Прошка-Паровоз

Глава 1

Москва, наши дни

Дождь сек лобовое стекло внедорожника, размывая вид на серые, бетонные корпуса оборонного завода «Вектор-Аэро».

Я устроился на заднем сиденье, так удобнее всего было и в пути просматривать сводки рекламаций. Тридцать два процента. Почти треть ударных беспилотников «Стриж-М», отгруженных за последний квартал, не долетели до целей. Нет, это не означало, что они были сбиты ПВО. Они просто падали камнем вниз, теряя связь и управление в момент перехода в пике.

Минобороны рвало и метало. Руководство завода клялось, что проблема в некачественных китайских комплектующих, пришедших по параллельному импорту. Но меня наняли не для того, чтобы верить в сказки. Я — антикризисный эксперт. И моя работа — находить гниль там, где все и на первый, и даже на второй взгляд выглядит стерильно.

Стаж разнообразный, немаленький. И всю жизнь, когда за станком, когда и возле станка, я следил за рабочими. Потом и за бумажками посидел. Корочки о высшем тоже есть. А настоящим образованием своим я занимался всю жизнь, по принципу: век живи, век учись. Но главное — я с истоков прошел все стадии, пока не стал тем, кто инспектирует производство.

И теперь страна не дает уйти на пенсию, а у меня в руках — важное дело. Нелегкие времена настали, кто же сможет спокойно сидеть, понимая, что можешь помочь стране. Может, конечно, кто и сможет. Но не я…

— Непокойный дед, — вот так называет меня внук.

И слава Богу, что еще не покойный. Хотя понятно, что Сашка, четырех неполных лет сорванец, хотел сказать «неспокойный».

— Приехали, Глеб Викторович, — бросил водитель, тормозя у центральной проходной.

Я захлопнул ноутбук, сунул его в кевларовый портфель и вышел под нисколько не поредевший ледяной осенний ливень.

Через двадцать минут, миновав три контура охраны и переодевшись в антистатический халат и бахилы, я уже стоял в святая святых завода — цехе поверхностного монтажа печатных плат. Здесь собирали «мозги» беспилотников — полетные контроллеры.

Воздух пах озоном, изопропиловым спиртом и канифолью. Вдоль всего длинного зала раздавался монотонный гул — работали автоматические линии. Роботы-установщики пулеметными очередями вбивали микрочипы в зеленый текстолит.

Мало кто, на самом деле, смог перестроиться от станка к подобным технологиям. Пройдя такой этап, я изучаю теперь и внедрение ИИ. Хотя тоскую даже не по первым станкам с ЧПУ, а по «дедушкам» производства. По тем станкам, на которых страна выиграла когда-то Великую войну, которые еще долго были на производствах. «Спасибо деду за победу» в моем понимании звучит несколько иначе и адресовано еще и станкам, тем пацанам, которые, не став ещё рослыми мужчинами, подставляли ящики, чтобы только иметь возможность работать. Чтобы не встали заводы.

Рядом со мной переминался с ноги на ногу главный инженер завода — тучный, потеющий Савицкий.

— Глеб Викторович, я уверяю вас, входной контроль качества у нас строжайший! — его голос тонул в гуле вентиляции. — Чипы проверяются на стендах. Проблема есть, но она возникает уже там, на фронте. Вибрация, понимаете, перегрузки…

— Платы после сборки проходят рентген-контроль? — сухо перебил я, не глядя на него.

— Конечно. Выборочно. Одна из партии в сто штук. Оборудование импортное, ресурс трубки бережем…

— Блок! — потребовал я.

— Что?

— Микросхемы где? — я начинал злиться.

Если это некомпетентность, то вопиющая. Но так же не может быть, чтобы на продвинутом производстве работали полные бездари?

Может или не может, а я должен проверить. Скоро мне принесли две микросхемы. Посмотрел на одну, потом на другую.

И вот я держу плату двумя пальцами возле самого уха и быстро, как дятел, постукиваю по текстолиту деревянным концом карандаша. Звук был сухим и звонким: тик-тик-тик.

— Что происходит? — спросил неугомонный Савицкий.

— Тишина! — зло прошипел я и продолжил свои манипуляции.

Вдруг на одном из чипов тональность едва уловимо изменилась:

— Тук.

Я удовлетворенно хмыкнул. «Холодная пайка на гироскопе. Прибор этого не видит, контакт-то есть. Но на пятой минуте полета от вибрации винтов пайка рассыплется, и птичка клюнет носом в землю».

