Сперанский 3. Воинствующий мир

Глава 1

Петербург

6 февраля 1797 года

Академия наук Российской империи сотрясалась от событий. Рутинное место, если даже не болото, – тут привыкли жить размеренной жизнью и не спеша, словно Бог отрядил им более ста лет бытия, что-то там изучать.

В России правители так не смогли направить науку в практическое русло, и учёные занимались исследованиями не ради того, чтобы через десять или двадцать лет их открытие как-то помогло государству. Они работали во имя идеи. Наверное, и такие учёные нужны, но когда есть и те, кто помогает державе, приютившей, давшей возможности и приличную оплату труда, даже когда и труда этого кот наплакал. Стране нужны паровые машины, селекция сельскохозяйственных культур, как и скота. Вообще, необходим научный подход к землепользованию, хотя бы на государственных землях. Но подобного нет.

Как там у Владимира Маяковского? Вы любите розы? А я на них срал! Стране нужны паровозы, нам нужен металл. Я не совсем согласен с поэтом из будущего, но главный посыл этого отрывка стихотворения, думаю, что разделю.

И вот это болото, названное Академией наук, в один момент превращается в гейзер, кипящий, выкидывающий столпы воды и пара. Что делать в таких условиях, мало кто понимает? Было немало учёных, которые просто хотели переждать подобную стихию, сказавшись больными. Но уже месяц, второй, третий, а гейзер не исчезает, являя вновь привычное болото. Напротив, наметились тенденции к извержению вулкана.

Первоначально Яков Дмитриевич Захаров выдал такие революционные исследования массы молекул и вывел число, названное его же именем [в РИ число Авогадро], что химики всех стран встрепенулись и опешили, быстро разделяясь на два лагеря: «за» и «против». А после и Михаил Михайлович Сперанский выдал сразу два трактата. Этот чиновник, являющийся ещё и пиитом, решил перевернуть представления о физике и математике, а также вообще о способностях человека. Как может одна персона быть развита в стольких сферах?

Вышел трактат Сперанского «О допущении, когда корни уравнений выражаются через радикалы и определение ассоциативной бинарной операции» [Основы работ гениального математика начала XIX века, погибшего в 20 лет, Эвариста Галуа]. Ученая мировая общественность ещё не отошла от открытий в области химии и появления не только числа Захарова, но и доказательства существования способности атомов образовывать определённое количество химических связей, названной валентностью.

А тут новый взрыв: Сперанский издаёт трактат и выводит закон сохранения энергии, который звучит, как: «Совершённая над телом работа переходит в её внутреннюю энергию, то есть теплоту». Многие учёные до этой публикации были рядом с описанным Сперанским законом физики, делали эксперименты, ошибались в формулировках. А тут, никому в научном мире неизвестный некий русский чиновник выдаёт аргументированное обоснование и доказательства закона сохранения энергии.

«Кто такой этот Сперанский»? – спрашивали в Лондоне. «У кого он украл эти труды? Наверняка, у кого-то из бежавших в Россию французов», – говорили в Париже. Похожее недоумение царило и в Берлине. Учёные всегда недоброжелательно относятся к тем, кто выскакивает из-за их могучих спин. Но и в России Сперанский не получил должного его открытиям признания. Казалось, что это наш, русский, может, и второй Ломоносов, гордиться нужно, но нет. И тут играли иные факторы, а не патриотизм. Если человек получал признание за рубежом, то и на родине он становился признанным. Вся русская наука смотрит на Европу. Да чего уж там, немалая часть русских академиков до сих пор не русские.

Для российской Академии наук такое пристальное внимание к себе было совершенно не нужным. Император пока не так чтобы особенно вникал в дела науки. Да, уже ходили слухи, что нынешний Президент Академии будет отправлен в отставку, но Кирилла Григорьевича Разумовского, бывшего на этом посту более пятидесяти лет, подобное не страшило. Чего бояться помещику, у которого более ста двадцати тысяч крепостных душ? Да и сахарный диабет всё больше беспокоит.

Кроме Президента, должность которого стала больше церемониальной, есть Директор. Но Екатерина Дашкова также уехала в двухгодичный отпуск. Почти что безвластие.

– Что будем делать, Ваше Сиятельство? – спросил Разумовского на французском языке человек, которого более остальных прочили в приемники Кирилла Григорьевича на посту Президента Академии наук.

