- -
- 100%
- +
Я позволил ей забрать ребенка, но мой взгляд уперся в Настю, как дуло пистолета.
— Ты покинула пост. Место, где тебе было приказано оставаться и дежурить. Я всё правильно понял? — я чеканил каждое слово, как гвозди вбивал.
Настя закатила глаза.
— Да понимаю я, прости. Но, извини, я в туалет могу сходить? Имею право? И вообще, меня капитан, Виктор, отпустил. Он же мент, значит, при исполнении, типа мой непосредственный командир на точке…
— Какая нахрен точка? Свою нужду на боевом дежурстве справляют в штаны или в ближайший угол, не отходя от сектора обстрела, — ледяным тоном перебил я ее. — Постарайся в дальнейшем предусматривать эти нюансы физиологии.
— Ага, поняла. В следующий раз я вежливо попрошу зомбаков подождать полчасика, пока я схожу по-большому, попудрю носик, а потом пусть дальше уничтожают род человеческий, — огрызнулась стерва, вскинув подбородок.
Я сделал медленный шаг к ней. Навис сверху. Смотрел в упор, не моргая, пока ее напускная дерзость не начала таять под моим тяжелым взглядом. Отступать и позволять ей пренебрегать приказами было нельзя. Это закон выживания. Закон стаи. Если мы прямо сейчас не выстроим железную, абсолютную дисциплину, мы сдохнем до вечера. Демократия умерла сегодня утром. Это аксиома.
Настя сглотнула. Ее глаза дрогнули.
— Прошу простить, командир, — уже без всякого сарказма, тихо сказала она. — Реально нужно было. А на улице пока тихо… И этот рыцарь недоделанный… он меня своими речами о прекрасных дамах до нервного тика довел. Ну правда. Хожу, как голая, все вы пялитесь. А вокрут все это... еще кто сорвется. Зачем же провоцировать собой?
Она капитулировала. Последний аргумент был брошен как белый флаг — мол, пойми и прости женскую слабость. Ну и все вы мужики козлы, пялитесь на мое идеальное тело в одежде в облипку.
Я не стал дожимать. Признала ошибку, подтвердила иерархию — на этом достаточно. Устраивать долгие трибуналы на лестничной клетке — значит расписываться в собственной слабости. Меньше слов, больше дела.
— Укрой ребенка, запрись и сиди тихо. Я скоро приду. Мы придем. Думаю, что если тихо пока будет, нам стоит поесть и выдохнуть, распределить работу. И включи воду в ванной, и во все емкости воду набери! — бросил я и развернулся к ступеням.
Я рванул обратно наверх. Решил и там воды набрать. Вода – это очень многое. Ну и если не дочистить этаж, то пометить на дверях наблюдения. Слава богу, годы службы, бесконечные командировки в горячие точки и привычка истязать себя кроссами давали о себе знать. Сбегать на первый, подняться на десятый — для моей дыхалки это было плевым делом. Сердце билось ровно, словно я готовился бежать марафон, а не рубить головы соседям.
На десятом этаже больше ни одна из оставшихся дверей не поддалась. Но из крайней квартиры доносились звуки. Точнее, глухие, ритмичные удары в массивное стальное полотно. Кто-то неистово ломился наружу. По тяжести ударов и утробному мычанию я без труда определил: там нелюди. И, судя по акустике, их там было не меньше четырех или пяти.
Вскрывать эту банку с пауками в одиночку, с одним автоматом в узком коридоре, было чистым самоубийством. Завалят массой. Тут нужна грамотная подстраховка: кто-то стоит на лестнице с дробовиком или автоматом, я издали расстреливаю замок, пинком открываю дверь, и мы превращаем прущих в узкий проем тварей в фарш.
Я, когда на скорую рылся в квартире с внуком-нелюдем и бабкой, нашел кусок детского мелка.
— Четыре-пять нелюдей, — вслух продиктовал я себе, выводя крупные буквы на стене рядом с дверью.