Для уверенности я еще и губами приложился к пайке, снова стукнул. Губы — они почитай что самые чувствительные. А мои, которые целовали в последние годы микросхемы чаще, чем женщин, так и вовсе, на опыте.

— Всё ясно. А теперь ведите к печи оплавления.

Савицкий нервно сглотнул, но подчинился. Мы подошли к массивному, десятиметровому тоннелю конвекционной печи. Именно здесь платы с установленными компонентами, как принято говорить, запекались, чтобы специальная паста расплавилась и намертво припаяла чипы к дорожкам.

Я достал из кармана флешку, отстранил оператора линии и вставил ее в USB-порт управляющего компьютера печи.

— Что вы делаете? — взвился Савицкий. — Это нарушение регламента!

— У меня полномочия уровня гендиректора, — не оборачиваясь, процедил я, быстро набивая команды на клавиатуре. — Откройте мне инженерное меню. Пароль.

Каждый раз меня, хоть уже и мимолётно, поражало вот это сопротивление. У вас, голубчики, проблема, как же вы хотите её решить, если никто не будет вмешиваться. Вот и теперь пришлось поспорить, а потом подождать, пока все переварят этот простой факт: слушаться надо меня. Главный инженер ещё помялся, но, увидев мой взгляд, ввел цифры.

Я углубился в логи. Десять минут на экране мелькали графики и таблицы. Я искал то, что не мог выявить ни один стандартный тестер. Наконец, я нашел это. Некоторые наши программисты говорили, что родись я на лет тридцать позже, неплохим айтишником стал бы.

А и правда есть у меня такое, к любой технике прикипаю.

— Смотри сюда, — я ткнул пальцем в монитор. — Это термопрофиль пайки би-джи-эй-чипов. Главного процессора. Знаешь, как он должен выглядеть?

— П-подогрев, стабилизация, пиковое оплавление, охлаждение… — заикаясь, ответил он.

— Верно. На этапе оплавления температура должна плавно дойти до 245 градусов, подержаться там сорок секунд и плавно уйти вниз на охлаждение. Так? А теперь смотри на график из логов за последние три месяца.

Я вывел на экран красную кривую.

— Плавно! А тут? Видишь эту ступеньку? На 210 градусах, прямо перед затвердеванием припоя, система включает принудительный обдув холодным воздухом на две десятые доли секунды. Температура резко падает на десять градусов, а потом снова выравнивается.

Савицкий побледнел как мел.

— Это… сбой датчиков?

Я почувствовал злость в его вопросе и разочарование. Уж лучше бы некомпетентность. Но нельзя показать того, что именно я стал подозревать.

— Ты дебил? Или прикидываешься? Это — холодная пайка, — жестко отчеканил я. — При таком термоударе шарики припоя под чипом кристаллизуются неравномерно. Образуются микротрещины. На заводском стенде — там, понятно, плата работает идеально, контакт-то есть. Дрон взлетает. Но когда он выходит в пике, от вибрации двигателей и перегрузки эти микротрещины расходятся. Контакт рвется. И что в итоге мы видим «в поле»? Дрон слепнет и падает.

Тот поджал губу и помалкивал. Я тем временем уже выдернул флешку и повернулся к инженеру.

— Хочешь сделаю прямо сейчас, как нужно? Сколько изделий на конвейере? Нет?

Мой сопровождающий не ответил, только сглотнул слюну. В цехе была комфортная температура. И, в отличие от линии и припоя, вентиляция и кондиционеры работали отлично. А с Савицкого тек пот так, словно бы он уже жарился на сковородке, а черти ещё и ещё дрова подбрасывали.

Я увидел, как подошел представитель министерства обороны. Что ж… можно и свои подозрения высказать.

— Это не сбой, Савицкий. В логах всё видно: параметры профиля были изменены вручную три месяца назад. С консоли начальника смены. Пароль был введен верно. Вы… гоните заведомый брак, маскируя его под воздействие среды.

— Я не знал… Клянусь, Глеб Викторович! — Савицкий попятился, покрываясь липким потом. — Это диверсия!

Понятное дело, что весь его шок и пыл для меня сейчас ничего не менял.

— Идеальная диверсия, — кивнул я. — Тихо, без взрывчатки и шума. Просто два градуса и доля секунды. И в итоге миллиарды рублей вместе с боевыми задачами улетают в грязь. Я еду в управление ФСБ. А вы, Савицкий, молитесь, чтобы вашей подписи не оказалось в журналах доступа. Впрочем, это уже на усмотрение более компетентных органов.

