- -
- 100%
- +
Впереди темной стеной вставал лес. Сейчас он казался единственным спасительным оплотом. Я любил лес. Я в нем, почитай, вырос. Но отсиживаться в кустах и ждать у моря погоды я точно не собирался. Враг пришел на мою землю, и я буду его убивать.
Я пересек невидимую черту опушки, ныряя под спасительную сень вековых деревьев. Остановился, тяжело дыша, и на секунду обернулся, глядя на полыхающую деревню, над которой поднимались жирные столбы черного дыма. В груди защемило от тяжелой, бессильной ярости.
Похоронить бы их всех... По-человечески. Но сейчас нужно было выжить.
Или не все потеряно? Два танка выезжали на поле и устремлялись в сторону немцев. Один по дороге, другой по полю. Но два... всего лишь... [история с танками и танкистом описана со слов очевидцев].
Хлесткий, бьющий по перепонкам выстрел танковой пушки резанул ухо. Снаряд лег кучно — прямо в серо-зеленую массу фашистов, скапливающуюся у крайних изб. Я зло оскалился. Наша угловатая, клепаная «тэшка», внезапно оказавшаяся здесь самым грозным аргументом, перла вперед, выплевывая сизый дым. Противотанковой артиллерии у немцев пока не было, а значит, машина могла жить.
Но боковым зрением я уловил движение. Слева, метрах в ста от меня, из неглубокой ложбины вынырнула сутулая фигура. Немец рванул наперерез танку. В откинутой назад руке тяжело болталась длинная деревянная рукоять, увенчанная громоздким букетом взрывчатки. Связка.
Я рухнул на колено, машинально вскидывая винтовку. Приклад жестко вмялся в плечо. Вдох. Выдох. Задержать дыхание. Мушка пляшет, пытаясь поймать бегущего врага, но дистанция слишком велика для верного выстрела навскидку. И тут немец сделал мне подарок. За десяток метров до танка он резко затормозил, упираясь сапогами в землю, и весь подался назад, вкладывая корпус в тяжелый бросок.
Фигура замерла. Миг.
Плавно, тягуче выбираю спуск.
—Бах!
Приклад лягнул в плечо, запахло кислым порохом. Немца словно сбило невидимым бревном. Он нелепо взмахнул руками и рухнул лицом в затоптанную траву. Спустя секунду там, где он упал, с гулким, рвущим землю «Ба-бах!» сдетонировала выроненная связка, подняв грязный фонтан земли пополам с дымом.
«Тэшка», Т-26, проскочила сквозь этот дым, огрызаясь длинными пулеметными очередями. Я уже подался вперед, собираясь рвануть в кильватер за спасительной броней — за ней уже пристраивались несколько осмелевших бойцов. В груди даже шевельнулась шальная надежда на контратаку.
И тут все рухнуло.
Надсадный, воющий скрежет фрикционов перекрыл звуки стрельбы. Танк дернулся, гусеницы бешено замолотили грязь, но машина не сдвинулась ни на дюйм. Засела. Намертво, по самое брюхо. Фигурки красноармейцев, только что бежавшие за броней, брызнули в разные стороны, мгновенно осознав, что превратились в мишени. Танк еще отчаянно огрызался, прижимая немцев к земле, но это была агония.
А внизу, в деревне, продолжалось методичное, безжалостное избиение потерявших хоть какую организованность бойцов 63-го корпуса 21-й армии. Я смотрел на этот ад и с холодной ясностью понимал: будь здесь сейчас хоть с десяток крепких командиров, способных наганами и матом сбить ополоумевших людей в цепь — немцы бы умылись кровью.
Да, потом они бы откатились, вызвали минометы, навели по радио воющие «лаптежники» и смешали бы деревню с землей. Но это дало бы нам главное. Время. Время, чтобы увести тех, кто еще может держать оружие. Дороги на юг и восток наверняка уже перерезаны их мотоциклистами, но этот лес за спиной — наша последняя спасительная брешь.
— Чего встали, товарищ командир? — хриплый, срывающийся голос выдернул меня из мыслей.
Рядом, тяжело дыша, стоял красноармеец. Тот самый, что еще минуту назад прятался за стволами, готовый дать деру. В глазах — дикая смесь паники и надежды на то, что я знаю, что делать.
Я передернул затвор винтовки. Лязг металла прозвучал неожиданно громко.
— Товарищ лейтенант, почему вы стоите? Почему в лес не уходите? – голос его дрожал, глаза шальные, блуждающие.