Посмотрел на надпись. Стер ладонью слово «НЕЛЮДЕЙ» и твердо вывел: «ТВАРИ».
Если кто-то из наших пойдет здесь, а приставка «НЕ» случайно сотрется от сырости или прикосновения, то надпись «ЛЮДИ» станет фатальной ловушкой. Слова в нашем новом мире тоже могли убивать.
Я передернул затвор автомата, повесил его на грудь и шагнул к лестничному пролету. Десятый этаж был зачищен. Почти... Ну а внизу меня ждал девятый...
Я спустился на площадку девятого этажа и замер. В нос ударил густой, тошнотворный запах жженого пластика, серы и сырого мяса.
Дверь в квартиру прямо по курсу — ту самую, где, по словам нашего ряженого идиота, обитала его «дама сердца» — была распахнута настежь. Замок не был выломан. Он был выплавлен, словно в него плеснули термитной смесью. Металл по краям дымился, капая на линолеум шипящими каплями.
Я прошелся по квартире, увидел “даму сердца” нашего рыцаря...
— Тех ли я тварями называю, – сказал я, когда увидел расчлененку молодой женщины.
Повернулся к Лизе, которая вернулась и молча принялась меня прикрывать.
— Присматривай за нашим мечником. Похоже, что он из тех, кто дорвался до безнаказанности, маньячина...
А после мы пошли дальше. Детальный осмотр квартир на полезности могут провести и кто другой. Мало ли какие ситуации сейчас случатся. И наше дело – зачистить и знать, что со спины атаки не случится.
— Бах! – снизу послышался гулкий звук выстрела.
Дети. В этом новом, сошедшем с ума мире они превратились в самую страшную, самую неразрешимую проблему.
За те несколько часов, что мы потратили на зачистку пяти квартир — примерно четверти всего нашего подъезда, — мы вывели закономерность, от которой кровь стыла в жилах. Если малышей не растерзали собственные обратившиеся родители, если зараза убила взрослых во сне, не подняв их в виде голодных тварей, то у детей до семи-восьми лет был крошечный шанс уцелеть.
Они прятались в шкафах, забивались под кровати, плакали от обезвоживания, но жили. И прежде чем устроить этот сюрреалистичный, кощунственный в своей обыденности «обеденный перерыв», мы вытащили из провонявших смертью квартир двоих. Мальчика и девочку. Сейчас они сидели на диване, прижавшись друг к другу, — грязные, онемевшие от шока, с пустыми глазами стариков. Лет по шест-семь.
Я смотрел на них, и мозг, уже перестроившийся на безжалостные рельсы выживания, холодно калькулировал риски. Я не мог гнать прочь эти мысли. Закрывать глаза на очевидное было сродни самоубийству. Дети — это якорь. Они медленно бегают, они кричат, когда нужно молчать, они требуют ресурсов, которых у нас нет.
Мы собрались у Насти. Детей отдали Лидии Ивановне, которая или с ума сошла, или просто отказывалась верить в то, что я убил ее. А с детьми она словно бы забывалась вообще обо всем. Окружила их гиперопекой, которая в иной ситуации была бы чрезмерна, но сейчас для детишек самое то.
— Дети – наш балласт. Нужно решать по проблеме, – пока Настя и Лиза ставили на стол в гостиной разную еду, сказал я.
Мент кивнул, Летеха-Леха на дежурстве у дверей. Лидии Ивановне не до наших разговоров. Рыцарь... он жрал. Пихал в себя то, что еще не успели поставить на стол.
— Балласт? Да как у тебя вообще язык поворачивается об этом говорить?! — голос Насти хлестнул по воздуху, как пощечина. Она резко подалась вперед, едва не опрокинув тарелку. В ее глазах полыхала чистая, незамутненная ярость. — Сам же талдычил битый час, что весь мир в труху! Дети — это наш актив! Это единственное, ради чего вообще стоит сейчас цепляться за жизнь!