Было видно, как побледнел инженер. Я даже потянулся к своему пистолету. Имел право на ношение. Но… оставил же в машине. Не хотел пугать рабочих.

— Где тут туалет? — спросил я. — А то от вашей истории… И останавливайте моим приказом производства. Немедленно. Где чертов сортир?

Впрочем, дверца с нужным названием оказалась рядом.

И нет, организм не требовал уединения с фаянсовым другом. Требовал долг.

— Петрович? Алло. Слышишь хорошо? — говорил я, набрав куратора от ФСБ по видеосвязи.

— Ты где? — спросил мой старый товарищ, почти что и боевой.

Если бы он не привел нужные слова когда-то, то вряд ли бы я решился на такую должность и сферу деятельности, как сейчас.

— Я там, куда и собирался ехать.

— Не порядок, почему интернет работает? И ты внутри и снимаешь…

— Петрович… товарищ генерал-майор, не о том речь… Диверсия, измена, или что-то еще, но дроны не сами по себе падают и не халатность это, не технология, а злонамеренный план. Секунду… высылаю по мессенджеру данные…

— Ты охренел?

— Так по отечественному, или вы не уверены в нем? Тогда зачем… Хорошо… на почту. Примешь и сразу стирай, я под шифром скину, — сказал я.

Сказал и не сразу, но сделал. Вот так… спокойнее. И нужные люди начнут быстрее работать. Сейчас закроют режимный объект, приедут «маски-шоу». Пусть разбираются. Я свою работу выполнил. И даже перевыполнил.

— Выезжаю к тебе. Пока ты найдешь, кто пояснит, что за цифры я выслал. Расскажу. Жди.

— Помощь? Сопровождение? — спохватился Константин Петрович Смолян, генерал-майор ФСБ.

— А, давай. Возьмите мою машину и ведите, пусть ребята по дороге присоединятся.

Потом вышел из туалета, улыбнулся виновато.

— Желудок ни к черту, — прокомментировал я свое отсутствие.

Выглядел благожелательным, даже веселым.

— Да не беспокойтесь вы. Это небольшой сбой в программе. Я тут подумал… все обойдется, — сказал я.

— Уже нет, — прошептал мне в след инженер.

Я развернулся и быстрым шагом покинул цех. Адреналин пульсировал в висках. Я сделал своё дело, вскрыл гнойник. Огромный, системный гнойник, за которым стояли серьезные люди и огромные деньги — наверняка вражеской разведки. Кто-то на этом заводе очень хорошо получил на лапу за эти две десятые секунды.

Выйдя из проходной, я вдохнул холодный, влажный воздух полной грудью. Дождь почти прекратился. На стоянке, блестя черным лаком под светом ртутных фонарей, ждал мой бронированный «Крузер». Водителя внутри не было — видимо, отошел покурить.

Дожил и я до такой машины. А была бы еще дороже, если бы не согласился оставаться тем, кто есть, а пошел директором на один из заводов. Но моя работа куда важнее — так я могу влиять на многие заводы. Потому что, к сожалению, «Вектор-Аэро» не единственный, где есть проблемы.

Я достал из кармана брелок. Щелк. Пискнула сигнализация, моргнули поворотники.

Мой мозг, всё еще работающий на предельных оборотах после анализа логов печи, вдруг уловил диссонанс. Маленькую, почти незаметную деталь.

Когда я нажал кнопку, поворотники моргнули. Но звук… Звук щелчка центрального замка прозвучал не из двери. Он прозвучал из-под днища.

Очень характерный звук. Щелчок детонатора… Когда только успели подложить?

Я ещё не верил разумом, но тело всё знало. Рефлексы заставили дернуться назад, мозг дал команду броситься на мокрый асфальт, но законы физики были приведены этим щелчком в действие быстрее человеческой реакции.

Вспышка была ослепительно белой.

Она бесшумно сожрала пространство, превратив двухтонный внедорожник в разлетающийся во все стороны огненный шар шрапнели и искореженного металла. Звук пришел лишь мгновение спустя — чудовищный, дробящий кости удар взрывной волны, выбивший стекла в проходной завода.

Поздно, господа. Логи уже ушли. Меня вы достали, а дело — нет

Меня оторвало от земли, швырнув в небытие еще до того, как я успел почувствовать боль.