— Отставить панику! — процедил я, глядя ему прямо в глаза. — Готовься к бою!
— Я?
— Зря заступился! Ты, твою мать, боец Красной Армии! Ссаться в детсве нужно было! П
Он смотрел на меня с надеждой, как ребенок ждет неминуемого смягчения родительской сердитости. Нет... Такого не будет. И он понял это. Хотя то и дело бросал взгляды с завистью в сторону.
Именно сюда, в зелень, и тянулся ручеек беглецов. Одни неслись сломя голову, многие побросав винтовки, другие отходили перебежками, огрызаясь огнем. Но по большей части, завидев меня, офицера, да который еще и сам не драпает, а готов воевать, паникеры, трусы и просто растерявшиеся бойцы старались убегать в лес вдали от меня.
Я ловил взгляды на себе, чувствовал их подсознанием, чуйкой. Кому-то было стыдно за свое малодушие, иным – нет. Первых организовать бы. Вторых наказать бы.
Тем временем, на помощь одному танку, застрявшему в поле, пришел второй. Правда издали, но танкисты старались отсекать немцев, стремящихся теперь уже взять советский танк и не взрывая его. Трофей. Может быть, но пока так отчаянно огрызающийся, что колом встанет идея взять технику целой.
И тут мой взгляд зацепился за одну группу отступающих. Человек шесть-семь отходили на удивление слаженно, образовав живой щит вокруг одного бойца. Тот – погранец, судя по форме – бежал к лесу, намертво прижимая к груди какой-то сверток. Настолько ценный, что ради него солдат бросил оружие, винтовку, но был с пистолетом. Полковое знамя? Очень похоже.
— Да что ж я такой непоседливый… — криво усмехнувшись, процедил я сквозь зубы. Ирония была защитной реакцией, сожалеть о принятом решении времени не оставалось.
Я рванул навстречу отступающим. Не бегущим, а отдающим свои жизни за нечто... Если за флаг, то уважение мое безмерно. Чуть отбежал вперед, к полю, от леса. Сапог едва не запнулся о валяющуюся в пыли винтовку.
— Бери винтовку и служи! – жестко припечатал я, обращаясь все еще бывшему неподалеку, но с надеждой смотрящего в лес, трусливому парню в форме красноармейца.
В груди шевельнулась тяжелая, глухая злоба и на него, и на того безымянного труса, что бросил оружие. Попался бы он мне сейчас — расстрелял бы на месте. Без колебаний. Да в лесу сейчас их столько... Патронов не хватит. А этот... вроде не безнадежен. Оружие взял и все еще не побежал в лес.
Я вскинул свою винтовку, «мосинка» уже привычно и тяжело легла в руки. С ходу упал на одно колено, вжимая приклад в плечо. Колено погрязло в мокрой жиже и чуть было не увлекло вперед. Равновесие удержал, но пришлось потратить еще несколько секунд, чтобы сместиться к кочке и занять устойчивое положение.
Потом закрыл глаза на секунду — сбить адреналиновую одышку, унять предательскую дрожь в руках. Выдох. Глаза открыты. Мушка поймала цель.
Прямо на группу со знаменосцем, пригибаясь, бежал немецкий офицер.
Выстрел. Грохот ударил по ушам, приклад жестко лягнул в плечо. Целил в грудь, но немец на бегу дернулся, и пуля ударила ниже. Фигура в мышино-серой форме споткнулась, взмахнула руками и рухнула в траву, хватаясь за пробитый живот. Ничего. Пусть помучается.
Я дернул тугой затвор, выбрасывая гильзу, и тут же все пошло прахом.
Длинная, трескучая очередь из немецкого пистолета-пулемета вспорола воздух. Стрелок прятался где-то в высокой траве, я его банально просмотрел. Эта очередь, словно косой, в одну секунду срезала всех, кто живым щитом прикрывал отход. Они полегли разом, дав последнему шанс добежать до деревьев.
Ловлю вспышку в траве. Выстрел!
Мимо! В последнее мгновение ствол винтовки дернулся чуть вправо, пуля ушла в молоко. Не дожидаясь ответного свинца от автоматчика, я рывком бросил тело в сторону, уходя в жесткий, болезненный перекат. Спиной ощутил, как земля содрогнулась. Еще и вымочился, в мокрой форме сложнее, еще и заболею.
Но действия оправданы. Там, где я только что лежал, фонтанчиками взметнулась грязь. Немецкий автоматчик срезал очередью траву, пули злобно, по-осиному просвистели над самой головой. К ним тут же присоединились сухие, хлесткие щелчки маузеровских карабинов. Меня брали в вилку, прижимали к земле, чтобы обойти с флангов.