Внутри меня что-то дрогнуло. На какую-то долю секунды сквозь толстую броню цинизма пробилось колючее, забытое чувство стыда. Но я тут же загнал его глубоко на дно. Эмоции сейчас — непозволительная роскошь. Хотя, если быть до конца честным с самим собой, ее слова зацепили меня. В ее гневе была жизнь.
Да, они наш актив. Теоретически. Но на практике — до тех пор, пока мы не выгрызем себе безопасное место в этой мясорубке, они остаются смертельно опасным балластом. Тот уютный мир, где главной проблемой была неоплаченная подписка на кинотеатр, рухнул. Ему на смену пришел первобытный оскал естественного отбора.
Я посмотрел на Настю, пытаясь подобрать слова, но вместо этого просто засмотрелся. Прежний лоск ветряной красавицы слетел с нее, но то, что пришло на смену, будоражило кровь. Где-то в разграбленных квартирах (не поверю, что у себя в доме хранила) она раздобыла плотный камуфляж, который сидел на ней как влитой, и тяжелые армейские берцы. В левой руке держала тарелку с катлетами, в правой она уверенно сжимала спортивный лук, а бедро обхватывал ремень самодельного колчана со стрелами. В ней проснулась какая-то дикая, хищная грация амазонки.
И, черт возьми, даже на фоне конца света она оставалась чертовски привлекательной.
Мой взгляд задержался на изгибе ее бедра чуть дольше, чем следовало. И тут же я спиной почувствовал чужой, тяжелый взгляд. Лиза. Она смотрела на меня в упор, поджав губы. На земле только что с помпой открылся филиал ада, по улицам бродят пожиратели плоти, а у нас тут, на залитом кровью паркете, разворачиваются брачные игры приматов. Я мысленно отвесил себе оплеуху. С этим нужно заканчивать. И немедленно.
Мы собрались в квартире Насти. Все, кроме лейтенанта Лёхи — он остался внизу, на лестничном пролете второго этажа, держать на мушке выбитое окно и входную дверь.
Жилище Насти было до одури уютным. Классическая берлога одинокой, независимой девушки. В углу пылилась беговая дорожка — теперь, глядя на нее, я искренне не понимал, зачем люди вообще выходили бегать на улицу, если можно было делать это в безопасности четырех стен.
Но больше всего мой взгляд цеплялся за огромный, детализированный кукольный домик. Идеальная миниатюра с крошечной мебелью и пластиковыми фигурками. Взрослая, красивая женщина, а играла в куклы. Этот диссонанс между игрушечным миром и тем пиздецом, что творился за окном, сводил с ума.
У нас был пир. Пир во время чумы. Из тех зачищенных квартир мы выгребли те продукты, что не подлежали долгому хранению. Холодильники скоро станут бесполезными. Электричество еще есть, но это ненадолго. Еще день-два проживут продукты заморозки. И с этим тоже нужно разобраться, той же тушенки наделать.
Ну а пока... домашние котлеты, толстые отбивные с чесноком, кольца жареной колбасы — мы поглощали это тяжелое, жирное мясо жадно, не чувствуя вкуса, просто забивая желудки энергией.
Фоном для нашего чавканья служил начавшийся монотонный скулеж.
— Лидия Ивановна, хватит, — тяжело бросил я, не оборачиваясь.
Бабка осознала все же ситуацию... Она сидела в углу, сжавшись в комок. Это была та самая женщина, чьего внука — уже обратившегося в серую, щелкающую зубами нелюдь, — мне пришлось пристрелить в упор. Она раскачивалась из стороны в сторону и тихо, на одной ноте, выла. Она не слышала наших споров, не видела еды. Ее разум просто отказался принимать реальность и захлопнулся изнутри.
Этот звук сверлил мне мозг, мешая думать.
— Я сказал, хватит уже! — рявкнул я, резко обернувшись к ней.
