Подпольщик

Глава 1

Наше время

Грязь и вода проникали в тактические ботинки. Вода доставляла неудобства, но только и всего. Мысли, устремления лишь на то, чтобы выполнить боевую задачу. Взять тот укрепрайон, у которого уже полегло немало парней.

Мы брали опорник, самый злой из девяти, где засели спецы из Германии и Польши. Третий час мы вгрызались в эту проклятую лесополосу, выжигая противника из каждой норы. Устали до чертей. Но на соседнем участке парни уже продвинулись вперед и нельзя никак отставать.

— Пошли, пошли, пошли! — заорал я в гарнитуру, хотя из-за грохота автоматных очередей парни скорее читали по моим губам и жестам.

Воздух над нами мерзко, по-комариному зудел. В сером небе висели вражеские и наши «Мавики». Каждые несколько минут сверху летел сброс — ВОГи или самодельные «хаттабки» рвались то слева, то справа, осыпая нас комьями мерзлой земли и секущими осколками.

Причем так густо кружили “птицы”, что наверняка операторам приходилось применять все свои навыки, чтобы выполнять задачи и не сталкиваться друг с другом, хотя еще вначале штурма я видел несколько дуэлей бездушных машин, сбивавших недруга ценою падения собственного БПЛА.

— Воздух! — гаркнул пулеметчик, вжимаясь к стволу ближайшее дерева. Сзади грохнуло, запахло кислым тротилом, но обошлось без криков «ранен!». Значит, идем дальше.

Впереди показался первый крупный блиндаж. Из узкой амбразуры и черного зева входа огрызались огнем, не давая нам поднять головы. Пули с противным свистом срезали ветки прямо над моей каской.

— Крою! — крикнул второй номер, выпуская длинную очередь из ПКМ прямо по накату блиндажа, заставляя стрелка внутри на секунду пригнуться.

Этой секунды мне хватило. Я рывком сократил дистанцию, упал на бок, спасаясь от ответной очереди, и потянулся к разгрузке. Обычной гранаты-«эфки» для этого укрепления было мало.

Показал жестом бойцу из нашей штурмовой тройки, который тащил нужный боеприпас. Он поднес, ценой ранения в ногу тяжелую противотанковую мину — мы еще перед выходом кустарно переделали под нее взрыватель для штурма закрытых помещений.

— Ложись! – выкрикнул я, но боец уже лежал и истекал кровью, пуля попала ему в вену на ноге.

Земля содрогнулась. Ухнуло так, что из входа выплюнуло облако густой серой пыли вперемешку с щепками. Не дожидаясь, пока пыль осядет, я первым прыгнул в узкую, извилистую траншею. Я повел стволом автомата, выявляя противников. Никого...

За мной, в метрах ста уже подходила вторая тройка из моего взвода. Опорник наш. Тут уже без вариантов. И это несмотря на то, что здесь еще был враг, человек шесть, что для опорника в последние месяцы войны даже и не мало. Как же изменилась война!

Началась зачистка. Адская, грязная карусель ближнего боя. Короткие очереди, броски гранат за повороты окопа, крики, запах сгоревшего пороха, свежей крови и перекопанной глины. Мы шли жестко, выдавливая их метр за метром. Бравые европейцы, приехавшие на сафари на русских, но ставшие сами дичью, дрогнули. Огневой контакт стал смещаться дальше, вглубь их второй линии. Мы взяли первую траншею.

И тут тональность боя изменилась.

Где-то далеко, за линией горизонта, басовито ухнуло. Раз, другой, третий. Выходы тяжелой арты. Я рефлекторно вжался в стенку траншеи, прислушиваясь. Звук нарастал, превращаясь в леденящий душу, пронзительный визг, падающий прямо на нас.

— Это не по нам, это перелет… — начал было кричать командир второй группы, но осекся.

Я поднял голову и вдруг понял. Не перелет. Они поняли, что потеряли первую линию вместе с теми своими, кто не успел отойти. И они вызвали огонь артиллерии прямо на свои собственные позиции. Жестокая война... коса на камень. Но мы победим!

— В укрытия! Арта! Кроют по сво...

Договорить я не успел. Мир вокруг схлопнулся.

Чудовищной силы удар обрушился сверху, сминая реальность. Я не слышал взрыва — звук просто исчез, сменившись абсолютной, звенящей пустотой. Меня подбросило, как тряпичную куклу. Я еще видел, как вдруг земля стала удалятся от меня. Успел осознать, что это все...