– Мы, любезный Павел Петрович? Не вы, а мы? – с ехидцей в голосе спросил Разумовский, смакуя имя-отчество исполняющего обязанности директора Академии наук Павла Петровича Бакунина.

Кирилл Григорьевич прибыл в Петербург из Глухова только потому, что опасался серьёзной опалы императора. Он уже лет двадцать, если не больше, не занимался делами Академии наук, да и до того все вопросы решал Григорий Теплов, учитель, воспитатель, а злые языки говорили, что ещё более близкий человек для Кирилла Разумовского, чем того позволяют российские законы.

– Я разумение имею, Ваше Сиятельство, и вы не можете меня упрекнуть, что часто тревожил вас, как и княгиня Екатерина Романовна Дашкова. Всё решалось без отвлечения Вашего Сиятельства, – неумело скрывая раздражение, говорил Бакунин.

Для Павла Петровича, человека деятельного и требовательного, было горько смотреть на то, что творится в Академии Наук. Княгиня Дашкова являлась более романтизированной персоной, пусть и часто по-мужски грубой. Порядок и дисциплину для учёных Дашкова всё же силой не вводила, а Разумовский и вовсе самоудалился.

А вот Павел Петрович Бакунин попытался привести академиков, как и членов-корреспондентов, к порядку. Однако, как он ни боролся с разгильдяйством в Академии наук товарищ, даже не Президента, а Директора этого учреждения, всё тщетно. Даже на важные собрания прибывали не более половины академиков, а члены-корреспонденты и вовсе игнорировали работу. Когда Бакунин потребовал от учёных хоть какую-то отчётность в своей деятельности, получил полное игнорирование и подвергся остракизму.

С ним просто перестали здороваться. Ну, кто такой Бакунин? Друг императрицы? Или у него есть влиятельные друзья при дворе? Нет. Так чего же подчиняться?

А нынче от коллег из Берлинской Академии, Лондонской, даже Парижской, несмотря на революцию и враждебность в политике, приходят письма с требованием, да, именно с требованиям, разъяснить выводы, сделанные в трактатах Якова Захарова и Михаила Сперанского. Такая реакция вполне понятна. Учёные посвящают всю свою жизнь исследованию определённой проблемы в науке, а тут… Бац, и всё, изданы уже доказанные теории. Доказаны – это да, но скепсиса в учёном мире всё равно возникает с избытком.

Так что ученые, те, которые занимались схожими с описанными русскими проблемами, негодуют и требуют прояснить ситуацию. Ну, а другие исследователи видят некоторые перспективы в новых теориях и просят уточнить, что к чему более детально, вероятно, пытаясь выгадать некоторые данные для своих исследований.

– И что пишут? – отрешённо спросил Разумовский, уже проложив у себя в голове маршрут до своих малоросских владений.

Не хотел он более оставаться в Петербурге, где не имеет прав, к которым привык. У себя-то в имениях Разумовский царь и бог, а тут государь не спешит принимать, указывая графу его место. Может быть мстит через отца Андрею Кирилловичу, который прелюбодействовал с первой женой наследника российского престола?

– В Лондон просят отбыть Захарова и Сперанского. Захарова ещё просят прибыть и в Падую, или же учёный муж, некий Авогадро, самолично прибудет в Петербург, и тогда Падуанский университет запросит пансиона для итальянского учёного, – усталым голосом говорил Бакунин.

Павел Петрович был из тех людей, которые близко к сердцу принимают чужое разгильдяйство и безразличие в работе. Бакунину непонятно, как можно не реагировать на международную научную общественность, требующую, в коем веке, консультаций с русскими учёными. Это та самая слава, о которой мечтал Пётр Великий, когда создавал Академию.

Но вот беда… Яков Дмитриевич Захаров всего-то адъюнкт, даже не член-корреспондент. Не говоря о том, что этот химик и до последнего своего исследования был достаточно деятельным учёным, пусть больше и увлекавшимся созданием воздушного шара. Как рассказывать Европе о том, что лучший химик России, взбудораживший учёный мир, не академик? А если предложат предоставить того самого академика, что ещё выше в своих исследованиях и достижениях, чем Захаров? Кого показывать Европе? Так что нужно срочно повышать научный статус Захарова.

