- -
- 100%
- +
— …Эту задачу я беру на себя.
Я обвел собравшихся тяжелым, немигающим взглядом. Растерянные, перепачканные чужой кровью и собственной блевотиной люди не горели желанием вступать в дискуссию о демократии. Тишина была мне ответом.
— Кто-нибудь возражает против моего лидерства? — переспросил я с нажимом, чтобы закрепить результат. Молчание. — Отлично. Тогда к этому вопросу мы больше не возвращаемся. Отныне все мои распоряжения и приказы выполняются неукоснительно. Как в армии во время боевых действий. Шаг влево, шаг вправо — расцениваю как попытку суицида.
— А ты вообще кто такой? — раздался хриплый голос с лестницы. – Я не видел тебя тут никогда. Что в подъезде моем делаешь и командуешь тут.
Капитан. Он окончательно пришел в себя, стряхнул оцепенение и спустился к нам. В его глазах, еще недавно мутных от отчаяния, появился профессиональный, цепкий ментовской прищур. Я нутром чуял: еще минута, и этот очухавшийся опер непременно захотел бы предъявить свои права на командование парадом. У него корочка, табельное и привычка раздавать указания. Ему нужен был веский аргумент, чтобы заткнуться.
— Майор Комитета госбезопасности Александр Корзун, — ледяным тоном отчеканил я, не моргнув глазом повысив себя в звании на одну ступень.
Сработало. В нашей стране аббревиатура из трех букв до сих пор действует на ментов как удав на кролика.
— Верить на слово? — капитан криво, безрадостно усмехнулся и тяжело вздохнул, убирая ПМ в кобуру. — Поверим. Ксиву сейчас спрашивать глупо. Вижу, ты тут уже бурную деятельность развернул. Так что дерзай, майор.
Сказано это было с такой снисходительной интонацией, словно матерый, седой волк-вожак решил милостиво уступить молодому, борзому щенку право первой охоты. Дескать, побалуйся, а как обосрешься — я возьму вожжи. Обычный закон стаи: чтобы удержать право отдавать приказы, мало просто назваться вожаком. Нужно доказать, что у тебя самые крепкие клыки и самые стальные яйца.
Но меня его тон не задел. Внутри билось странное, почти мистическое ощущение собственной правоты и предназначения. Я не просто так оказался в этом летящем в тартарары мире именно в тот момент, когда открылись врата ада. Значит, мне суждено сделать здесь что-то такое, что под силу только мне. А подчиняясь уставшему менту или скулящему летёхе, больших дел не свершишь. Чтобы выжить и вытащить остальных, нужно самому принимать жесткие решения. И я был готов нести эту ношу.
— С субординацией решили, — я рубанул ладонью воздух. — Дальше — план действий. Окно на втором этаже, у мусоропровода, выбито. Пока твари туда не лезут — взрыв транспортника оттянул основную массу пожирателей от нашего подъезда. У нас есть фора, может, полчаса, может, меньше. Мы должны использовать это время, чтобы превратить эту панельку в неприступную крепость.
Я сделал паузу, обводя команду взглядом.
— Начинаем жесткую, методичную зачистку каждой квартиры. Снизу и сверху навстречу друг другу. Выжигаем всё, что рычит и бросается. Возражения есть?
Я криво усмехнулся.
— Впрочем, я забыл: возражений больше быть не может. Могут быть только предложения на мое рассмотрение. Если кто-то не согласен с диктатурой — металлическая дверь вон там. Ключей не нужно, просто толкните. Твари снаружи будут рады вашей независимости.
— Жестко стелешь, командир, — тихо произнесла Настя, глядя на меня исподлобья.
Я так и не понял по ее лицу: то ли она осуждала мои диктаторские замашки, то ли, наоборот, одобряла, понимая, что в мясорубке выживают только под диктатом.