Как там? Воины не умирают, они уходят в вечность? Видимо, придется на себе проверить это суждение.

Темнота....

***

БССР. Жлобинский район. Деревня Старая Рудня

17 августа 1941 года

Сознание возвращалось странно. Вообще странно, что оно возвращалось. Звуки... Они наполняли все вокруг, но были какими-то другими. И автомат строчит не так, и небо не такое, чистое, ясное, не жужжащее, как рой шмелей над ухом, яркий луч солнца так и щиплет глаза.

— Es ist vorbei! Legt die Waffen nieder, dann bleibt ihr am Leben! [Все кончено, бросайте оружие и будете жить] — кричали на немецком языке.

Я знаю немецкий? Ну да! А кто я?

Поток чужого сознания захлестнул, как мощный водопад потоком. Чуть не снесло мою, собственную сущность. Мысли... сожаление, верность, признательность... Генерал Петровский... Не уберег. Он не уберег. Я... адъютант, хотя нет, так меня только генерал называл. Я офицер по поручениям.

— — Herr General, Sie sind allein und verwundet! Geben Sie auf, und wir behandeln Sie mit allen Ehren! [Господин генерал, вы одни и ранены! Сдавайтесь, и мы будем обращаться с вами со всеми почестями!], – услышал я.

“Спасти... выручить... документы... карты” – мысли и образы заполнили голову.

— Идите в жопу, суки германские! – выкрик и...

— Бах! – прозвучал выстрел и я не видел, хотя глаза уже открыл, я понял, почувствовал, что генерал Петровский последним патроном прервал свою жизнь.

“Застрелишь меня, Ваня, если фашист возьмет,” – набатом звенели слова генерала в голове. – “Да не дрейфь, не придется! У меня всегда на себя пуля найдется”.

Он шутил. Такой вот юмор. А сейчас кажется, что словно и пророчество.

Я нащупал руками оружие... дисковый автомат. Тут же пришлось давить острое желание встать в полный рост и дать очередь. Но по кому? Я слышал немецкую и что удивительно, русскую речь. Вот только нужно взглянуть на врага.

Врага, однозначно. И тут думать не стоит. Причем “оба мои сознания” четко определили и “не спорили” по этому вопросу. Не было сомнений и что делать. Противоречия появлялись только в том, как именно поступить, чтобы выполнить поставленную мной самим же себе боевую задачу.

Я лежал на спине, на дне неглубокой земляной ямы, похожей на воронку от снаряда. Попытался пошевелить руками. Получилось. Странно, но ничего не болело. Абсолютно. Тело казалось чужим, невесомым, словно под анестезией. При этом я был весь в крови, как будто бы только что со скотобойни вернулся.

Липкая одежда создавала дискомфорт, сковывала движения. А еще и земля налипла. На мне не было плитника. Не было мультикама и разгрузки с запасными магазинами. Вместо этого грудь обтягивало плотное, грубое зеленое сукно. Я с трудом приподнял голову. Жесткий стойка – отложной воротник. А на плечах…

Мой взгляд уткнулся в плечи. А там... А ничего привычного нет. Выкрутил голову, прижал подбородок к шее, посмотрел на воротник... Петлицы лейтенанта два «кубика», или даже скорее квадрата. Многое нужно было бы обмозговать. Но все после. Сейчас боевая работа.

Я потянул к себе автомат, стараясь не шуршать травой. Пальцы скользнули по холодному металлу.

— Мля… — выдохнул я. Даже не губами — одной лишь мыслью.

Тяжелый дисковый магазин ППШ был безнадежно смят. Стоп... А этот коротыш не ППШ. Это, как подсказывала память, ППД, изделие Дегтярева. Но болезни у него те же и даже больше. Знаю, слышал, войной, той самой, интересовался. Где ты родненький Калаш?

Рядом торчал из земли не такой уж и большой камень — видимо, об него автомат и приложило при падении. Тонкая жесть барабана вогнулась внутрь, намертво зажав механизм подачи. Чувствительная, капризная система. Даже если внутри под завязку залит семьдесят один патрон, толку от них теперь ноль: первый же выстрел даст глухой клин и перекос.

И не нужно было обращаться к памяти моего “соседа” в голове, чтобы понимать очевидное.

Рука привычно скользнула к бедру. Кобура на месте. ТТ. Воевать с одним пистолетом против более десятка врагов, а судя по все еще доносящимся разговорам, и того больше? Это чистое самоубийство.