Что же касается Сперанского, так он вообще никакого отношения к Академии наук не имел. И учёное сообщество к себе в ряды неохотно примет выскочку. Да, именно так. Никто ни чаял, ни гадал, что уже достаточно известный пиит, создатель гимна Российской империи, вдруг ещё и математик, как и физик. Да какой! Иностранцы аж заволновались, мол, украл и систематизировал многолетние труды.

– Пишите прошение на имя государя! Припомните историю с мужиком Кулибиным! Тогда сама матушка-императрица своим указом назначила его академиком. Так что только государь решит своей волей случившийся конфуз, а коли он не выкажет интереса, то и с вас какие тогда тревоги? – сказал Кирилл Разумовский, выказывая больше своё разумение проблемы.

Бакунин «хатаскрайником» не был, потому такой подход не признавал. Но вот государю написать о том, чтобы позволил расширить круг академиков и ввести в это сообщество двух новых членов, нужно.

*…………..*…………..*

Нижний Новгород

13 февраля 1797 года

Рождество прошло в тоске. Отстоял службу в храме, пришёл домой, а даже выпить не с кем. Повар, Василий Пузиков, уже третий, кто проходит у меня стажировку, расстарался и даже приготовил испанскую курицу [индейку]. Вкусно приготовил, паразит, умеет, как-то он чувствует еду, творческий кулинар. Но можно ли даже самой вкусной едой задушить тоску? Для кого-то только так и получается сохранить психику. Однако, при этом потерять здоровье из-за резко увеличивающегося веса.

Тут люди рядом нужны. Любимые или уважаемые, просто хорошие временные попутчики, но люди. Но не было ни близкого человека, с кем бы я мог разделить радость от праздника, ни просто человека рядом. Нет, люди были, но система не позволяла мне с ними тесно общаться, разговаривать на равных.

Агафья уже не то что не близкая, она для меня всё больше, как сотрудница определённого вида услуг. Никаких чувств к ней, как и желания разговаривать и тем самым множить себе проблемы. Уже пообщался с этой девушкой, как с равной, так на шею села, ножки свесила, и не так легко получилось Агафью сбросить с себя.

Может только что со своим мажордомом выпить, но это уже перебор. Субординация нужна хоть какая-то. Как я после буду отдавать ему указания и общаться, тем более в присутствии третьих лиц?

Были мысли вызвать того же Тарасова или Осипа из Белокуракино, сесть с казаком Карпом за чаркой своего же крепкого продукта. Вот только нельзя людей дёргать с работы только потому, что у меня временная тоска образовалась. Ближайшее собрание нашей «Могучей кучки» состоится уже во второй половине февраля, а, скорее всего, в марте.

Пять дней после Рождества прошли в такой тоске, когда только активная тренировка, особенно по фехтованию и на морозе, приводила в себя. А вот встреча Нового Года была более весёлой. По собственной инициативе встречал такой для меня родной праздник в Астории. Были приглашены артисты, гостям заранее анонсировался вечер. Так что тут вполне всё удалось.

Впервые прозвучали романсы, как бы мной написанные. Точнее, конечно, стихи. Был ещё и ведущий, взятый из Немецкого театра, устраивали шутливый аукцион. Но главное, всё же музыка и новые романсы.

Моя бабушка, та женщина, которую я и сейчас считаю эталоном, могущая быть аристократичной даже в демократическо-вульгарном обществе будущего, любила старинные романсы, как и русскую музыкальную классику в целом. Так что слова многих романсов были мне известны с детства, как и их мелодии.

И почему провидение не одарило меня слухом и красивым голосом, чтобы сам стал очаровывать дам вокалом, исполняя собственные произведения? Нет, приходится кое-как напевать, мычать мелодии, чтобы музыкально одарённые люди обрамляли невнятные звуки в те гениальные произведения, которые смогли позже появиться в моей новой реальности, но возникли сейчас.

В новогоднюю ночь были спеты пять романсов. После ещё раз спеты, ну, и в третий раз также прозвучали, когда некоторые из гостей даже подпевать стали, разгорячённые напитками.

