Прошка-Паровоз

Картина складывалась. Устаревшие лет на сто пятьдесят токарные станки. Освещение светильниками, похожими на знакомый мне еще со времен начала трудовой деятельности, «летучую мышь», на керосине или даже на масле. Непривычные, давно вымершие в России имена и отчества: Эраст Никитич, Рудольф Карлович. Зализанный пробор холеного управляющего. Еще от него воняло гусиным жиром, который перебивал аромат неприятного парфюма.

И я — бесправный малолетний рабочий в лохмотьях, обутый в то, что лет так пятьдесят назад могло называться сапогами, а сейчас было лишь протертым до дыр куском кожи, перетянутым веревкой, чтобы окончательно не развалиться.

И это не сон. Не реконструкция. Меня каким-то дьявольским образом зашвырнуло в прошлое. Глубокое, мать его, прошлое. Конец девятнадцатого века, не иначе. Дикий капитализм во всей его красе, на крови и на костях. И что делать?

Отечество спасать? Ну, если явится такая оказия, то непременно. Создавать нечто прогрессивное? Почему бы и нет. Но сперва определиться б со своим положением. Выжить, в конце концов. Думаю о помощи стране, а сам по колено стою в… грязи.

И все же… Всегда проще незамысловато спросить, чем терзаться в догадках. Хотя мне больше хотелось ударить этих людей, а свиноподобного так и вовсе в грязи вывалять по самые уши. Я глубоко вдохнул зловонный воздух цеха, собрал в кулак всю свою волю, заставляя порванные голосовые связки выдать взрослый, твёрдый, самый низкий тон. И, глядя прямо в глаза господину в дорогом сюртуке, произнес:

— Я еще раз спрашиваю. Что. Здесь. Происходит? И кто вы такие?

Повисла гробовая тишина. Слышно было лишь шипение газовых рожков и мерный стук ременных приводов под потолком. И Эраст, и Рудольф буквально лишились на эту минуту дара речи. Для них было просто немыслимо, невозможно, чтобы кусок забитого в кровь фабричного мяса смотрел на них взглядом седого, прошедшего огонь и воду генерального инспектора оборонки.

Игра началась. И я не собирался в ней проигрывать. Я вам не мясо!

Эраст чуть отмер — и покраснел так, что, казалось, прямо из его напомаженного пробора сейчас пойдет пар. Взрослый, раскормленный мужик, наделенный здесь абсолютной властью, просто не мог поверить, что забитая заводская моль смеет скалить зубы.

— Ах ты гнида подзаборная… — прошипел он и шагнул ко мне, занося тяжелый кулак. — Еще и спрашиваешь…

Мозг привычно скомандовал телу «уклон с подшагом», но тщедушное тело сработало с чудовищным запозданием. Ноги в дурацких опорках, веревками же прикрепленных к куску кожи, проскользили по промасленной стружке. Я едва успел дернуть хотя бы головой, и кулак Эраста вскользь чиркнул меня по скуле, отбросив на верстак.

Спина впечаталась в угол стола. Искры из глаз. Рука сама нашла на верстаке тяжелый стальной шабер. Я не стал размахивать им и скалиться, как испуганный щенок. Просто перехватил рукоять так, чтобы при первом же рывке Эраста встретить его сразу и жёстко. В живот, под ребро, в горло — куда достану. Это тело было слабым, но слабое тело тоже может убить, если не оставлять себе красивых вариантов.

Схватил, но не стал подымать, направлять. Достал оружие? Используй его! Это правило. Готов ли я убивать? Вопрос целесообразности поступков.

Но кто зрячий, да увидит, на чем лежит моя ладонь и что я могу пустить в ход для своей защиты.

— Шаг назад, господа… Шаг назад! — хрипнул я.

Голос предательски дрогнул, сорвавшись в юношеский фальцет. Я попытался придать лицу жесткость, но понимал: со стороны я всё равно выгляжу как загнанный в угол, перепуганный щенок.

Вот она, реальность. У меня во рту отчетливый вкус собственной крови, а зуб шатается так, что его можно выплюнуть, всё равно толку нет. Ещё минута — и меня просто-напросто забьют насмерть из-за производственного брака.