Мозг, еще не до конца осознавший реальность, услужливо подкинул предательскую мысль: «Спокойно. Сползи по оврагу. А потом вскакивай и беги сломя голову. Спасайся». Я зло мотнул головой, моментально выкидывая этот липкий шепоток животного страха. Не мой страх... Я не прощу себе слабость.

Да и умирать, честно говоря, не страшно. Все говорило о том, что я уже однажды умер. Так что... на кураже, но не теряя окончательно разума. Но бьем врага.

— Schneller [быстро]! Осматривайте машину и уходим! Документы генерала у меня! — хлестко разорвал тишину гортанный голос на ломаном русском языке вперемежку с немецкими словами.

Стрельба стихла. Слышалась лишь возня, металлические щелчки открываемых дверей автомобиля и торопливое шуршание бумаг, соперничающее с шелестом листвы на деревьях.

Я перекатился на живот, вслушиваясь в собственное тело. Никакой пульсирующей боли, кости целы, суставы работают. Разве что форма перемазана, уже начавшей подсыхать кровью — рядом я не обнаружил ни трупа, ни раненого. Моя кровь? Но о нелепостях, или чудесах не время думать.

Тело слушалось на удивление хорошо, состояние было в норме, словно оно налито тугой силой. Подтянувшись на руках, я осторожно раздвинул стебли густой травы. На широкой, разъезженной грунтовке стоял автомобиль — из тех, что в моем покинутом будущем можно было увидеть только в кино про войну или о предвоенном времени. Следы от протектора на грунтовой дороге.

Может автомобиль был и не один. Второй сознание не подсказало, так ли это. Оно словно затаилось, наблюдая за моими действиями и мыслями.

Вокруг суетились немцы, но частью они были обряжены в советскую форму. Те, кто в немецкой форме частью говорили на ломаном русском, другие на немецком, а их командир, в советской форме, но в накидке, маскхалате, обращался на чистым, даже без региональных особенностей, русском языке. Человек двенадцать возле самой машины, плюс еще двое или трое контролировали периметр, прячась за деревьями в лесу. Диверсанты. Работают грамотно. Или нет? Скучились у машины, не видят опасности.

Где-то на периферии сознания фиксировался тяжелый, раскатистый гул. Работал крупный калибр, громыхали прилеты. Интенсивность артиллерийской канонады была такой плотной, какую редко услышишь даже в моем времени. Бои шли серьезные.

И тут взгляд выцепил его. На обочине, уткнувшись лицом в землю, лежал наш боец. А перед ним, опираясь на сошки — ручной пулемет Дегтярёва. Знакомый плоский блин диска сверху.

Я вжался в землю и медленно пополз вниз. Контролировал каждый дюйм, каждое движение, чтобы ни одна сухая еловая веточка не хрустнула под локтем.

Время уходило. Командир диверсантов снова рявкнул, приказывая быстрее заканчивать с обыском и уходить в лес. Нужно было ускоряться.

Рывок. Еще рывок. Вот он, павший пулеметчик.

Вдох. Медленный выдох.

Мозг в последний раз попытался крикнуть о несуразности всего происходящего: другое время, чужое тело... Я безжалостно заткнул его. Рефлексии — потом. Сейчас — боевая работа.

Впереди копошились не реконструкторы с холостыми патронами. Впереди была война. Та самая, Великая Отечественная, на памяти о которой я рос и которая теперь стала моей единственной реальностью.

“Сука, у меня два деда погибли, моя прапрабабушка с голоду умерла в блокадном Ленинграде. Сама не ела, детей кормила...” – подумал я, одновременно изготавливаясь к бою. Медленно, контролируя взгляды врагов.

А ведь были еще отголоски чужого сознания… Моего сознания. Память Ивана Шиловича, порученца комкора Петровского, проступала всё отчетливее, пульсируя глухой виной. Он — то есть я — не уберег командира. Это было очевидно. Отомстим.

Я быстро, по-пластунски, подобрался к пулемету.

— Прости, братишка, — одними губами шепнул я, аккуратно, но с силой отодвигая в сторону тяжелое тело павшего героя.

Поправил сошки Дегтярёва, вдавив их в мягкую землю. Чуть раскинул ноги для жесткого упора. Приклад лег в плечо. Цель на мушке. Пора.

— «Да что за млядство?!» — взвыло в голове.

Пулемет молчал. Как я ни давил на спуск, спусковой крючок стоял намертво. Перекос? Пустой диск? Нет, тяжелый блин магазина говорил об обратном.