Началась музыкальная программа с романса «Соловей». А когда «мой пташечка» уже улетел, то раздался «Вечерний звон». Пришло время и вечерней тематики, когда гости услышали пронзительный, пробирающий до самой души, голос цыганской исполнительницы, не спевшей, а прожившей романс «В лунном сиянии». Когда эмоции слушателей чуть погасли, пришло время зажечь звёзды посредством исполнения романса «Гори, гори, моя звезда». А закончилось такое феерическое выступление для меня, уже несколько нетрезвого, романсом «Очи чёрные», когда я представлял карие глаза Екатерины Андреевны Колывановой. Для меня закончилось, артисты же ещё три раза пели на бис, когда я уже собирался домой.

[Романс «Соловей» композитор А.А. Алябьев на стихи поэта А.А. Дельвига; «Вечерний звон» стихи Ивана Козлова музыка Александра Алябьева; «Гори, гори, моя звезда» музыка П. Булахова на слова В. Чуевского; «Очи чёрные» слова Евгения Гребёнки, исполняется на музыку вальса Ф. Германа «Hommage» (Valse Hommage) в обработке С. Герделя; «В лунном сияньи» слова и музыка Евгения Юрьева. Все романсы в приложении].

А после, уже второго января, я уехал в Нижний Новгород. Не один, со мной отправились десять моих бывших студеозусов-практикантов, без которых работать было бы кратно сложнее. Всё же команда всегда более продуктивно работает, чем любой одинокий гений. К исключительным людям, несмотря на все обстоятельства, я себя не причислял, потому не без успеха часть работы делегировал.

За более чем месяц работы похвастаться пока не чем. Мы столкнулись со стеной и пока ещё не подобрали те перфоратор и лом, которые могли бы разрушить эту преграду. Везде ли на Руси такое болото или только тут, в Нижнем? Боюсь, что повсеместно.

Суды проводились из рук вон плохо, а ведь по Уложению, принятому ещё Екатериной Алексеевной, должно было быть не так всё ужасно. В суды должны были приходить дела с описанием всех следственных мероприятий, опросом свидетелей, пострадавшей стороны. Пытки регламентировались, но лишь в особенных случаях, когда недостаточна доказательная база.

На деле почти никогда не было той самой «доказательной базы». Обвинения базировались на собственных признаниях подследственных. А кто не подпишет признание на самого себя, если пытки разрешены, и мало кто смотрит на то, особенный ли случай? А тут, в пыточных, как раз работают профессионалы. И я уже молчу о том, что коррупция возведена чуть ли не в культ, и внаглую определяются тарифы на те или иные нарушения и лояльность судей.

Я не романтик и не лелею даже надежды на то, что когда-нибудь, будь в какой из моих жизней, если провидение приготовило их множество, но наступит время неподкупных судей. Можно войны выигрывать, прыгнуть из века пара в век реактивных двигателей, но коррупцию не искоренить. В иной реальности китайцы расстреливали своих коррупционеров, и каждый год сильно меньше приговоров не становилось. А в России, с её стремлением к жизни не по закону, а по справедливости, так и подавно не искоренить такое явление.

Так что трудиться мне и моей команде и снова трудиться, чтобы результат был внятным. А я, столкнувшись с реальностью, уже начал работать над предложениями по реформированию не только судебной системы, как для своего времени, так она не так уж и плоха. А вот досудебная система устарела или отсутствует вовсе. Следственных органов, можно сказать, что и нет. Преступления, из тех, что неочевидные, не расследуются. Поймали с поличным, так и судят, или свидетели указали, тогда и взяли под ручки. Работают и по доносам, когда под пытками выбивают признания.

Пока во все судебные управы, прежде всего в верхний земский суд и магистрат, были направлены мои люди, чтобы ознакомить судей с нашим Уложением и проверить служащих на знание законов. Уже эта мера вызвала протесты, и к генерал-губернатору Вяземскому пошли челобитники с доносами. Но пока держимся, и уже были случаи, когда оправдали двух, якобы, убивцев, да решили при апелляции дело не в пользу более влиятельного помещика-рейдера. Нужно держать лицо и слово. В первое время это сложно, но не отступив вначале, все привыкнут к такой принципиальной позиции и перестанут кляузничать и пытаться всё вернуть обратно.

Я надеялся, что императором будут благосклонно приняты штрафы, как важный вид наказания. У государства в период реформирования финансовой системы серьёзная нехватка денег, идём по краю. Если во всех губерниях будет введено Уложение, то только на штрафах держава заполучит до пятисот тысяч рублей.