Старуха вздрогнула и медленно подняла голову. Ее глаза были абсолютно пустыми — две черные дыры на пергаментном лице, в которых выгорело всё дотла.
— Не будет нам больше жизни... — прошелестела она одними губами. Голос был сухим, как осенний лист. — Никому не будет...
Глава 8
Глава 8
В таких условиях подобные слова можно счесть даже и за пророчество. В кризисы всегда люди ищут объяснения в мистике, религии, предрассудках. Уверен, что будут спасенные, так появятся и секты судных дней и все такое. Мол, господь покарал за грехи, потому давайте теперь жить иначе.
Повисла тяжелая пауза. Я шумно выдохнул, потирая переносицу.
— Ей доверять детей сейчас нельзя. Опасно, — констатировал я очевидный факт, переводя взгляд на притихших малышей на диване. — С ума сойдет окончательно — задушит ночью. Так кто ими займется?
— Согласен, – сказал мент, приступая к еде. – К дочке своей на километр такую не подпустил бы.
А потом он оплыл по спинке дивана и его глаза покрылись влагой. Он замолчал и явно в ближайшее время отойдет. Нужно, видимо, выплакать стакан слез, чтобы не забыть, а смириться. Вспомнил дочь.
Я не стал обращать внимание на эту слабость капитана, а посмотрел сначала на Настю, потом на Лизу.
— Ну же? – девушки не хотели обременять себя. – Вот потому и давайте называть вещи своими именами, чтобы видеть проблемы полно и рационально. Я разве сказал, что откажусь от детей? Нет. Ни от кого из живых не откажусь. Но раз будем набирать балласт, нужно знать, как с этим оставаться эффективными.
Суровая правда, без сантиментов, звучала резко. Но не время политесов.
— Ну ты и проглот! – не желая отвечать на сложные вопросы, Настя обратила внимание на Димитрия, который ел... потом ел и вновь ел.
— У меня большие чресла, они требуют сил, – ответил он.
— Что у тебя? Чресла? – спросила наивным голосом Лиза.
— Да! Сейчас покажу! – сказал рыцарь и стал развязывать веревки на своих штанах.
— Не надо! – в унисон сказали мы с Настей.
— Ладно... мне не жалко, если что. Вообще грех скрывать свои чресла, нужно голыми ходить. Неудобно только, – пожал плечами рыцарь-нудист.
Вот и как такие вот выжили в апокалипсисе? Что будет с человечеством, если они будут решать, какой быть новой человеческой общности.
И в эту секунду, прежде чем кто-то успел открыть рот, атмосфера в комнате изменилась. Инстинкт, взвинченный до предела за эти часы, ударил по нервам электрическим разрядом. Кто-то был в коридоре. Мы специально оставили входную дверь приоткрытой, чтобы слышать площадку и крик Лёхи, если твари попрут снизу.
Но шаги были легкими. Человеческими.
Мы среагировали одновременно. Лиза, бросив недоеденную котлету, перекатился за кресло, двумя руками беря дверной проем на прицел пистолета Макарова. Я одним слитным движением вскинул автомат, упирая приклад в плечо. Предохранитель сухо щелкнул в наступившей тишине. Настя взяла лук и тут же наложила на тетиву стрелу.
Тень легла на порог.
— Не стреляйте! — женский голос сорвался на визг, полный первобытного ужаса. — Прошу вас, умоляю, не стреляйте! Мы живые!
— Руки в гору, чтобы я видел пустые ладони! И медленно, по одному, заходим внутрь! — рявкнул я, ловя в прорезь прицела дверной косяк.
Дверь робко толкнули. Но вошла не женщина.
Первым в прихожую ввалился мужик. Низкорослый, щуплый, заросший густой, неопрятной бородой. Выглядел он так, словно его только что вытащили из петли. Но главное — в нем не было агрессии обращенных.