Тьма сомкнулась мгновенно, оборвав мысли о термопрофилях, диверсантах и неоконченной работе.

***

Калуга

6 мая 1887 года

Густой, почти осязаемый смрад ударил в ноздри, мгновенно вызвав тошноту. Запах был резким, давно забытым, из какой-то прошлой, чужой жизни. Я знал его… это было в эпоху до станков с ЧПУ, до нормального соблюдения правил техники безопасности и охраны труда.

Спертый, тяжелый воздух казался пропитанным, буквально сочащимся едким машинным маслом, угольной гарью, застарелым потом и еще бог весть чем — словно я дышал ржавчиной. На долю секунды перед глазами вспыхнул образ: старый советский завод, грохот цехов, где я, еще совсем зеленый пацан, начинал свою трудовую жизнь учеником слесаря.

Но даже там так не воняло. А современные оборонные предприятия, по которым я и езжу, пахнут озоном, чистым пластиком и стерильностью. Если на моем объекте обнаруживался хоть тонкой струйкой подобный запах — начальник цеха в тот же день вылетал на улицу с волчьим билетом.

— Сучёныш! Стервец!

Крик разорвал гул в ушах. Я даже не успел открыть глаза, как тяжелый кованый сапог с хрустом впечатался мне прямо в лицо.

Удар был такой чудовищной силы, что меня буквально оторвало от земли. Воздух со свистом выбило из легких, мир крутанулся, и я спиной, с глухим, болезненным лязгом, врезался в ледяную чугунную станину какого-то механизма. В глазах потемнело, во рту мгновенно разлился горячий солоноватый вкус крови.

— Это он, господин Циммерманн! Он виноват в том браке! — раздался над головой тот же визгливый, полный злобного подобострастия голос. — Крутился у станков цельный день, все кулисы подпортил.

На верстаке рядом лежала тяжелая изогнутая деталь, похожая на серп из тёмной стали. Рядом — отполированный прямоугольный сухарь. Один из мастеровых, видимо, только что пытался провести его по дуговому пазу, но сухарь вставал колом примерно на последней трети хода. По свежим замятинам на кромке было видно: его уже били киянкой. Дураки. Так можно не исправить посадку, а окончательно добить деталь.

Вот он, значит, «брак». Не загадочная поломка, не испорченная партия вообще, а конкретный узел кулисного механизма. И главное — фабричный мальчишка вроде меня физически не мог такого наделать, просто «покрутившись у станков».

Тело рефлекторно выгнулось от пронзительной боли в позвоночнике, но разум, натренированный десятилетиями жизни без всяких скидок и уступок, мгновенно взял управление на себя. Я распахнул глаза.

Больше ни один ублюдок не посмеет меня ударить. Я усвоил это еще в детдоме, куда попал после того, как мать умерла от голода — в блокадном Ленинграде она, мне, малому, отдавала свой хлеб. На отца, главного механика авиаполка, мы ещё раньше получили похоронку — сгорел под немецкими бомбами. И вот в том далёком детстве я усвоил на всю жизнь: если ты не можешь ответить на удар, ты не мужчина. Ты вообще не человек. Ты — мясо. Таковы суровые законы выживания.

Превозмогая пульсирующую боль, не обращая внимания на голоса двух мужчин, нависающих надо мной, я начал медленно подниматься, опираясь руками о маслянистый чугун станка. Хотелось рявкнуть отборным, многоэтажным матом, а еще лучше — пружиной броситься вперед, выбивая кадык тому, кто ударил.

Но, подняв взгляд, я замер. Система дала сбой.

Я начал затравленно крутить головой, пытаясь сфокусироваться. Мозг, будто заражённый компьютер, отказывался обрабатывать картинку. Это не был завод по производству дронов. Это вообще не было похоже ни на одно производство, которое я инспектировал или видел за последние лет пятьдесят. Под высокими, закопченными сводами мерцал до странности тусклый свет — не светодиоды, не люминесцентные лампы, а чадящие газовые рожки! Вдоль цеха тянулись бесконечные, крутящиеся под потолком ременные передачи, приводящие в движение громоздкие, доисторические токарные махины.

Мой мозг отказывался принимать реальность. Какая-то дикая, бредовая галлюцинация предсмертной агонии? Взрыв у завода. Огонь. А теперь… Я скосил глаза. Газовые рожки на кирпичных стенах. Трансмиссионные валы под потолком, от которых тянутся ремни к станкам. Ни одного электродвигателя. Запах паровых котлов, угля и дешевого табака.

