от силы два метра в высоту, — и он не ленился задирать на него лапу каждую прогулку. Видимо, удобрения пошли на пользу — вон как дерево вымахало... за сколько лет?!
Я поднял взгляд на свой микрорайон и сдался. Стадия принятия обрушилась на меня бетонной плитой.
Когда я улетал в командировку, здесь сиротливо торчали два одиноких дома, нелепо возвышаясь посреди пустыря, как «Три тополя на Плющихе». Сейчас же передо мной раскинулся огромный, плотно застроенный жилой массив. Десятки многоэтажек. Вон один огромный магазин, через сто метров — второй. Зачем столько?!
Слева вытянулись ряды гаражей. Я на автопилоте побрел к своему дому, который с трудом узнал в этом царстве бетонных конструкций. Миновал яркую вывеску «Соседи» — странное название для постсоветского модного продмага. Рядом стояли уютные скамейки, заботливо обсаженные подросшими кленами.
Я решительно зашагал к своему подъезду. Что такое домофон, я, слава богу, знал — их как раз начали устанавливать тогда... словно бы вчера. Но, видимо, десятилетия назад.
Однако этот аппарат оказался странным. Не привычный кнопочный с кодом, а какая-то гладкая панель. Я нашел нужные цифры и решительно нажал номер своей квартиры.
Гудки... еще гудки...
Я поднял голову и посмотрел на ночное небо, затянутое тучами. Да, ночь, не глубокая, до полуночи, но темно.
Я стиснул зубы и нажал кнопку вызова еще раз.
— Кому там не спится? — раздался из динамика хриплый, недовольный мужской голос.
В груди мгновенно вспыхнула ярость.
— А ты кто такой?! — рявкнул я в ответ. — Лена где?!
Ревность обожгла изнутри, но тут же была безжалостно потушена холодным рассудком. Если мои догадки верны, и этот чертов тополь вымахал не за три месяца... Времени прошло слишком много.
— Дверь открыта, — равнодушно сообщил мне механический женский голос домофона, и замок щелкнул.
Я рванул внутрь. Забыв про саднящую ногу, не обращая внимания на одышку и резкую боль в отбитых ребрах, я взлетел по ступенькам на свой этаж.
И замер.
Номер квартиры — мой. Расположение — мое. А вот дверь... Дверь была чужая. Тяжелая, стальная, какую впору ставить на бункер, а не на типовую панельку.
Я стоял перед ней, тяжело дыша, и спиной чувствовал, как меня настороженно разглядывают в глазок. Сквозь толстый металл доносилось приглушенное бормотание — там, внутри, кто-то переговаривался.
Сердце гулко екнуло и ушло куда-то в пятки, когда в замке лязгнул ключ.
Дверь медленно распахнулась.
Тяжелая, звенящая пауза. Воздух в подъезде словно заледенел.
Вдруг женская рука со свистом летит в направлении моей щеки. Рефлексы сработали быстрее разума — я мягко, но жестко перехватываю тонкое запястье.
Смотрю в расширенные от невыносимого ужаса глаза. Лена... Моя Лена. Такая, какой я в шутку представлял ее в бальзаковском возрасте. Ее невероятная красота не увяла, нет. Она просто стала... другой. Зрелой. С сеточкой морщинок в уголках глаз, с тяжестью прожитых лет во взгляде. От этой зрелой красоты, от боли, плещущейся на дне ее зрачков, мне захотелось выть. Самый близкий мой человек после мамы...
— Ты... зачем пришел? — ее голос сорвался на сиплый шепот. — Ты где был? Ты... — Она дернулась, словно от удара током, пытаясь осознать немыслимое. — Ты кто вообще такой?!
Вырвав руку, Лена отшатнулась назад. За ее спиной, нелепо переминаясь с ноги на ногу и явно желая слиться с обоями, топтался мужичок. Обрюзгший, в безразмерном махровом халате, из-под которого выпирало солидное пузо. В свете прихожей его влажная залысина блестела так, что можно было не включать лампочку. А на ногах... тапки. Пушистые тапки с медвежьими мордами. Настоящий раскормленный домашний питомец.
Буря эмоций, зародившаяся где-то в солнечном сплетении, грозила разорвать мне грудную клетку. Я с трудом заставил себя отвести взгляд от Лены. Видеть ее такой — постаревшей, сломленной этим моментом — было физически больно.
— Вадик, мать твою, ну сделай что-нибудь! — истерично крикнула Лена, не сводя с меня безумного, затравленного взгляда.
Вадик нервно погладил блестящую плешь. Для полноты картины ему оставалось только оголить пузо и задумчиво его почесать. Но он лишь глубже вжался в коридор.
— А что я сделаю-то? — жалобно, почти по-бабьи пискнул он.
— Тогда иди на хер, Вадик! — выплюнула Лена с такой ненавистью к его ничтожности, что тот аж икнул.
Я понимал. В эту секунду ее благополучная, выстроенная заново жизнь просто рассыпалась в прах. Она снова посмотрела на меня. Ее грудь тяжело вздымалась, губы дрожали. Слезы, которые она так долго прятала, наконец прорвались.
— Ты же умер! Ко мне из министерства тогда приходили... Гроб закрытый был...
Мы стояли и молчали. Двое бесконечно близких и навсегда чужих людей. Что я мог ей ответить? Сказать, что я словно за хлебом вышел, а вернулся — и тут лысый Вадик в тапках-медведях, а моя любимая девочка стала старше меня? Намного старше.
— Мам, ну что за кринж? У меня майнинг тишины в «Молчунах» сбился! Я уже почти монету подняла! — раздался недовольный голос из комнаты, которую мы с Леной когда-то выбрали как нашу будущую спальню.
В коридор вывалилась девчонка-подросток лет шестнадцати. В коротких шортах и майке в облипку — в таком виде к незнакомым мужикам не выходят. Но мне было плевать на ее вид. В висках стучал метроном. Шестнадцать лет... Она не моя. Точно не моя дочь. Ведь когда я улетал, Лена была беременна... А где мой ребенок?! Сколько же, мать вашу, лет прошло?!