— Эраст Никитич, прекратите этот балаган! — брезгливо поморщился второй, тот самый, в дорогом костюме. — Вы бы еще с цепной собакой в грязи повалялись. Нам нужно составить акт на списание партии. А вы…

Проверяющий брезгливо промокнул нос батистовым платком, даже не глядя на меня. И только эта позиция лощенного франта позволила мне расцепить шабер и отвести руку от такого оружия.

— Рудольф Карлович… господин главный инспектор! — мгновенно подобострастно согнулся Эраст, опуская кулак. — Так я ж для острастки! Этот паршивец недоделанный, всю установочную партию испоганил! Ошивается тут… Кабы не его покойный отец, так и погнал уже метлой.

— Это я уже понял. И что мне с того, что он испоганил? Сказано, что не утруждайтесь… пусть бы и он сорвал заказ, — процедил Рудольф Карлович, надменно вздернув подбородок. — Суть неизменна. Казна терпит убыток!

Он так и смотрел на Эраста сверху вниз. А я всматривался не в этого свина, над всеми здесь начальника, а как раз во франта. В его внимательные, сверкнувшие теперь не только пренебрежением, но и волей глаза.

Пожалуй, что и услышит.

— Покажите мне фрезерный станок, на котором резали этот дуговой паз. Докажу вам, что не лыком шит. И не я это…

Те двое переглянулись. Старик хмыкнул. Чуть поодаль кто-то улыбнулся, но это так, злорадствуя. И отнюдь не белоснежной улыбкой. Ржавой, что старый котёл.

Да и пусть смеются. А я должен теперь же показать профпригодность. Доказать, чтобы не пинали, пересчитывая ребра сапогом.

Заводской шум — грохот паровых молотов в соседнем пролете и шелест ременных передач под потолком — казалось, на секунду стих.

— Что? Ты такие слова знаешь? Дуговой паз… — франт быстренько перевел взгляд с меня на Эраста. — Забавно… для безродного и неумехи.

А в глазах читалось недоумение, мол, что это за зверь такой — дуговой паз.

И франт, этот, как его, Карлович, заржал, как конь немецкой голштинской породы. Ну ничего… Посмеемся еще, когда я покажу, что не только в костюмчике с галстуком ходил, но и промасленную робу нашивал.

— Да что там показывать собрался? Ты что возомнил? — тут же вскинулся Эраст, брезгливо поправляя свой пиджак, на рукав которого уселись сразу две мухи.

Этих насекомых не обманешь, они чуют, где их любимая субстанция, туда и слетаются. А Эраст не успокаивался.

— Матвей, — обратился он к деду, который всеми силами старался не привлекать их взглядов. — По делу ли говорит?

— Ну так не понятно… слов мог жа нахватать. А как оно по делу, тут уж… — неуверенно отвечал старик.

И он не понял? Нет, нужно показать всем им. Что за некомпетентность? Или лучше не показывать? Сделать так, чтобы мало были заметным действия. Так же ценнее буду. И Матвей этот… Пусть сам догадается, как сработать.

Небось по уже протоптанной технологической дорожке ходить умеет, а инициативу проявить, да мозгами пораскинуть… Впрочем, в его случае «пораскинуть мозгами» звучит несколько пугающе, старик-то съежился под напором начальства, вовсе кажется дремучим. Того и гляди развалится.

Хотя я был уверен, что старик все понимал, уж по крайней мере больше, чем хотел показать присутствующим.

— А что? Это весело… — закончив свое конское ржание, сказал Карлович. — Эраст, что за станок?

Отличный инспектор, даже не знает матчасть…

— Станок как станок, выписан из Хемница, — пожал плечами Эраст, сам видимо, больше специализируясь по тазикам со свинячьим кормом, чем по механизмам.

— Знаком ли со станком? — последовал вопрос от франта. — Не разломаешь? А то и так брака больше, чем твоя душонка стоить может.

Это было адресовано мне. И я не стал быстро отвечать. Осмотрел агрегат. Древность-то какая, и в музее не сыщешь… Знаком ли? Мне все было понятно, пусть и примитивно донельзя.

— Работу знаю, — ответил я, дабы не солгать.