— Делимся на группы, — проигнорировав реплику, продолжил я. — Капитан, берешь сопливого лейтенанта с автоматом — и марш на самый верх. Зачищаете этажи, двигаясь вниз. Я беру Лизу и иду снизу вверх. Встречаемся посередине.
— А я? — Настя скрестила руки на груди, явно уязвленная тем, что ее оставили в стороне от основного веселья.
— А ты, эльфийка, берешь вот этого персонажа, — я ткнул пальцем в сторону тяжело дышащего бородача с рессорой. — Будете практиковать гномий язык. Вдвоем занимаете позицию на втором этаже и контролируете разбитое окно. Ваша задача — чтобы ни одна гниющая мразь не перелезла с козырька внутрь. Ведите себя тихо, как мыши. Если кто-то полезет — рубите башку. Если их будет слишком много — стреляй из пистолета, выходи за дверь из подсобки. Это будет сигналом для нас.
Я не стал вслух уточнять очевидную вещь: звук выстрела в гулкой бетонной коробке привлечет не только наше внимание, но и с десяток голодных тварей с улицы. Но телепатию мы еще не освоили, раций у нас нет, так что придется шуметь.
Внезапно окровавленный дурачок с мечом встрепенулся, брякнув своими доспехами из фольги.
— Не извольте волноваться, славный государь! Мой клинок не знает пощады! Я защищу прелестную леди ценой своей жизни!
Я медленно закрыл глаза, досчитал до трех и шумно выдохнул через нос.
— Ты что, серьезно? — я шагнул к нему вплотную, глядя прямо в его мутные, расширенные зрачки. Запахло перегаром и немытым телом. — Ты эту ролевую хрень будешь и дальше задвигать, пока нам кишки не выпустят? Давай трезвей. Или под чем ты там торчишь — отпускай. И начни адекватно воспринимать обстановку, иначе я сам сброшу тебя с того козырька. Понял меня?
Не дожидаясь ответа, я махнул рукой побледневшей Лизе.
— За мной. Пошли наверх.
Тут же встрепенулась Настя.
— Жесткий мужчина. Сказал девушки пошли наверх... а если она сверху хочет...
— Ты договоришься. Не играй со мной и со словами. Все может быть жестко... ВСЕ... А пока мы еще не растеряли человеческое лицо. Не ускоряй этот процесс, – сказал я и обратился к Лизе. – Пошли.
— Сучка, – это уже моя напарница кинула в Настю.
Но та не ответила. Наверное, поняла, что не стоит сейчас.
Мы двинулись по ступеням. В голове крутился рой мыслей. Зачистка — это только первый, пожарный этап. У меня уже выстраивался среднесрочный план. Когда первая волна паники спадет, выжившие начнут сбиваться в стаи. Мародеры бросятся потрошить супермаркеты. Начнут формироваться банды, для которых человеческая жизнь будет стоить дешевле банки тушенки. Нам нужно было срочно озаботиться логистикой: выгрести все доступные продукты, медикаменты и воду из пустых квартир и ближайших ларьков, пока это не сделали другие.
Но всё это — потом. Сначала безопасность. Мы должны сделать этот подъезд своей неприступной базой. Своей крепостью.
До десятого этажа мы дошли относительно спокойно. Тишина на лестничных клетках звенела, прерываемая лишь нашим осторожным дыханием да скрипом подошв по битому стеклу.
На площадке между девятым и десятым мы наткнулись на последствия. Два разорванных человеческих тела — мужчина и женщина — лежали в луже почерневшей, загустевшей крови. У мужчины была вырвана гортань, живот женщины представлял собой жуткое, выпотрошенное месиво.
Лиза за спиной судорожно сглотнула и отвернулась к стене, зажимая рот рукой.
А я поймал себя на пугающей мысли: мой мозг уже отказывался воспринимать эту картину как нечто из ряда вон выходящее. Человеческая психика невероятно пластична и адаптивна. Она привыкает к аду быстрее, чем к хорошему климату.