Предохранитель! Я лихорадочно зашарил пальцами, ища привычный флажок или рычажок сбоку. Ничего. И тут память Шиловича, вбитая на тренировках, подкинула спасительную моторику: рука сама нащупала тугую стальную клавишу прямо за скобой спускового механизма.

Спуск тут же подался под указательным пальцем.

— Тра-та-та-та-та!

Тяжелые винтовочные пули калибра 7.62 с яростным грохотом вырвались из ствола. Длинная очередь буквально взрыла землю, ударив по группе диверсантов. Мощный патрон не оставлял шансов — троих просто смело, словно тряпичных кукол, четвертый с воплем осел, схватившись за перебитую ногу.

— Тра-та-та! — ствол чуть увело вверх, но я удержал его, всадив короткую концентрированную очередь во вторую кучку из четырех немцев. Есть контакт.

— Вжииих! Бах-бах-бах!

Три пули с мерзким сухим свистом вспороли воздух в сантиметрах от моей головы и ударили в землю. Засекли!

Позицию нужно было менять еще 5 секунд назад. Напрягая все мускулы, я буквально сполз на вытянутых руках в низину. Перекатился за толстый ствол дерева, снова вскинул пулемет и нажал на спуск.

— Щёлк, – боек сухо ударил в пустоту.

Дисковый магазин был пуст — 47 патронов улетели в мгновение ока. Скорее меньше, сильно меньше. Магазин, вероятно, был наполовину пустым.

Бросив бесполезный теперь Дегтярёв, я выхватил из кобуры ТТ. Проверил магазин. Пригнувшись до самой земли, сполз дальше, укрылся в деревьях, рванул по широкой дуге. Они могли подумать, что я, дав очередь, убежал. Это же логично.

Но я не убегал — я забирал в обход, чтобы зайти им во фланг и тыл. Пот заливал глаза, дыхание сбилось. С одним пистолетом против автоматов мне сейчас придет конец, это математика боя. Но упустить диверсантов с документами генерала я просто не мог.

Не мог не попытаться что-то сделать. Сколько же я в детстве, да и в подростковом возрасте фантазировал такую ситуацию, как же я “громил” фрицев в своей фантазии. А потом был готов, да и убивал таких, наяву.

— Бах!

Звук, который ни с чем не спутаешь. Резкий, пронзительно-громкий выстрел винтовки Мосина. Знаменитая «трехлинейка».

Метрах в ста от меня дико взвизгнул и завалился навзничь фашист. Его тело скрылось в густых папоротниках. Сомнений не было — у меня появился союзник. Кто-то, такой же выживший, сидел в кустах и ждал. И, видимо, не решался открыть огонь, пока на сцену не вывалился я со своим пулеметом.

Немцы дрогнули. Их внимание мгновенно переключилось на дорогу. Они начали оттягиваться к лесу, пытаясь взять периметр под контроль и ожидая, откуда еще прилетит смерть из невидимого советского ствола. Главарь банды яростно махал руками, раздавая приказы подельникам.

Они отвернулись. Мой шанс.

Вдох. Выдох.

Я медленно привстал из-за укрытия, принял удобное положение с колена. Толстая сосна надежно скрывала корпус. Сжал ребристую рукоять ТТ, прикрыл на секунду глаза, собирая остатки адреналина в кулак. Резко качнулся в сторону, выбрасывая вперед правую руку с пистолетом.

— Бах! Бах! Бах!

ТТ бил жестко, лягая руку отдачей.

Пули прошили пространство — два из трех выстрелов нашли цель, опрокинув силуэты во вражеской форме.

Ствол снова на линии прицеливания.

— Бах! Бах! Бах!

Перекат. Резко чуть приподнимаюсь, стреляю, и прячусь за стволом дерева.

Две из трех выпущенных пуль тяжело, с влажным чавканьем вошли в цель. Тот самый офицер — командир группы, что секунду назад уверенно раздавал приказы — дернулся, словно наткнувшись на невидимую стену. Из его ослабевших пальцев вывалилась пухлая кожаная планшетка, а сам он нелепо взмахнул руками и рухнул на растоптанную гусеницами и сапогами землю.

Выстрел! Это союзник вновь обозначился.

В этот же момент лес взорвался ответным огнем. Но били не по мне.

Вражеские диверсанты, вычислив позицию союзника по вспышке выстрела из «трехлинейки», сосредоточили весь свой шквал на тех кустах, где прятался мой неизвестный побратим. Длинная, злая очередь из немецкого МР-40 буквально выкосила кустарник метрах в ста от меня.