— Стреляй, твою мать! Позицию держи! — сорвав голос, заорал я “напарнику”.
Сзади гулко хлопнуло раз, другой. Неумело, судорожно. А затем короткий, захлебнувшийся вскрик парня оборвал стрельбу. Смерть или тяжелое ранение — проверять не было времени.
“Прости, парень, но это война!” – пронеслась в голове мысль.
Он отвлек немцев, дал мне возможность сместиться чуть в сторону и занять позицию у небольшого холма. Хотелось не думать об этом, но...
— Он же доверился мне, как щенок доброму хозяину, – сказал я одними губами, при этом оценивая свое положение и высматривая врагов.
Жалость и сомнения усилием воли гнал от себя. Сколько еще их будет... сколько из было в прошлой жизни. Это мешает работе, но это же и доказательство, что я все еще человек, а не машина для убийств. Мне это важно.
Враги почувствовали слабину. Сквозь какофонию ближнего боя — треск горящих изб внизу, далекие разрывы танковых снарядов и крики — я услышал чужую речь. Немцы уже поднимались из травы для финального рывка, чтобы доклинить нас до того, как мы уйдем под защиту деревьев. Мое смещение прошло незаметным?
Используя эту секундную паузу, я приподнялся на локтях чуть выглядывая из-за холма. Времени на выверенную мушку не было. Поймал в прицел винтовки примерный квадрат, откуда полосовал автоматчик, и плавно выжал спуск.
— Бах!
Мосинка привычно лягнула в плечо. Зрение зафиксировало, как серая фигура в траве дернулась и завалилась набок. Не проверяя результат, я рванул на себя рукоять затвора. Клац-клац — стреляная гильза со звоном вылетела в грязь, новый патрон скользнул в патронник. Почти не целясь, вскидываю ствол правее, туда, где мелькнула каска второго.
— Бах!
Дикий, отчаянный вопль боли полоснул по ушам, перекрывая грохот боя. Попал!
И тут же, выбрасывая из головы всё, кроме инстинкта выживания, я сорвался с места. Вскочил и рванул со всех ног к опушке. Бежал, петляя, как заяц, ломая траекторию рваными, непредсказуемыми зигзагами. Дыхание разрывало легкие, ноги в тяжелых сапогах вязли в дерне, а в спину уже летели запоздалые пули, с чмоканьем впиваясь в землю у самых пяток. До леса оставалось метров двадцать. Пятнадцать. Десять...
— К земле! Прикрываю! — со стороны деревьев раздался отчаянный крик.
Это пограничник, тот, со свертком. Так что есть мужественные люди и с чувством долга. Боец стоял у самой опушки, решительно, и даже не растерянно, оценивая обстановку. Одной рукой он прижимал к груди тяжелый, продолговатый сверток, обмотанный грязным брезентом, а в другой сжимал вороненый пистолет ТТ.
— Бах! Бах! Бах! — три хлестких, частых хлопка ударили по преследователям.
На такой дистанции пистолетный огонь не мог нанести немцам серьезного урона, но заставил их на долю секунды инстинктивно пригнуть головы.
Этих мгновений мне хватило.
— Бах! – произвел я выстрел, точно попал в пулемётчика, который уже выставил свой MG-34 на сошки и приноравливался поливать всю лесную опушку пулями.
И только этим выстрелом я точно спас не меньше двух десятков человек, показавших свои спины врагу, но имеющие шанс в будущем развернуться и принять бой.
Я резко поднялся и на полной скорости, ломая кусты, буквально влетел в спасительную, прохладную тень деревьев, упав на мох и хватая ртом воздух. Погранец тут же рванул следом, увлекаясь за мной вглубь чащи. Нас засыпало срезанными пулями листьями и ветками.
Вот только бежать дальше я не мог. Хрипя от удушья, я заставил себя развернуться обратно к опушке. Проверил своего бойца... Мертв. А немцы отвлеклись на другую группу, которая так же уходила в лес и очень успешно и грамотно отступала.
Бой еще не был окончен. Деревня огрызалась. Но ее участь была решена. А моя? Моя борьба только началась. В город, в Гомель Там можно и нужно дать бой германцу.
Глава 5
Деревня Хальч. Лес.
17 августа 1941 года.