А если этот мозг еще и мой — мозг человека, которого годами натаскивали контролировать эмоции, отключать эмпатию и анализировать ситуацию холодно, как компьютер…
Я перешагнул через растерзанное тело маленького ребенка, лежавшее чуть в стороне от родителей. У него не было половины лица. Они пытались сбежать... Лиза тихо всхлипнула.
А я даже не поморщился. Мой мозг просто сухо, профессионально зафиксировал факт: ребенок лежал слишком далеко от двери. Значит, он выбежал на площадку первым, и твари сожрали его до того, как родители успели выскочить на крик.
Мы подошли к первой двери на площадке десятого этажа. Обитая дешевым темно-коричневым дерматином, она выглядела обманчиво мирно.
— Слушай меня внимательно, — я придвинулся к Лизе почти вплотную, перейдя на резкий, командирский полушепот. — Дергаем ручку. Если не заперто — тут же захлопываем обратно. Готовимся. Я вхожу первым. Ты идешь след в след, ствол держишь на уровне моей поясницы, контролируешь слепые зоны по бокам и сзади. Поняла?
Лиза судорожно кивнула, побелев так, что веснушки на носу проступили резкими пятнами. А веснушки красят девчонку.
Я подошел к двери и с силой дернул на себя латунную ручку.
Закрыто.
Я постучал. Не деликатно костяшками, а глухо, тяжелой рукоятью ножа. Приложил ухо к дерматину, задержав дыхание.
Тишина. Мертвая тишина. Ни шороха, ни дыхания, ни шагов.
Если бы внутри была «измененная» тварь, она бы уже билась о дверь изнутри на звук, сдирая костяшки до мяса. Значит, там либо парализованные ужасом выжившие, которые сейчас сидят под столом, зажав рты руками, либо… просто никого.
Я нажал кнопку звонка. За дверью противно, надрывно тренькнуло.
Подождал еще секунд десять. Никто не подошел к глазку, свет внутри не зажегся.
— Идем дальше, — бросил я, переступая через лужу крови.
Вторая дверь — тяжелая, металлическая — оказалась не просто не запертой, а приоткрытой на пару сантиметров. Из темного зева прихожей тянуло характерным запахом немытого тела, старых ковров и чем-то еще. Сладковато-железным.
Я мгновенно, одним бесшумным движением плеча захлопнул ее. Кивнул Лизе, снимая автомат с предохранителя. Щелчок прозвучал как удар хлыста.
— Бах! Бах!
Два гулких, тяжелых выстрела этажами ниже разорвали тишину подъезда, заставив Лизу вздрогнуть всем телом. Капитан с летёхой начали зачистку сверху. Музыка пошла.
— Не отвлекаемся! Смотри на мою спину! — рявкнул я на напарницу.
Я резко толкнул металлическую дверь ногой, врываясь в полумрак чужой квартиры, и плавно повел стволом автомата из стороны в сторону, разрезая темноту прихожей.
Чисто. Никого.
Но из глубины квартиры, из узкого коридора, ведущего на кухню и в санузел, доносился звук.
— Бух… бух…
Ритмичный, тупой стук о деревянную дверь.
— Что вам здесь надо?! — из комнаты слева, примыкающей к коридору, вдруг раздался высокий, надломленный женский голос.
— Выйдите! Мы не причиним вам вреда, мы зачищаем здание от тварей! — гаркнул я, не опуская оружия.
Свободной левой рукой я сделал Лизе короткий, рубящий жест, указывая на дверь ванной в конце коридора. Стук оттуда усилился. Тот, кто сидел внутри, услышал голоса и теперь бился о полотно уже всем весом, скребя по дереву ногтями. Там явно был нелюдь.
— Пошли прочь! Убирайтесь! — истошно завизжала невидимая женщина.
Послышался скрип половиц — она подошла вплотную к закрытой двери своей комнаты, но открывать явно не собиралась.
До меня дошло быстрее, чем до Лизы. Пазл сложился мгновенно.