Что за нелепая реконструкция? Где я? В подпольном цеху сектантов? На съемках исторического фильма?

Но ужас был не в этом. Опустив взгляд, я и вовсе едва не задохнулся от паники. И паника… она не моя. Так я никогда не вел себя, не чувствовал подобного. Это были чужие эмоции, слабого человека, затравленного, испуганного. Я стал бороться с чужеродными эманациями сознания.

Но… это были не мои руки. Вместо привычных, покрытых пигментными пятнами и шрамами узловатых пальцев пожилого эксперта я видел тонкие, перепачканные въевшейся сажей и маслом дрожащие ручонки подростка. Бить в ответ? Да чем? Кожа да кости.

Мальчишка внутри меня весь скукожился. В горло вцепились липкие пальцы паники, тело захотело согнуться, закрыться, исчезнуть, переждать, пока взрослые решат его судьбу. Я задавил это чувство сразу, как давят искру на промасленной ветоши. Паниковать будет потом кто-нибудь другой. Сейчас надо было понять, куда меня занесло и кто собирается ударить следующим.

Глава 2

Калуга. Главная паровозная мастерская.

6 мая 1887 год

Я перевел неверящий взгляд ниже: худые ноги обтягивали чудовищно грязные, рваные порты. На ступнях — не ботинки даже, а куски задубевшей свиной кожи, приколоченные к деревянным колодкам и небрежно примотанные к щиколоткам грязными веревками.

— Что, мля, тут происходит? — с угрозой спросил я, готовясь к прыжку.

Ответа я, конечно, не ждал. В такой ситуации никто не объясняет честно, где ты, кто ты и почему только что получил сапогом в лицо. Вопрос был нужен для другого: сбить их с привычного хода. Они ждали визга, мольбы, покорности. Получили прямой взгляд и требование объясниться. А еще я выгадывал драгоценные секунды, чтобы понять, что, мля, действительно, происходит. Хотя объяснения были, столь невероятные, что вопрос не перестал быть актуальным.

Вот только из пересохшего горла вырвался жалкий, петушиный фальцет надломленного мальчишеского голоса. Никакой начальственной стали. Смешной, писклявый звук. Обидно было до дрожи. Внутри же я был иной, решительный, привыкший к голосу, который требовал, а не умолял.

Двое мужчин синхронно обернулись ко мне, на их лицах читалось искреннее изумление, быстро сменяющееся гневом.

— Ты что, скотина безродная, ещё и пасть открываешь?! — окрысился тот, что стоял ближе.

Толстый, потный ублюдок с красным, обрюзгшим лицом и садистским блеском в поросячьих глазках. Есть такие люди, что сразу, при первом взгляде вызывают брезгливость.

Он дернулся в мою сторону, занося тяжелый кулак для нового удара. И тут мое новое, слабое тело сработало на старых, вбитых намертво в мозг инстинктах. Я скользнул в сторону, уходя с линии атаки, и мягко перетек в глухую боксерскую стойку — чуть сгорбившись, прикрыв подбородок плечом, пусть и таким вот худым, цыплячьим, готовый встречать удары и рвать дистанцию. Кто бы ни был этот жирный боров, он только что чуть было не выбил мне зуб. Языком я нащупал болезненное место в десне. Половина лица горела огнем, глаз заплывал.

— Вы посмотрите, Эраст Никитич! Как вас тут не уважают. Щенок свои битки выставляет! — усмехнулся второй мужчина. — Может, и поделом. Брак гоните такой, что скоро убытками и начальствующие заинтересуются. А еще что поговаривают: словно бы вас конкурент наш, Сергей Иванович Мальцов, купил.

— Да что вы… Как я могу, — словно бы забыв обо мне и сменив оскал на свиной роже на улыбку, сказал Эраст.

— Смотри мне, — погрозил пальцем второй мужик.

Этот контрастировал с окружающим индустриальным адом так же сильно, как и мой разум с этим детским телом. Холеный. В строгом, идеально скроенном сюртуке из дорогого сукна. Белоснежный воротничок подпирал гладко выбритое надменное лицо.

На жилете тускло поблескивала массивная серебряная цепочка, уходящая в карман — явно в этом кармашке лежали дорогие карманные часы. У меня тоже были такие… золотые, подаренные бывшим министром обороны, которого потом с треском сняли с должности за то, что у него, кажется, вообще всё вокруг было из золота.