Это был человек, что автоматически переводило его в разряд союзников, пусть и сомнительных. Однако двигался он жутко: ноги волочились по полу, руки плетями висели вдоль тела, а взгляд стеклянных глаз сверлил пустоту. Он словно спал на ходу, находясь в глубочайшем трансе. Словно бы сонным, или пьяным был.
Следом за ним, вцепившись пальцами в его грязный свитер, буквально вползла девушка. Полноватая, с растрепанными волосами и залитым слезами лицом. Она явно была моложе этого сомнамбулы — не критично, но достаточно, чтобы мозг тут же выдал штамп: жена. Именно ее голос мы слышали секундой ранее. В отличие от своего мужика, который, казалось, вообще не понимал, где находится, она смотрела на наши стволы с леденящим, абсолютно осознанным ужасом.
— Оружие есть? — мой голос хлестнул по натянутым нервам тишины. Я шагнул ближе, в безжалостный круг света от люстры, сжимая цевье так, что побелели костяшки.
Я буравил их взглядом. На первый взгляд — пусто. Ни стволов, ни ножей за поясом. Но мужик напрягал меня до дрожи. Он стоял перед нами, мелко пошатываясь на полусогнутых ногах, как перебравший алкоголик. Голова безвольно опущена на грудь, в грязных, покрытых татуировками пальцах зажат телефон с потухшим экраном. Прямо на наших глазах его веки тяжело поползли вниз. Он засыпал. Стоя.
— Мы слышали вас. Спали... а потом Федька стал... убили мы Федьку, а он Маньку, а мы... Вот... Помощь медицинская нам нужна. Кровью истекает, – говорила девушка.
— Он обращается! — заорал я дурным голосом, инстинктивно вскидывая ствол в лицо мужику.
Громкий звук сработал как разряд дефибриллятора. Зек дернулся, словно его ударило током, мутные глаза широко распахнулись. Он затравленно, по-звериному огляделся, щурясь от света.
— Чего? Чего мы тут делаем-то? — просипел он, недоуменно глядя на свою спутницу, словно только что телепортировался в эту квартиру.
— Оба вышли. Живо, — отчеканил я, не опуская автомата. Для убедительности я коротко, жестко повел стволом в сторону темного зева подъезда. — Развернулись и пошли.
Сонливое недоумение на лице мужика мгновенно сменилось уродливой гримасой. Нижняя челюсть выдвинулась вперед, глаза сузились.
— Слышь, мусорской, — процедил он, и голос его вдруг стал низким, хриплым, пропитанным чистой первобытной злобой. — Я-то уйду. А ты что, бугром себя здесь возомнил?
Из жалкого, полуспящего доходяги он в секунду превратился в сжатую пружину. Мужик сделал резкий, угрожающий шаг на меня, быча шею.
Тут и капинат пришел в себя.
— Стой, где стоишь, урод, или я размажу твои уголовные мозги по обоям! — Капитан с лязгом передернул затвор "Макарова", выходя у меня из-за спины и беря зека на прицел.
Мужик остановился. Окинул Капитана наглым, уничижительным взглядом с ног до головы.
— Здравия ни хера не желаю, гражданин начальник, — он скривился и сочно, с оттягом харкнул прямо на чистый паркет Настиной квартиры.
Затем, не сказав больше ни слова, он грубо ухватил свою спутницу за предплечье и, игнорируя ее слабое сопротивление и всхлипывания, резко дернул на себя, разворачиваясь к выходу.
В этот момент, когда он подставил мне спину, во мне что-то щелкнуло. Инстинкт выживания сработал быстрее морали. Я шагнул вперед, сбрасывая правую руку с пистолетной рукояти автомата, перехватывая его за ствол, и с коротким, свистящим выдохом всадил тяжелый приклад точно ему в затылок.
Раздался глухой, тошнотворный хруст. Зек рухнул на пол, как мешок с картошкой, лицом вниз.