— Твою мать… Она закрыла своего мутировавшего ребенка в ванной, — одними губами, почти беззвучно прошептал я Лизе.
— Господи… Что делаем? — Лиза посмотрела на меня огромными, блестящими от зарождающейся паники глазами. Оружие в ее руках дрогнуло.
А вот это был вопрос, мать его, на миллион.
Если обезумевшая от горя мать решила любой ценой защищать свое чадо — пусть это чадо уже сгнило заживо и хочет сожрать ее саму, — мы неизбежно встретимся с сопротивлением.
Готов ли я стрелять по живым, нормальным людям?
Еще вчера, до того, как небо рухнуло нам на головы, я бы ответил: «Да, если это будет тактически необходимо для выполнения задачи». Моя подготовка не предполагала сантиментов.
Но сейчас, когда на улицах появились легионы ходячих мертвецов, ценность любой человеческой жизни — не зараженной вирусом или хрен знает чем — возросла кратно. Мы стали вымирающим видом. Стрелять в своих — это роскошь, которую мы больше не могли себе позволить. Особенно если человек пока просто орет за дверью.
Проблема заключалась в том, что я понятия не имел, что у этой бабы сейчас в руках. Кухонный тесак? Охотничье ружье покойного мужа? Кислота?
— Комитет госбезопасности! Выйти из комнаты с поднятыми руками! Немедленно! — включил я свой самый жесткий, стальной командный голос, который обычно заставлял людей инстинктивно вжимать головы в плечи.
— Пошли прочь, суки! Убью! — в ответ донесся сорванный, звериный визг.
Диагноз ясен. Острая стадия психоза на фоне шока. Это был крик абсолютно неадекватного, сломанного человека. Вести с ней переговоры было так же бесполезно, как с табуреткой.
— Слушай… А вдруг… вдруг этих тварей можно вылечить? Ученые найдут вакцину… — вдруг жалобно пискнула Лиза, опуская ствол. В ее голосе сквозила та самая опасная, липкая слабость, из-за которой в фильмах про зомби гибнут целые отряды.
— Если бы у бабушки был хрен, она была бы дедушкой, Лиза! — с ледяным раздражением процедил я, не сводя прицела с двери. — Вакцины нет. Тот кусок мяса в ванной уже мертв. Соберись, твою мать, иначе следующей сожрут тебя!
Я принял решение.
— Выводим сумасшедшую. Тварь в ванной пока оставляем здесь, под замком. Входную дверь закроем снаружи на ключ.
Я сделал два коротких шага, сгруппировался и резким, коротким ударом подошвы вышиб хлипкую дверь в гостиную. ДСП жалобно хрустнуло, дверь отлетела к стене.
Я ворвался внутрь.
Посреди комнаты, на фоне включенного телевизора, транслирующего помехи, стояла пожилая, растрепанная женщина в застиранном халате. В ее дрожащих, скрюченных руках ходуном ходил длинный кухонный нож для резки мяса. Глаза были безумными, зрачки расширены до предела.
Я не стал играть в благородство. Сократил дистанцию одним рывком, перехватил ее запястье жестким, болевым захватом и с хрустом вывернул кисть. Нож со звоном упал на паркет. Женщина охнула, но сопротивляться не стала — обмякла, словно из нее выпустили воздух.
Я развернул ее лицом к выходу и толкнул в спину. Она пошла вперед, слепо натыкаясь на косяки, как овца на заклание.
— Уводи ее на лестницу! Живо! — приказал я Лизе.
— Не убивайте Тимошеньку… Богом заклинаю, умоляю, не убивайте! — монотонно, как заведенная кукла, запричитала женщина, послушно волоча ноги к выходу. — У меня есть сбережения… золото есть… я всё отдам…
Она шла, не оборачиваясь, словно уже умерла внутри.