И ведь в советской форме, но с немецким автоматом. Или уже можно было брать вражеское оружие и диверсанты об этом знали, что идиотизм про “идолопоклонение вражеским образцам вооружения” иссяк под напором рационального?

Сквозь грохот перестрелки я ясно услышал короткий, сдавленный хрип. Парня, чьего лица я даже не успел увидеть, но кто подарил мне эти решающие секунды, больше не было. Острый укол вины кольнул где-то под ребрами, но... не сейчас.

— Verdammt! Rückzug! In den Wald! [Проклятье! Отходим! В лес], — истошно, срывая голос, заорал кто-то из уцелевших немцев.

— Бах! – я сделал прицельный выстрел, заставляя немца вжаться в ствол дерева.

— Тра-та-та! – беспорядочная автоматная очередь срезала сухие ветки соснового леса.

Теперь и я вжимался в ствол сосны. Патовая ситуация. И патронов... А сколько? Один? Два? Как раз застрелиться, чтобы в плен не попасть. Нет, мы еще повоюем.

Но... враги не знали, сколько у меня патронов. И у них, видимо была своя цель. И эта цель... генерал. Задание выполнили, твари, пусть и потеряли больше половины группы. Героический генерал, который одним своим присутствием на “нуле” мог перевернуть ход сражения, мертв. Но разве хоть бы и полк германца сравниться с тем, каким боевым и настоящим командующим был комкор Петровский?

Так что скоро я услышал звуки убегающих диверсантов. В погоню? Я побежал вслед.

— Тра-та-та! – короткая очередь из автомата прошлась чуть выше головы.

Казалось, что я ощутил жар от тех пуль, что были рядом. Пришлось остановиться. Попробовал осмотреться, но никого не увидел. А еще нужно было контролировать тех убитых врагов, чтобы они не оказались подранками и не выстрелили в спину.

Медленно, контролируя обстановку, стараясь держаться толстых сосен, я подходил к лежащим врагам. Стояла мертвецкая тишина, нарушаемая далекими взрывами. Шла война. И я теперь советский воин.

— Чертовщина, – лишь одними губами сказал я.

Но вновь выбросил из головы мысли о том, как такое возможно, кто же я такой теперь... Работа не закончилась. И, судя по всему, времени на сторонние мысли не останется.

Глава 2

Дорога Жлобин-Гомель

17 августа 1941 года

Я замер и прислушался. Было удивительно, насколько четко, до мельчайших нюансов, я теперь способен воспринимать звуки. Шум листвы, треск раскачивающихся деревьев. Казалось, что идиллия: природа, солнце, красота но... взрывы, гудение самолетов в воздухе, трупный запах, и мухи, роящиеся над мертвыми телами.

Стреляют... значит куда сейчас прилетят снаряды, бомбы. Война, та, которая имеет последствия и в будущем, которое я покинул. Сейчас идет борьба добра со злом. И нельзя никому оставаться в стороне, иначе зло получит шанс.

Не привык я к такому слуху. В своей прошлой жизни — а сейчас я был абсолютно уверен, что начал проживать совершенно новую, — одно ухо у меня было почти глухим из-за старой контузии. Да и второе, откровенно говоря, работало с перебоями.

А здесь… Я закрыл глаза и ясно услышал, как сорванный ветром сухой древесный лист шуршит в полете, цепляясь за ветки. Наверное, мозг с непривычки немного додумывал картину, образ, но ощущения были поразительными.

Вдруг самолеты улетели, артиллерия перестала бить. Вокруг повисла та самая тяжелая, зловещая тишина, которая всегда опускается на поле боя сразу после скоротечной бойни. Солнце нещадно палило в затылок, но резкий, ощутимый ветер бил прямо в лицо. Он был мне на руку. Я стоял с подветренной стороны по отношению к раскиданным по поляне телам, и ветер скрадывал любые мои звуки.

Все мысли пролетели, как гоночный болид. Думал, но действовал. Пошел к машине. Двигался медленно, тихо: ступал мягко, “лисьим шагом”, носка на пятку, сначала проверяя поверхность стопой, и только потом перенося на нее вес тела.

Вот и первый убитый. Наша форма. Хотя еще во время перестрелки я отчетливо слышал в их группе не только гортанные команды, но и польский мат, и совершенно чистую русскую речь. Предатели, ну или тот самый пресловутый Бранденбург 800. Полк или батальон, среди которых было немало русскоговорящих вот для такой диверсионной работы.