История с героическим боем советского танка заканчивалась. Я увидел, как из люка вылез танкист, он стал судорожно стрелять из своего пистолета по облепившим машину немцам, двоих вражин свалил. И... у него закончились патроны.
— Бах! Бах! – стрелял я почти не целясь. Далековато, но кого-то подранил. Не мог не помочь.
Но было понятно, что не спасти. Танкист достал нож и сам себя... чтобы не достаться врагу... кровь хлынула из его горла, обрызгав врагов, которые уже тянули руки, чтобы стащить советского танкиста [описан реальный эпизод с танкистом].
Не зажимая горло руками, герой достал гранату. Лимонка ударилась о башню, отрекошетила и взорвалась в толпе немцев.
— Бабах! – взорвался последний аргумент воина, который сражался до конца.
Так, что если бы все были такими же стойкими и мужественными, то никогда фашисты не прошли бы к Москве. А их блицкриг закончился на Днепровском рубеже.
Времени на рефлексию не было и я уже бежал за бойцом со светком в руках, захватив только еще две винтовки, убитого конопатого бойца и брошенную, о которую ранее спотыкнулся. Слезы предательски наворачивались и застилали глаза. Не мои слезы, ЕГО, того, в чьем теле я сейчас находился. Или мои? Но я не признаюсь себе в слабости?
Что делать? Выбор был невелик. Раз уж случился этот безумный подвиг, раз шестеро красноармейцев молча заплатили своими жизнями за то, чтобы этот парень сберег свой сверток — значит, я обязан помочь ему выжить. Иначе все было зря.
Пограничник, как я успел рассмотреть, старшина, скоро был уже рядом. Мы ломились через чащу молча, не тратя драгоценный кислород на вопросы. Темп взяли рваный, загнанный. Я даже не заботился о том, чтобы ступать тихо: мы просто шли напролом, хрустя валежником, продираясь через густой малинник, увешанный тяжелой, переспелой ягодой, и цепляясь за ветки.
— Стой! — резко скомандовал я, падая за толстый ствол сосны.
Свою форму я не менял, петлицы на месте, и вряд ли этот парень знал, что до того момента, как прилетели «штуки» и в деревню вошли немцы, я находился под арестом.
— Сдерживай дыхание. Слишком громко сопишь, — прошипел я, глядя на него.
Старшина тяжело дышал, с натугой хватая ртом воздух. Я скользнул взглядом по его воротнику.
Четыре эмалевых треугольника в потускневших петлицах — старшина. Я не ошибся. Услышав приказ, он стиснул челюсти так, что желваки буграми выступили на грязном лице, и замер, стараясь дышать беззвучно.
Я прислушался. Лес жил своей отстраненной жизнью, но звуки бойни за спиной постепенно меняли тональность, отдаляясь, растворяясь за стеной деревьев. Однако здесь, в чащобе, хватало других шумов.
Слева и справа с отчаянным треском ломался кустарник — различить, кто именно там ломится сквозь бурелом, было невозможно. Но я нутром чуял, да и логика подсказывала: этот тяжелый, загнанный хруст оставляют не немцы. Это такие же, как мы, разрозненные, ошалевшие от внезапного разгрома красноармейцы, инстинктивно вгрызающиеся вглубь спасительной чащи.
В груди вдруг кольнуло гадким, липким стыдом. Разум холодным, расчетливым тоном оправдывался: останься я там, на опушке, в лучшем случае забрал бы с собой парочку фашистских гадов. И всё. Конец истории.
А уйдя в лес, я вырываю у судьбы шанс начать свою войну. На своих правилах. И, кто знает, может, из этой чащи я пущу фрицам столько крови, сколько не пустил бы, красиво и бессмысленно сдохнув у первого же забора. Хотя мне нужно в город. Гомель еще не сдали. Успеть бы еще там дать бой. Везде давать бой, приближая победу как могу.
— Что у тебя там? — тихо, почти одними губами спросил я молодого командира.
Для меня он был именно командиром. В сорок первом слово «офицер» еще не вернулось в обиход, оставаясь ругательством из прошлой, царской жизни, а этот парень с «пилой» на петлицах явно взял на себя больше, чем диктовало звание.
Старшина настороженно отступил на полшага. Уставился на меня исподлобья, затравленно, как волчонок, прижимая грязный сверток к груди так крепко, словно от этого зависела его жизнь. Отвечать он явно не собирался. Пальцы, сжимавшие пистолет, побелели. Секунды утекали сквозь пальцы вместе с адреналином, пока он, наконец, не выдавил из себя хриплым, сорванным шепотом:
— Это полковое знамя.