Глава 7
Сантименты. Неуместные человеческие сантименты и эмпатия. Нельзя было им поддаваться. Сейчас, когда старый мир сдох и некому его похоронить и он начинается гнить и разлагаться, эта минутная слабость, эта гребаная жалость могла аукнуться так, что мы все превратились бы в корм. Оставлять за спиной не зачищенную угрозу, даже запертую, — это преступление против выживания.
Я дождался, пока Лиза выведет причитающую мать на лестничную клетку.
Быстро, профессионально прочесал кухню: сгреб в рюкзак несколько банок тушенки из шкафчика, сбросил туда же пачку макарон и схватил с полки аптечку. Хотя мы еще вернемся в каждую квартиру. Но я решил иметь под рукой всегда “тревожный рюкзак”. Вдруг бежать из подъезда? Схватил рюкзак, уже не так одиноко, можно при желании устроить беседу и с поедаемой тушенкой.
А еще я нашел просто отличный нож. Охотничий, не боевой, но рядом с ним. И по балансировке неплох. Прикрепил его к поясу, который тоже тут взял. Мне казалось, что вдумчиво порыться, так и оружие огнестрельное найдется. Но вот это точно позже.
Затем я подошел к двери ванной. Удары с той стороны стали яростными. Тварь чуяла свежее мясо. Скорее слышала.
Я перехватил ПМ, который забрал у Летехи, взвел курок. Резким движением левой руки я повернул флажок замка и распахнул дверь на себя.
На меня из темноты санузла с глухим рычанием бросилась туша.
— Бах!
Одиночный выстрел в упор, в замкнутом пространстве кафельной коробки, ударил по ушам так, что я чуть не оглох.
Промахнуться было физически невозможно. Пуля 9-мм разворотила голову ребенку лет десяти-одиннадцати. При жизни этот Тимоша был, судя по всему, крайне толстым, рыхлым и неповоротливым пацаном, закормленным бабушкиными пирожками. Эти же полезные, для меня, а не для парня, свойства сохранились в нем и после мутации: он двигался медленно и предсказуемо, как кусок сала по сковородке.
Тело с влажным чавканьем рухнуло на кафель, заливая розовый коврик черной густой кровью.
Я перешагнул через труп и двинулся дальше. Квартира была трехкомнатной.
Толкнув створку соседней спальни, я замер.
На широкой двуспальной кровати, поверх скомканного одеяла, лежала еще одна женщина — гораздо моложе той, что мы вывели. Вероятно, мама толстого Тимоши.
Она была мертва. Но умерла женщина не от зубов зомби.
Ее лицо исказила жуткая, неестественная гримаса боли, словно в момент смерти все мышцы свело судорогой, вены на шее вздулись почерневшими жгутами. Кожа имела тот самый характерный серо-зеленый, пепельный оттенок заражения.
Она мутировала во сне. И просто не проснулась, захлебнувшись собственной кровью или ядом, который превращал людей в монстров.
Значит, вирус передавался не только через укусы. Это было в воздухе. Или в воде. Или в наших собственных гребаных генах. В голове, программа ли, или закладка от бесконечных приборов и цифры...
Я медленно опустил ствол, глядя на искаженное лицо трупа.
Правила игры только что усложнились. И очень сильно.
Я немного причесал арифметику рассуждений героя, сделал акцент на тишине после выстрелов и усилил драматизм сцены в детской комнате.
— Те, кто уже спал... умерли во сне? — тихо, одними губами спросил я сам себя, не сводя глаз с искаженного лица мертвой женщины.
Мой мозг, заточенный на анализ, мгновенно начал выстраивать логические цепочки. Скорее всего, так оно и было.
Я начал прикидывать цифры. На улице, у нашего подъезда, мне поначалу казалось, что из окон сыплется целая армия. Но если отбросить панику и вспомнить чистую математику боя, то под козырьком и на ступенях мы накрошили от силы десятка четыре-пять «измененных». И это из здоровенного панельного дома на три подъезда и десять этажей!
Сколько людей должно было здесь проживать до сегодняшней ночи?