Здесь, в этом гнилом полумраке, пол был покрыт толстым слоем черной земляной жижи вперемешку с металлической стружкой, а этот хлыщ стоял в до блеска начищенных штиблетах так, что даже не запачкал рантов.

Франт посмотрел на Эраста, скривил недовольно губы, покачал головой, явно осуждающе, но тут же бросил на меня уничижительный взгляд.

— Так это ты партию деталей испоганил, тварь? — брезгливо кривя губы, спросил мужчина в костюме.

Голос у него был тихий, но веяло от него таким холодом, что толстяк Эраст испуганно вжал голову в плечи.

— Он, он! Как есть он, Рудольф Карлович! — торопливо, брызгая слюной, подтвердил толстый надсмотрщик, радостно сбрасывая всё на меня.

Я уже видел главное: этот брак был не мальчишеской шалостью. Такую кулису нельзя испортить тем, что рядом крутился оборванец на побегушках. Здесь либо неверно выбран инструмент, либо операцию гнали вслепую, не проверяя сопряжение сухаря с пазом. Чтобы повесить это на меня, надо было ничего не понимать в металле. Или очень хотеть найти крайнего.

— Эраст, побойся бога! На безродного скидываешь все огрехи. Противно… Но раз так и не на кого боле… то молчи! — сказал франт, выдавая всю несправедливость ситуации.

Они оба понимали, что я, щуплый пацан, не могу быть тут виновником того, что пошёл брак, но обвиняли в один голос. Зачем тогда было разыгрывать весь этот спектакль?

— Матвей! — завизжал Эраст.

Было дело, бывал я на свежине, так вот свиньи так же, не отличишь, визжат.

В этот момент к нам подошёл ещё один персонаж. Седой, бородатый дед, такой эталонный, прямо-таки из учебника по истории пролетариата.

Он, уже через полминуты стоял, переминаясь с ноги на ногу, жамкая шапку, словно бы перепутал ее с куской какой-нибудь глины на горшки, появился мужик. Как есть старик, с колтунами на седой бороде, с хитрыми глазами. Или это он щурится, потому как плохо видит?

В эти глаза я бы ещё долго смотрел, такая в них светилась мудрость в равных долях с усталостью, но по-настоящему поразили меня его руки. Эти руки, крупные, узловатые, затвердевшие от десятилетий труда, были покрыты сетью морщин, шрамов и набитых мозолей.

Это были не просто руки; они были живой летописью тяжелой работы, соприкосновения с огнем и металлом, тысячами тонн поднятых и обработанных материалов. Если бы я посмотрел только в его глаза, то, возможно, и не понял бы, кто таков этот Матвей. А он и был — само дело, само производство.

Заводчан я уважал ещё с самого детства, с рассказов деда. Я войны не застал, но ее последствия запомнил, они еще долго эхом отдавались от заводских стен советских предприятий и фронтовиков, которые не любили вспоминать, но все равно разговоров про войну было моого.

И потом, с лихими девяностыми, когда пролетарии уже не «соединялись», а наоборот, противно разъединялись, грызясь за каждую копейку, этот глубокий, почти мистический пиетет к трудящемуся человеку никуда не делся. Но и люди бывают же разные.

— Так что, Матвей, малец споганил-то кулисы? — спросил Карлович.

Дед посмотрел на Эраста. Потом на меня. Не спешил соглашаться. А Эраст, поросенок, в это время словно бы нервный тик получил. Он и подмигивал, и глаза косил, и лоб вздыбивал. Да будто бы и ушами шевелил, силясь просигналить старому.

— Матвей! — настаивал Рудольф Карлович.

В воздухе витало: мол, говори уже что-то.

— Так оно и есть, — сказал дед, в миг просадив свой кредит доверия с моей стороны.

Я чуть не сплюнул в ту грязь, что сейчас месил ногами.

А еще… В моей голове наступила пугающая, кристальная ясность. Мозг, наконец-то, пробил стену отрицания. Паника отступила, оставив место холодному, да нет, даже злому расчету.

Где-то там, на задворках сознания, в темном углу моей новой черепной коробки скулил, метался и плакал от ужаса настоящий владелец этого тела — забитый насмерть мальчишка. Но я не пущу его сюда.

Он не будет решать.

Словно железной дверью, я наглухо закрыл его сознание, полностью, безраздельно завладев и этим тщедушным телом, и, возможно, самой душой. Если, конечно, она существует. Я слишком многое прошел в своей прошлой жизни, чтобы сейчас сойти с ума или раскиснуть.