— Больше уважения, стервь! — взревел Эраст.

— Истинно так, сударь… больше уважения, — сказал зло я, адресуя свои претензии к свиноподобному, пусть и намеком.

Рудольф Карлович вновь заржал, похлопывая по плечу Эраста. Я бы к нему и вовсе не прикасался, Эраст все же, да и мухи роятся вокруг него больше всего.

Я не стал слушать дальше. Оглядел тускло освещенную мастерскую, нашел нужный фрезер, подошел к нему и скрутил торцевую фрезу со шпинделя. За спиной сразу началось недовольное шевеление — куда, мол, лезешь без всякого спросу, мелочь, но я уже вернулся к верстаку.

На соседнем столе, среди промасленной ветоши, лежал мощный ручной вороток, вроде тех, какими рыбаки проделывают себе полыньи, только с деревянной ручкой. Я взял его, затем… Напрягаясь, кряхтя и мысленно костеря нынешнее мое хилое тело, приподнял и намертво зажал пудовую стальную кулису паровоза в тиски так, чтобы глубокий серповидный паз смотрел к свету.

Это потом отсюда будет идти горячий пар, особенно если брак устранить. А сейчас нужно всё довернуть по уму…

— Да что этот щенок из себя?.. — не выдержал Эрнст, обращаясь к инспектору. — Он нам сейчас инструмент испоганит!

— Да не суетись ты… гляди, позабавимся, — отозвался Рудольф. — Как он пыжится-то, силенки соскребает…

Так он, значит, готов на меня смотреть, как в зоопарке на обезьяну, палкой отмахивающуюся от комаров?

Вместе с тем, я стал так, чтобы хоть что-то собой, своим тщедушным тельцем, заслонить. Если все могут так, то мой подход обесцениться. А, судя по всему, меня выкинуть с завода хотят. Может я бы и сам отсюда ушел, но сам… Хотя, а куда идти? И пришло понимание, не мое, что остаться на заводе — это шанс, цена не использования которого… смерть.

— Дайте вороток Г-образный, — сказал я, словно хирург во время операции скальпель спрашивал.

— Чегось? — спросил Матвей, а потом его будто бы осенило. — Эвон чо! Толковый, как погляжу. Не то, что ентот…

Дед махнул головой в сторону, а с лица стоявшего там ротозея вдруг исчезла ржавая улыбка. Расстроился наверное, шпион. И ведь не бог весть кто — такой же пацан, каким должен выглядеть и я.

Не обращая внимание на визг всяких там эрастов, прости Господи, я молча вставил фрезу в вороток, подвел к пазу кулисы и осторожно попробовал ее на месте, наблюдая, где именно она упрется. Чуть нажал, провернул — и сразу остановился.

Так и есть. Ошибка проектирования технологии.

Режущий зуб еще не дошел до внутреннего радиуса, а толстая шейка фрезы уже уперлась в криволинейную стенку паза. Из-за этого в самом конце хода оставался микроскопический, почти невидимый глазу уступ. Именно на нем и клинило сухарь механизма.

Я выпрямился и посмотрел сначала на инструмент, потом на кулису. Затем молча подошел к точильному станку, но не торопился, сначала осмотрел. Все понятно. Примитивно и ясно. Думаю, что и усовершенствовать можно. Но это точно потом.

Я нажал ногою на педаль, подтянул шпиндель, закинул ремень привода, который соединялся с потолочной крючащейся трубой единого заводского привода. Круглый и шершавый абразивный камень начал вращения. Поднес к нему фрезу.

Искры брызнули — коротко, зло, осветив полумрак цеха. Ещё немного… так. При каждом осторожном соприкосновении фрезы с послушно вращающимся камнем я прикидывал в уме эпюру напряжений — сколько можно убрать с шейки, чтобы освободить проход и при этом не ослабить сам инструмент.

Уберешь много металла — и фреза станет ломаться.

— А вот и глядите, как он ее сломает к чертям, — с удовольствием констатировал Эраст за моей спиной.

И не видит же, что я делаю, но абы хрюкать и визжать.

— Я его сам сломаю тогда, — пригрозил второй мужик.