Воздух вдруг стал тяжелым.
— Теперь понимаю, почему те ребята легли, но тебя прикрыли, — медленно кивнул я, принимая его недоверие как должное. — Как звать-то хоть?
— Старшина Юзефович.
Фамилия то ли белорусская, то ли польская, а может, и вовсе еврейская. Но мне было плевать. В моей системе координат сейчас всё было выжжено до предельной, кристальной простоты: неважно, кто ты по крови — таджик, русский, еврей или белорус. Если на тебе пропотевшая гимнастерка Красной Армии, и ты готов зубами рвать нацистскую мразь — ты советский человек. И мой брат по оружию.
Наверное, я всё слишком идеализировал. Там, в прошлой, мирной жизни, когда смотрел кино, когда жадно впитывал выхолощенные истории про Великую Отечественную, когда на 9 Мая пускал скупую мужскую слезу — я видел лишь парадный фасад. Героику.
Но теперь я видел всё это воочию. И на собственной шкуре ощутил этот мерзкий, липкий страх, который пронизывал сейчас каждого из отступающих бойцов. Страх, который ломает волю и заставляет людей бежать от немцев без оглядки, моментально превращая солдат в дичь, в стадо на убое.
Кого тут винить? Растерявшихся командиров, не сумевших в критический момент собрать волю в кулак и организовать правильный, огрызающийся свинцом отход? Или у которых просто не хватило осознания ситуации, навыков?
А никого не хочется обвинять. Но вот за эти самые унизительные, липкие, как канцелярский клей, эмоции малодушия и животного ужаса нужно было просто мстить. С умом, с холодной оттяжкой, а где-то и на кураже.
— Обстановку мы с тобой толком не знаем, так что про это даже не спрашиваю, — прервал я затянувшееся молчание, тяжело опускаясь на мягкий, пружинящий мох. — Только твое мнение. Как думаешь, где хотя бы временно остановят немцев?
Я принялся стаскивать запыленные сапоги. Адреналин начал отпускать, и во время бега я уже отчетливо чувствовал, как грубая ткань сбилась в складки. Если не перепеленать ногу сейчас — натрет кровавые мозоли, и к вечеру я просто не смогу идти.
— Товарищ лейтенант, нам нужно быстро уходить, — напряженно бросил мой немногословный собеседник, нервно оглядываясь на чащу. – Обстановку не знаю. Но Гомель не должны сходу взять. Я был там недавно, собран полк народного ополчения, город частью эвакуирован, техники много, 21-я армия.
Я окончательно понял, что за ситуация вокруг. Нет уже линии обороны. Немцы прорвались через Рослав и должны были взять 21-ю армию в кольцо. Но войска отводят дальше, оставляя город на растерзание. Но больше некуда и незачем. В город!
— Для того чтобы быстро уходить, нужно быстро и правильно подготовиться, — резонно заметил я, разматывая портянку и аккуратно оборачивая стопу сухим краем. — С кровавыми мозолями ты много не находишь. А немцы сюда не сунутся. Лес для них сейчас — смертельная лотерея. По-хорошему, здесь каждый куст может выстрелить. Ты же сам видел, старшина, сколько бойцов драпануло в эти заросли до нас? Пойдут вдогонку — умоются кровью, и фрицы это прекрасно понимают.
Юзович понурил голову. Казалось, он принял на свой личный счет всё то массовое малодушие и панику, что творились полчаса назад в деревне. Его пальцы побелели, сжимая свернутое знамя.
— Не робей, — усмехнулся я, с силой натягивая сапог и пристукивая каблуком по толстому корню сосны, чтобы нога села плотно. — Мы еще повоюем. И обязательно победим. В этом ты даже не сомневайся. Не сейчас, позже, но враг будет разгромлен, и победа будет за нами.
— Риск нарваться на немецкий патруль или оказаться схваченными высокий. Конечно, живым я без боя не дамся, один патрон для себя всегда приберегу. Но если примем бой и будет понятно, что нас обложили наглухо, ты должен его сжечь. Врагу оно достаться не должно, — твердо и решительно приказал я, глядя старшине прямо в глаза. Тот молча кивнул.
Затем я с кряхтением встал на ноги. Привычным движением одернул гимнастерку, встряхнул с формы сухую серую пыль и прилипшую комьями грязь, после чего туже затянул командирский ремень. Поправил сбившийся воротник и хотя бы пятерней кое-как прилизал свои спутанные черные локоны. При случае было бы неплохо раздобыть ножницы и подстричься — хотя волосы пока на глаза не лезли и целиться из винтовки особо не мешали.