— Ты что, тля мусорская, наделал?! — взвизгнула пышная женщина, падая на колени рядом с телом. Слова были чужие, уродливо скопированные из воровского жаргона ее хахаля, и в ее исполнении звучали жалко.
Ничего себе! Она так умеет. Из пышной милашки в толстые стервы за секунду!
— Смотри на меня, — я навис над ней, чувствуя, как внутри пульсирует холодный адреналин. — У тебя два варианта. Первый: я сейчас наглухо кончаю твоего суженого, чтобы он не создал нам проблем, а ты проваливаешь из этого подъезда одна. Второй... второго нет.
Она замерла, с ужасом глядя на черное дуло моего автомата, потом перевела затравленный взгляд на неподвижное тело зека.
— Все верно делаешь, майор, — процедил Капитан, опуская пистолет. Он брезгливо пнул лежащего по ботинку. — Это Сашка Сидорцов. "Сидр". Неделю как откинулся с зоны. Видимо, торопился обратно, да мир кончился.
— Суки вы... фашисты... куда ж я с ним таким? — завыла баба, размазывая слезы по пухлым щекам. Она вцепилась в плечи Сидра, пытаясь перевернуть его, растормошить, явно собираясь потащить его на себе к выходу.
— Капитан, помоги даме. Выстави их за дверь, — бросил я, отворачиваясь.
Мент недовольно зыркнул на меня — тот самый колючий взгляд человека, не привыкшего быть на побегушках, — но спорить не стал. Он наклонился к Сидру, протянул руку к его шивороту, и тут...
— Отойди от него, Капитан! Назад! — заорал я так, что едва не сорвал голос, одновременно вскидывая автомат и ловя в прицел затылок зека.
Капитан отпрыгнул, как ужаленный.
А Сидр менялся. Прямо на наших глазах. Толстые вены на его шее вдруг вздулись, став иссиня-черными, словно под кожей пульсировала не кровь, а мазут. Они змеились вверх, к затылку. Под кожей на черепе начали стремительно надуваться отвратительные, пульсирующие шишки — багрово-желтые, налитые то ли гноем, то ли сукровицей.
Воздух вокруг тела стал плотным, запахло кислым озоном и гнилью. Процесс трансформации, запущенный отключкой мозга от моего удара, пошел полным ходом.
Мой палец лег на спусковой крючок. Я должен был выстрелить. Немедленно.
Но какая-то безумная мысль молнией мелькнула в голове. Я не стал нажимать на спуск. Вместо этого я набрал полные легкие воздуха и заорал:
— А-А-А-А!!!
Я орал во всю мощь легких, чувствуя, как рвутся связки, а затем, не прекращая крика, нажал на спуск, но ствол увел в сторону.
— Бах!
Оглушительный грохот выстрела в замкнутом пространстве ударил по барабанным перепонкам. Пуля вошла в стену коридора, выбив облако штукатурки.
Тишина после выстрела обрушилась звенящей пустотой. Я замер, не дыша, глядя на тело зека.
Это сработало.
Омерзительные волдыри на его голове перестали пульсировать. Они словно сдулись, втягиваясь обратно под кожу. Иссиня-черные вены побледнели. Волна неестественного жара, которую я чувствовал даже в двух метрах от тела, резко спала. Трансформация остановилась.
— Ты понял, Капитан? — хрипло спросил я, не сводя ствола с тела.
Мент уставился на меня безумными, круглыми глазами. Он явно не понял ни черта. А я не собирался тратить время на лекции. В моей голове складывался чудовищный, но логичный пазл.
Чтобы стать этой тварью, зараженному человеку нужно было уснуть. Отключить сознание. И громкие звуки — крик, выстрел, боль — вырывали мозг из этого предсмертного транса, прерывая или замедляя процесс мутации!
Но пока я анализировал свое открытие, пока в комнате снова повисла мертвая тишина, тело на полу дернулось. Процесс возобновился — на этот раз вдвое быстрее. Кожа на шее Сидра с мерзким треском начала лопаться.