В казну, благодаря нашим действиям, были взысканы средства в размере пяти тысяч ста тридцати пяти рублей. Вот перед балом, который даёт генерал-губернатор, и предоставлю Андрею Ивановичу Вяземскому эти данные. По Уложению большая часть средств, взысканных через суд, остаётся в регионе. И для моего потенциального тестя появляются некоторые дополнительные возможности для деятельности. Ну, а чем больше будет денег для освоения, тем больше сладится дел в губернии. А Вяземский сможет считаться удачным генерал-губернатором, что, несомненно, скажется на его карьере.

Новый генерал-губернатор начал также вполне лихо. Вяземский, насколько я знал, собирал нижегородское дворянство, интересовался раскладами. Были у него на разговоре и наиболее крупные купцы. А в Нижнем Новгороде торговые люди во всех отношениях с жирком.

А вот увеселительных мероприятий Андрей Иванович ещё не делал. И, если бы Вяземский не организовал бал перед началом Великого поста, то его не поняли бы. Ну, и меня генерал-губернатор не мог не пригласить.

Я дважды был в доме Андрея Ивановича Вяземского и уже раз пять общался с ним по работе, но ни разу не видел Екатерину Андреевну. Понятно, что он прятал от меня дочь, не до конца понятно только почему. Но на балу она должна быть, нельзя же иначе, всё-таки признанная дочь генерал-губернатора.

– Господин действительный статский советник, я рад приветствовать вас у себя на приёме, – сказал Андрей Иванович Вяземский, лично встречающий гостей на пороге своего дома.

Что хотел показать таким демаршем Вяземский, когда приветствовал всех гостей, непонятно, может то, что он либеральный чиновник, но тут не было никого равного ему по положению, оттого достаточно было бы просто обойти гостей позже и лишний раз улыбнуться. Этого будет довольно, чтобы прослыть чуть ли не революционером.

– Для меня честь, Ваше Сиятельство, быть приглашённым в ваш дом. Надеюсь, Екатерина Андреевна в добром здравии, – сказал я, обозначая поклон.

– Дочь в здравии, благодарю, что так печётесь о её здоровье. А нам, Михаил Михайлович, пришла пора поговорить не только о службе. Оттого, как начнутся танцы, прошу ко мне в кабинет, – достаточно жёстко сказал генерал-губернатор.

Оттирает меня от своей ненаглядной, не даёт потанцевать. Но, да, он прав, нужно поговорить. Уже становится некрасивым, что я ухаживаю за его дочерью, при этом ни разу не просил разрешения на это у отца девушки. Вот только он сам не шёл навстречу. Я пытался заговорить с Вяземским, а мои ухаживания пока не вышли за рамки приличий, чтобы обязательно испрашивать разрешения у потенциального тестя. Но нажим на сердце Екатерины Андреевны нужно было бы усилить.

– Благодарю, что решили потратить на меня своё драгоценное время, – сказал я и прошёл в дом.

Я не был на настоящем балу, после воцарения Павла Петровича так их вообще стало мало, а на два императорских, на которых, впрочем, сам государь лишь появился и ушёл, я приглашён не был. А вот Вяземский там был, правда, без дочери. На такие мероприятия не принято приходить с внебрачными детьми, даже официально признанными. Павел Петрович всё больше радеет за семейные ценности, пусть и присматривает себе любовницу.

Бежать сразу же к Екатерине Андреевне, как только её заметил, было не комильфо. Тем более, что девушка собрала вокруг себя множество девиц, как и несколько кавалеров. При этом, она была душой компании, что было видно даже издали. Вот она, будущая светская львица всея Руси. Не знаю наверняка, но Лев Николаевич Толстой, когда писал образ хозяйки солона Ширер, не мог не обойти вниманием Екатерину Андреевну Карамзину, уж больно образы похожи.

– Господин Сперанский? Вы здесь, на приёме? А то как же-ж. Что ж, вот и познакомимся, – сказал мне мужчина, которого я бы преспокойно спутал с купцом, что также были на этом светском рауте, пусть и в малом числе.

– Господин академик, Иван Петрович Кулибин. Как же, как же, столь занятой человек, не отвечающий на мои письма, – сказал я, юродствуя.