«Сломалку обломаешь!”– подумал я, не слишком-то при этом отвлекаясь.

Задача была и сложна, и легка одновременно. Здесь нет электроники, которой можно задать величину вплоть до нанометра. Но зато всё послушно рукам и ногам рабочего. Высокая концентрация и холодный рассудок — и брак можно исправить.

Я еще раз поднес фрезу к камню, снова снял долю миллиметра фаски, потом вернулся к тискам и опять примерил. Теперь зауженная шейка проходила глубже по дуге, но всё еще чуть цепляла металл. Я молча вернулся к точилу.

Когда я в третий раз подвел доработанную фрезу к пазу, она вошла именно так, как мне было нужно — теперь режущая кромка доставала до самого дна радиуса.

Я взялся за рукояти воротка обеими руками и навалился всем весом, медленно проворачивая его. Сталь не поддавалась — во всяком случае, неохотно. Модифицированная фреза выгрызала проклятый уступ по волосу, с сухим, визгливым скрипом. Я работал медленно, счищая стружку, а закончив, открутил тиски и протер паз ветошью.

— Подайте сухарь, — тяжело дыша, сказал я.

Никто не шевельнулся.

На столе рядом лежал отполированный стальной сухарь — та самая деталь, что передает движение от золотниковой тяги паровоза. Я взял его сам. Руки всё еще дрожали от непривычной мышечной усталости этого тела.

Вставил сухарь в направляющий паз кулисы. И толкнул вперед.

Механизм не лязгнул и не застрял на половине дуги, как было до этого. Тяжелый стальной брусок с тихим маслянистым шелестом проскользнул по всей длине криволинейного паза, мягко дошел до самого упора и остановился. Идеальная, скользящая посадка без единого задира.

Я поднял глаза на обмякшего мастера. На лице у него крупным шрифтом шачертано было искреннее недоумение.

— Не проводите цементацию сухаря до притирки к кулисе. И делайте их номерным комплектом — «папа-мама», тогда большая часть проблем на сборке локомотива исчезнет сама по себе. И не будет такой кучи бракованных кулис.

Лица у обоих были такие, будто я только что заговорил с ними на древнеарамейском.

Я вздохнул, вытер испачканные маслом руки о ветошь и перевел уже на понятный им язык, как мог, одновременно вспоминая историю промышленности и первые термины:

— Не стоило бы калить сухарь в печи, пока не пригнали его по месту к кулисе в сыром виде. Сперва необходимо подогнать одно к другому шабером, чтобы ходило от края до края без закуса. Только потом — в термичку, то бишь в печь, закаливать. И вот что важно, не валите все детали после печи в общий деревянный ящик на складе. Кулиса и сухарь — это пара. Держите их связанными вместе, вплоть до самой установки на паровоз.

Говорил так, как детям бы объяснял, что козявки есть нельзя, и вообще ковыряться в носу — неприлично.

Эраст стоял с открытым ртом, как выброшенная на берег Балтики селедка. Второй, тот, конь ржущий, уже не зубоскалил. Его прусская спесь испарилась вместе с той металлической стружкой, что я теперь смахнул прямо под ноги.

Рудольф Карлович не мигая смотрел на идеально работающий кулисный узел. В его глазах больше не было снисхождения к сопляку. Там светилась мрачная подозрительность. И лихорадочный расчет ярого капиталиста — он уже прикидывал, на сколько тысяч рублей этот фокус сократит процент заводского брака.

А ручки-то помнят… Вернее, голова, рукам этим худосочным бы все же моторику развить получше. И, судя по всему, мне нужно будет этим заняться буквально в ближайшее время.

— М-да… — многозначительно произнес инспектор. — Как добрый мастеровой справился. Ты, Матвей, выучил?

— Вместе и учим, Рудольф Карлович, — вдруг спохватился Эраст. — Давеча спрашивали вы, чем занимаюсь я на службе… вот… мастеровых ростим.

— Ну да, — усмехнулся инспектор и замолчал, рассматривая кулису и сухарь, словно бы в музее экспонат.

Ликовал и я. Ну что? Теперь меня в мастера? Нет, вряд ли. Но свое становление в этом новом мире я начал.