— Бах!
Я не стал больше ждать. Вторая пуля вошла точно в основание черепа бывшего зека, разворотив затылок и поставив жирную кровавую точку в его трансформации.
Конечно, внутренний ученый зудел: "Нужно было связать его! Дать уснуть, потом будить, замерять время, искать закономерности!". Да, эксперимент был бы бесценным.
Но я не собирался играть в доктора Франкенштейна в квартире, полной живых людей. Вдруг веревки не выдержат? Вдруг эта тварь разорвет путы и вцепится кому-то в горло? Как бы цинично это ни звучало сейчас, но каждый живой человек в этой комнате, даже та плачущая баба в углу, был мне бесконечно дорог. Мы были командой. А мертвый зек — всего лишь расходным материалом в этом новом, безумном мире.
Я перевел дыхание, медленно опуская дымящийся ствол автомата.
Боковым зрением я поймал тяжелый, оценивающий взгляд Капитана. В его холодных, прищуренных глазах не было ни капли симпатии или благодарности. Он смотрел на меня так, как матерый волк смотрит на вожака стаи, ожидая, когда тот оступится, покажет слабину. Я печенкой чувствовал: стоит мне дать малейшую трещину, принять неверное решение — и этот мент без колебаний пустит мне пулю в затылок, чтобы занять мое место.
Мужика бросает то в слезы, то в жестокость, от покладистости к строптивости. Люди с такими маятниками психики тоже опасны.
Хотелось послать его лесом, вышвырнуть за дверь следом за зеком. Но холодный рассудок диктовал иное. В этой новой, свихнувшейся реальности мужик, умеющий убивать и знающий, с какой стороны браться за рукоять табельного «Макарова», был мне жизненно необходим. Мы были в одной лодке, даже если оба держали камни за пазухой.
Тишину комнаты нарушал лишь мерзкий, влажный звук трения.
Пухлая барышня, вдова, ну или подружка Сашки Сидра, упершись ногами в паркет и надсадно, с хрипом дыша, волокла тело своего убитого суженого к выходу. Она тянула его за подмышки, оставляя на полу Настиной квартиры широкую, смазанную полосу темной крови, натекшей из пробитого затылка. Протаскивая труп мимо нас, она подняла голову. В ее заплаканных глазах плескалась такая концентрированная, черная ненависть, что на секунду мне стало не по себе. Я отвернулся, заставляя себя смотреть в стену. Не было ни жалости, ни раскаяния. Таковы новые времена. Таковы их жестокие нравы.
И тут эту мрачную, похоронную атмосферу разорвал звонкий голос Насти:
— Сеть! У меня появилась сеть!
Слово «сеть» подействовало на меня как удар током. Инстинкты сработали раньше, чем мозг успел проанализировать ситуацию. Я круто развернулся на каблуках, вскидывая автомат, и черный глазок коллиматорного прицела уперся Насте точно в переносицу.
В моей голове билась одна параноидальная мысль: смартфоны. Эти чертовы стеклянные прямоугольники, в которые люди добровольно сливали свои жизни, стали проводниками апокалипсиса. Я был уверен — именно через них пришел этот вирус или сигнал, превращающий спящих в монстров.
— Эй! Ты чего, Саша?! — Настя замерла, широко распахнув глаза. Она смотрела на черную дыру ствола, но в ее голосе был не столько страх, сколько искреннее недоумение.
Она медленно, двумя пальцами, подняла устройство, чтобы я мог его рассмотреть. В полумраке комнаты экран тускло светился ядовито-зеленым светом. Это был старый, толстый кнопочный Nokia.
— Я просто нашла свой старый, очень старый, телефон в ящике стола, — осторожно пояснила она, стараясь не делать резких движений. — Думала включить, проверить... Тут кроме «Змейки» и полифонии ни хрена нет. Он даже к интернету не подключается.