На самом деле я чувствовал себя несколько униженным именно Кулибиным. Ещё до приезда в Нижний Новгород, задолго до назначения, я искал встречи с этим гением. Но на мои письма не было ответа, кроме как отговорки о недостатке времени, написанные, скорее всего, даже не самим академиком-мужиком. После, когда я уже прибыл в Нижний, вновь послал слугу Никифора с запиской для гения-изобретателя. Я был учтив, приглашал к себе на обед, намекал, что и сам могу приехать, если он не может. Но ответ был на словах: «Недосуг мне».

Я не обиженка какая, но не проявить некоторое недовольство просто нельзя. И ясно мне, что если послать Кулибину чертежи, например, парохода, то он заинтересуется. Но кому слать? Человеку, который не идёт на контакт? Вначале коммуникация, после секреты и проекты.

– А вы, господин Сперанский, не гневайтесь, занятой я был. Только вырвался из Академии и надзора, своё создавал, по душе работал. А коли я чем занимаюсь, то никого не могу привечать, – оправдывался Иван Петрович.

Нет, не так, лукавит Кулибин про занятость. Я знаю, что подвигло изобретателя первым подойти ко мне сегодня. Подгадил я ему немножко. А нечего носом крутить и не идти на контакт! Он мне нужен, нельзя не использовать такой ресурс в прогрессорстве, а тут Иван Петрович решил кочевряжиться.

Я инициировал расследование против верфи, на которой Кулибин задумал строить свой водоход. И сделал я это в несколько грубой форме и не совсем справедливо. Ну, да хозяина судостроительного предприятия мы показательно перед всем купеческом сообществом оправдаем и в пример подадим. А вот тратить ресурсы на строительство тупикового варианта в развитии кораблестроения не хотелось бы. Тем более, что Кулибин все свои сбережения вкладывает в этот проект, который не будет принят для внедрения [после смерти Кулибина его семье достались лишь долги, все свои немалые средства он вкладывал в собственные изобретения].

– Иван Петрович, приходите завтра ко мне на обед! Где живу, уверен, знаете. У меня есть проект водохода, но не такой, как у вас, вот и посмотрите, и поговорим. Предлагаю начать наше знакомство с чистого листа. Табула раса [чистая доска], господин академик. И да, обговорим и судьбу купца Таранова Никиты Прокофьевича, владельца верфи, – сказал я, откланиваясь.

Нечего пока мне больше обсуждать. Я хочу, очень хочу Кулибина в свою команду. Тем более, что Иван Петрович не один работает. Если к его помощникам прибавить ещё каких умельцев, то можно замахиваться на серьёзное производство, к чему я и стремлюсь. Но Кулибин должен стать товарищем, соратником, другом, только так с ним можно работать продуктивно. Он не про деньги, он тот единичный экземпляр, который за идею.

– Да подождите же вы, господин Сперанский! – догнал меня Иван Петрович Кулибин. – Я же думал, что вы, уж простите, прожектёр, в том понимании, что хотите меня привлечь для своих проектов, которые неосуществимы.

– Что изменилось? И да, я хочу вас иметь соратником для своих проектов, которые станут и вашими. И мы их все доведём до завершения, – отвечал я, привлекая внимание некоторых из гостей генерал-губернатора.

Мы перешли на несколько повышенные тона.

– Я прочёл ваши трактаты. Знаете ли, и на Волге можно быть сведущим о научных открытиях. Я не так чтобы всё понял, но это сильно. Я приду завтра, табула раса, господин Сперанский, – сказал Кулибин и отошёл в сторону.

– Господа! Дамы! Его сиятельство приглашает всех проследовать в столовую! – чинно сказал ливрейный лакей, и все гости бурною толпою, будто несколько дней не ели, направились в зал, где были накрыты столы.

Не без труда я нашёл табличку со своим именем. Меня усаживали не далеко, не близко, но через шесть человек от генерал-губернатора. Его дочь была ещё дальше, Андрей Иванович Вяземский, будто прикрывал своё чадо от меня собственным телом. Кормили без изысков, но вполне сытно. Отварное мясо, запечённая свинина, много пирогов со всевозможными начинками, осетра. Как по мне, так стол казался более купеческим, но, видимо, в преобладании привычных для нижегородских дворян и знатных купцов блюд была цель Вяземского не показать себя столичным снобом.