Сто двадцать квартир. Все сплошь «двушки» и «трешки». Даже если брать по минимуму, в среднем четыре человека на семью (а я отлично помню, как застройщик хвастался, что дом строился по льготным кредитам специально для многодетных), получалось не меньше четырехсот-пятисот человек только в нашей панельке.
Из них, допустим, полсотни выпрыгнули в окна или выломали двери в приступе кровавого бешенства. Еще сотня, возможно, мутировала прямо в своих кроватях, как этот толстый Тимоша в ванной. Но оставались еще те, кто, как эта женщина на кровати, просто тихо умерли от интоксикации во сне.
Арифметика выходила жуткой, кровавой и бессмысленной. Ясно было одно: вирус, программа в мозгу (или что это за дрянь) сработал избирательно. Он выкосил не всех. Процент выживших и не мутировавших — тех, кто обладал каким-то природным иммунитетом — мог быть значительно больше, чем наша жалкая компания из шести недоразумений на лестничной клетке. А значит, мы не одни. Значит, будет за кого и за что бороться.
Я не стал дожидаться возвращения Лизы. Сейчас счет шел на секунды — грохот выстрелов мог привлечь тварей с соседних улиц.
Я подошел к следующей двери на площадке и коротко, жестко ударил по ней кулаком.
Тишина.
Ни шороха. Но мои выстрелы в квартире с ребенком были достаточно громкими, чтобы разбудить глухого. Да и снизу, с нижних этажей, доносились приглушенные хлопки ПМ и маты капитана — видимо, у группы зачистки дела шли не так гладко, как они надеялись. Любой, кто был бы жив или хотя бы «живо-мертв» внутри этой квартиры, должен был отреагировать.
Дверь была заперта на массивный замок, но такой, что не прикрыт сталью двери. Можно вышибить выстрелом.
Я не стал тратить время на подбор ключей. Вскинул автомат, упер ствол чуть под углом в цилиндр замка, отвернул лицо, чтобы не посекло рикошетом, и коротко нажал на спуск.
— Бах!
Замок брызнул искрами и металлической крошкой. Я с силой ударил подошвой ботинка в районе ручки, и дверь с противным скрежетом подалась внутрь. Потом я силой рванул дверь на себя, открывая.
Квартира была «двушкой». Шикарный, дорогой ремонт. На полу блестел ламинат, а над головой — я мельком бросил взгляд — переливались модные многоуровневые стеклянные потолки с подсветкой, о которых я в свое время даже не слышал. Хозяева явно вложили сюда душу и кучу денег.
А потом я услышал “это”. И тут же увидел. Понял, откуда у меня было это иррациональное желание, мания, войти в квартиру. Это же не обязательно было. Тишина... другие помещения требовали зачистки. Но я пошел сюда.
Из глубины спальни доносился звук. Тонкий, надрывный, булькающий писк. Я перешагнул порог, держа автомат наготове.
В детской кроватке с резными деревянными бортиками стоял на подкашивающих ножках ребенок. Девочка лет двух, не больше, в розовой пижамке со слониками. Она плакала. Но плакала страшным, сорванным, хриплым голосом, почти беззвучно открывая маленький рот. Видимо, она кричала так долго и так отчаянно, что в горле просто не осталось сил.
Но самое жуткое было не в кроватке. Самое жуткое распласталось на пушистом белом ковре прямо под ней.
Молодая женщина. Мать.
Она явно не была заражена. Ее кожа оставалась бледной, но человеческой. Она просто истекла кровью — горло было разорвано почти до позвоночника, а белая ночная рубашка превратилась в багровое, липкое месиво.
Но она умерла не сразу.
Рядом с ней, сцепившись в смертельном клубке, лежал тот, кто еще несколько часов назад, вероятно, был главой этого семейства. Крупный, толстый мужчина. Точнее, существо, отдаленно его напоминающее. Существо было окончательно, гарантированно мертво.