Я опустился на колено возле трупа. В открытой кобуре торчал ТТ — точно такой же, как у меня. Я выщелкнул магазин из трофейного оружия, проверил пружину и загнал его в рукоять своего изрядно опустевшего пистолета. Чужой ствол брать нельзя: моя машинка была проверена в деле и отлично пристреляна, а как поведет себя в критический момент чужое оружие — вилами по воде писано.

Справа раздался влажный, булькающий стон. Русские слова, больше похожие на скулеж.

Осознание того, что среди врагов были мои соплеменники, лишь туже затянуло холодный узел внутри. Вставал ли передо мной моральный выбор — добить подранка или проявить милосердие и оставить в живых?

В гражданской жизни — возможно и есть место для прощения. Но здесь действовали иные, первобытные правила выживания, мести, присущее войне жесткое понимание справедливости. Око за око! И никогда нельзя оставлять за спиной врага. Даже умирающий, способен в последнем рывке нажать на спусковой крючок и выстрелить тебе в спину.

По всем человеческим меркам, контрольное добивание — тяжелейший шаг. Но моя психика давно деформировалась под тяжестью прошлого опыта. А человек, в тело которого я провалился и чей слепок сознания получил в нагрузку, успел пропитаться к нацистам такой дикой, концентрированной ненавистью, что она выжигала любые намеки на моральные терзания.

Я подошел вплотную. Враг смотрел на меня снизу вверх блестящими, полными животной жалобы глазами. Я молча достал из сапога “финку”, нож НА-40, который уже давно неприятно натирал ногу. Примерно прикинул, где под сукном гимнастерки должно находиться сердце — хотя всегда оставались сомнения, есть ли у этих тварей вообще такой орган. Левой рукой я жестко зафиксировал острие ножа на груди немца. А затем резко, с вложением корпуса, ударил ладонью правой руки по навершию рукояти, вгоняя сталь по самую гарду.

Взгляд немца, ну или кто там этот нацист по национальности, остекленел.

Я не остановился. Прошел по поляне, методично проделывая то же самое с остальными телами. Враг мог оказаться хитрее — притвориться мертвым, дождаться, пока я отвернусь, и всадить пулю мне в затылок. Я лишал их этого шанса.

Фоном, сквозь шум леса, до меня доносились глухие, ритмичные удары канонады. Линия фронта была совсем близко. И судя по всему они скоро попрут. Комкор и ехал на этот участок, чтобы лично проследить за обороной концентрированного удара врага в сочленение двух дивизий 63-го корпуса 21-й армии.

И только после того, как поляна была полностью зачищена, когда я собрал немецкие, вернее, подделки советских документов, поднял документы, что германцы взяли с машины, я позволил себе подойти к главной цели. К комкору. Раньше не сделал этого. Бессмысленно. С дыркой в голове не выживают. Ну или почти никогда. И он не проявлял признаков жизни, а крови под героем было столько, что уже от ее потери он умер бы.

Генерал-лейтенант Петровский сидел на примятой траве, тяжело привалившись спиной к пыльному колесу машины со стороны пассажирского сиденья. Китель расстегнут, руки безвольно опущены вдоль тела. Рядом с расслабленной ладонью валялся табельный пистолет, а над правым ухом чернело аккуратное входное отверстие. Кровь у головы уже успела запечься, а вот под ногами, в которые по всей видимости он почти сразу, в начале боя, получил ранения, и было озерцо алой жидкости.

Петровского хотели взять в плен, очевидно. Такой герой! Только что получивший звание генерал-лейтенанта, не сдался. Выбрал пулю вместо плена.

Я замер перед ним. Горло перехватило от странной смеси острой, сосущей досады и искреннего благоговения перед силой духа этого человека.

— Но я ведь мог… мог бы попытаться вас вытащить, Леонид Григорьевич, — глухо произнес я, глядя в мертвое лицо генерала.

ОН мог вытащить, Я нет. Никак не успевал, когда оказался в теле порученца комкора. Но что смогу Я? Отомстить, бить врага, уничтожать скверну на советских землях, даст Бог, не только на них, выветривая смрад нацизма с наших земель.

Было до странного дико ощущать эту внезапную, скручивающую внутренности бурю эмоций. Разумом я понимал, что передо мной лежит совершенно чужой человек. Но по законам того мироздания, в которое я провалился, для прежнего хозяина моего тела Комкор был фигурой незыблемой. Парень, чье тело я занял, безмерно уважал его, почитал почти как родного отца, и сейчас эта острая, пульсирующая горечь утраты без спроса транслировалась в мое сознание, наше общее с ним сознание.