— Подъем, старшина! Двигаемся в сторону Гомеля. Строго на восток и только по лесу. К открытым дорогам не выходим — уверен, что они уже под плотным контролем немцев. Помогаешь мне собрать всех тех отбившихся бойцов, которые сейчас разводят панику и бродят по этому богатому лесу. Получится стать большим отрядом, увеличим шансы на прорыв. Пожрать бы... Глаз зацепился за “дары леса”.
Лес вокруг нас действительно был на удивление богат. Прямо здесь, рядом с замшелым пнем, где я только что перематывал сбитые портянки, в поле зрения попадалось просто огромное количество крепких боровиков. Сейчас бы, в мирное время, не спеша заняться в таком лесу тихой охотой, собрать грибов да насушить на долгую зиму...
Не знаю почему, но в своем далеком будущем, где за деньги можно было купить абсолютно все, я всегда с щемящей тоской вспоминал именно бабушкины сушеные грибы. Она их заботливо измельчала, добавляла крупную соль, какие-то свои особые приправы, и потом этой ароматной присыпкой щедро сдабривала то жареное мясо, то утреннюю яичницу. Вкусно было неимоверно.
При воспоминании о еде в пустом животе предательски заурчало. Желудок свело болезненным спазмом — мы не ели уже черт знает сколько.
— Вперед! — скомандовал я, отгоняя неуместные гастрономические видения.
Лес я умел слушать. Это был мой развитый навык, слышать и вычленять звуки. А вот все те, кто сейчас хаотично метался в зеленой чаще, явно не имели ни малейшего понятия, как нужно вести себя в лесу, особенно когда по пятам идет враг. То с одной, то с другой стороны то и дело раздавался предательский хруст сухих веток, приглушенные маты и откровенно панические нотки, сквозившие практически в каждом слове, неосторожно разносившемся среди деревьев.
На особо громкие, беспечные звуки мы со старшиной через часа два и вышли, бесшумно скользя сквозь густой подлесок.
Впереди, на небольшой проплешине, группа из пяти бойцов устроила стихийный привал. Они тяжело, загнанно дышали. Кто-то сидел, обхватив голову руками, а кто-то и вовсе безвольно повалился на прелую землю, раскинув руки. Еще двое красноармейцев наворачивали бессмысленные круги вокруг этой пятерки — видимо, такое у них было выставлено боевое охранение.
К слову сказать, охранение было никакое. Так как и я, и старшина, ступая мягким, невидимым лисьим шагом, абсолютно бесшумно зашли со спины к сидящим на небольшом холмике красноармейцам и в упор наставили на них оружие. Старшина держал их на мушке верного пистолета, а я хищно вскинул винтовку.
— Встать! — рявкнул я, разрезая расслабленную тишину привала хлестким, командирским металлом в голосе.
От неожиданности они вздрогнули, как от пощечины. Только двое из пятерки хотя бы сделали неловкое, судорожное движение в сторону лежащих на земле винтовок, но, наткнувшись на наши черные стволы, мгновенно замерли.
Смотря друг на друга, нехотя, с тяжелым вздохом, они стали медленно подниматься с земли.
— Как старший по званию, подчиняю вас себе! — жестко, чеканя каждое слово, приказал я.
— Товарищ командир, а никак нельзя оставить нас в покое? Навоевались мы, — кривя губы, ответил один из них.
Как можно было понять по той наглости, с которой вообще прозвучал этот вопрос, он был здесь неформальным лидером. Хотя и тон был не такой, словно бы с вызовом. Этот боец проявлял разочарование, нежелание, но не отказался, словно бы просил, при том, что знал заранее о последующем отказе.
— Бойцы... вы присягу давали. И больше терпеть неповиновения не буду, – сказал я.
Хотя настоящими бойцами они станут только тогда, когда перестанут находиться на грани дезертирства и животного паникерства. Пока же это было просто вооруженное стадо.
— Встать! — рявкнул я, делая шаг назад и с сухим металлическим лязгом передергивая затвор винтовки. Желтый патрон скользнул в патронник.
— А ну, шакал, опусти винтарь! — вдруг послышался хриплый голос справа.
Я бросил туда быстрый, оценивающий взгляд. Старшина Юзефович уже плавно поворачивался, направляя свой табельный ТТ в сторону появившегося из кустов второго бойца из так называемого охранения. Тот держал меня на мушке.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».