Его голова держалась на шее только на лоскутах серой кожи и остатках сухожилий — мать, защищая своего ребенка, с невероятной, животной яростью почти оторвала мужу башку голыми руками. Рядом валялась тяжелая хрустальная ваза, вся в крови и волосах. Наверное женщина сражалась осколками вазы.
Я медленно опустил автомат. Ствол почему-то стал невыносимо тяжелым.
— Господи... — хрипло вырвалось у меня из груди. Голос предательски дрогнул. — Сохрани ее душу. Ибо она погибла, сохраняя жизнь.
Я смотрел на эту сцену, и в голове билась одна мысль. Когда отец семейства мутировал, превратившись в голодного зверя и бросившись на плачущую дочь, мать тоже стала зверем. Но зверем, который остался человеком. Используя ту неимоверную, первобытную силу, которая просыпается только в матери, защищающей свое дитя от хищника, она вступила в рукопашную с монстром, не чувствующим боли. И она победила. Заплатив за это самую высокую цену. Нет, была еще большая цена – жизнь этого создания.
По моим щекам вдруг покатилось что-то горячее.
Я моргнул, чувствуя, как влага застилает глаза. Злость, бессилие и какая-то звенящая, черная тоска накрыли меня с головой. Я зло, яростно вытер лицо грязным рукавом куртки раз, затем второй. Я понимал: если сейчас в коридоре покажется еще одна тварь и придется стрелять — прицел будет безнадежно размыт из-за этих гребаных слез.
Но поделать с собой я ничего не мог. Мои хваленые спецслужбистские тормоза, моя холодная логика выживальщика, позволившая мне пару минут назад пустить пулю в голову ребенку в ванной, — всё это сейчас дало сбой.
— Сейчас... хорошо, что я один... сейчас я приду в себя, верну жесткость, – говорил я сам себе.
Смотря в огромные, покрасневшие от слез глаза этой двухлетней девочки, которая тянула ко мне из кроватки маленькие ручки, моля о спасении... Только поистине мертвый зверь мог оставаться равнодушным. А я, судя по всему, еще был жив.
— Дядя… а мама где? — прошептала девочка, шмыгая носом и доверчиво пряча заплаканное лицо у меня на плече.
У меня поперек горла встал комок колючей проволоки.
— Мама ушла на небеса, к ангелам, солнышко, — ответил я, стараясь сделать свой прокуренный, жесткий голос настолько ласковым, насколько это вообще было возможно в эпицентре ада. — Но ты не бойся. Я с тобой. Всё будет хорошо.
Я шагнул за порог и быстро пошел к лестнице. Лифт, судя по гудению шахты, еще работал, но инстинкт выживальщика орал матом: электричество может отрубиться в любую секунду, и застрять в железной коробке между этажами — это самая тупая смерть, которую только можно сейчас придумать.
“Вода... Нужно прямо сейчас набрать ванны воды, пока водопровод работает”, – с этими мыслями я спустился до пятого этажа, когда нос к носу столкнулся с Настей.
— Твою мать, Корзун! Да как ты дитя держишь?! — тут же обрушилась она на меня, брезгливо морщась. — Как мешок с картошкой! Отдай мне!
Я рефлекторно отступил на полшага, закрывая ребенка плечом.
— А ты какого черта здесь делаешь? — процедил я, чувствуя, как внутри закипает холодное бешенство. — Ты куда собралась?
— Домой, к себе. Я вообще-то на пятом живу, если ты забыл. И не кипишуй, дома у меня никого не было, я одна живу. Переоденусь хоть во что-то удобное. А то и ты глаза косишь и капитан. А этот твой летёха – Лёха – больше на мою задницу пялится, чем за разбитым окном следит. Ты бы вправил ему мозги, что ли… И себе... — затараторила Настя, профессионально и мягко перехватывая у меня укутанную в простыню девочку. Малышка даже не пискнула, почувствовав женские руки.