Сперанский 3. Воинствующий мир

После мы с Аракчеевым ещё немного поговорили о том, что следующим канцлером, если Безбородко всё же уйдет с поста по состоянию здоровья, станет Фёдор Васильевич Ростопчин. Император очень высоко оценил работу Ростопчина при заключении договоров с Мальтийским орденом и с Ираном. А ещё Фёдор Васильевич всячески подчёркивает, насколько он разделяет любое мнение императора. Делает это хитро, умело и психологически выверено.

– А что вы там говорили о наградах? – спросил я, стремясь изменить тему разговора.

Говорить будь то с кем ни было о работе чиновников, которые нынче в фаворе, это не лучший вариант, чтобы оставаться подальше от интриг. Нет, я бы поинтриговал. И не думаю, что обязательно оказался бы проигравшим. Но для того, чтобы участвовать в интригах, нужны две вещи: ещё более возвыситься и находиться рядом с центрами принятия решений.

– И я скажу вам, Алексей Андреевич, как другу, не выгораживайте своих родственников перед государем. Ежели узнает, то опала не минует стороной и вас, – решил и я сразу же отплатить долг Аракчееву за то, что он, пусть и преследуя собственные интересы, но раскрыл важные обстоятельства дел при дворе.

Аракчеев был удивлён и несколько потупил взор. Видимо, история, которая случилась в иной реальности, уже случилась, но государь о ней не знал [нет, не случилась. Солдаты роты племянника Аракчеева ещё не украли галуны с позолотой. Первая отставка в 1798 году, скорее, была следствием тех политических игр, которые затеяли Ростопчин, Кутайсов и другие].

– Господин действительный статский советник Михаил Михайлович Сперанский, – незаметно, словно диверсант, к нам подошёл, видимо, распорядитель при дворе или какой-то слишком уж важный лакей.

В какой-то момент мне даже подумалось, что вот у такого товарища стоит поучиться всем тем бойцам, что продолжают тренироваться на базах в Петербурге и Нижнем Новгороде. Было где-то даже интересно, что я срисовал подходящего слугу, а вот Аракчеев этого не сделал, не заметил.

– Удачи, Михаил Михайлович. Ваш доклад государь ставил в пример и Безбородко, и Ростопчину, – в спину мне сказал Аракчеев.

И вот нельзя было это сказать раньше? Не нажил ли я недоброжелателей? Мало кому из тех, кто на вершине власти, понравится, что им суют в лицо документ, подготовленный более мелким чиновником. Но то, что Павлу пришёлся по нраву мой доклад, а ещё эти намёки на награждения, грело душу. Не должно быть отставки. Павел Петрович, конечно, импульсивный человек, но слова свои помнит. Раз хвалил меня при иных людях, то не должен сильно ругать впоследствии.

Поднявшись по белой парадной лестнице Екатерининского дворца, минуя малиновый и зелёный залы, меня проводили в портретную залу. У окна стоял император. Не лучшее положение Павла Петровича. Не в духе он.

– Ваше Императорское Величество, – я поклонился и оставался с чуть согнутой спиной до того момента, пока Павел не обратил на меня внимание.

Это произошло не сразу. Император ещё несколько минут молчал и тяжело дышал. Но вот изваяние дёрнулось, сменило позу и соблаговолило начать разговор.

– Скажите, господин действительный статский советник, много ли сложностей возникло, когда вы наладили суды в Нижегородской губернии? – Павел повернул только голову и говорил со мной несколько отрешённо.

– Сложностей хватало, Ваше Императорское Величество. И работы там ещё предстоит немало, между тем, есть успехи, и судьи уже не выставляют платы за то, какие решения они принимают. До того, как и в иных губерниях, вердикт судьи оценивался по оговорённым ценам. Если будет позволено, Ваше Императорское Величество, то я бы хотел отметить безграничную помощь в делах со стороны Нижегородского генерал-губернатора его сиятельства Вяземского Андрея Ивановича, – отвечал я, решив упомянуть и своего будущего тестя.

– Да-да, я читал. Всем бы чиновникам составлять такие доклады, словно научный трактат. Вяземский мне отдельно докладывал, не стоит за него просить. Впрочем, по делу, господин Сперанский. Меня беспокоит, что вы внедряете в суды наблюдателей. С одной стороны, это стоит денег, с иной… Не находите ли, что это можно расценить, как республиканство? – спросил император, наконец-таки разворачиваясь ко мне всем телом.

– Ваше Императорское Величество, подобного нет ни во Франции, ни в североамериканских штатах. А наблюдателями я привлекал и дворян, и священнослужителей. Ещё они всегда менялись, дабы не запятнать свою честь сговором с судьями, – отвечал я.

– Допущу подобное. Но помните, что ничего республиканского я не потерплю. И, да, я доволен вашей службой, несмотря на многие жалобы, – император заострил своё внимание на картине вроде бы голландского живописца прошлого века. – Чин более не дам, и так растёте быстро, пусть и по заслугам. Но у вас нет никакой награды. Оттого присваиваю вам орден святого Владимира второй степени. И можете просить меня!

Я взял небольшую паузу. Пусть манера проведения аудиенций Павла Петровича уже вполне известна, и он периодически в конце общения даёт возможность обращаться с просьбой. Вот только, как показывает статистика, далеко не все прошения удовлетворяются.

– Позвольте, Ваше Императорское Величество, господину Крузенштерну совершить кругосветное плавание, возвеличивая ваше великое правление и наше Отечество. И чтобы корабли той эскадры везли людей и припасы для Русско-Американской компании. А РАК частью оплатит эту экспедицию, – сказал я и стал ждать реакции.

– Знаете… – Павел задумался. – После принятия гимна Российской империи вы не получили награды. Поместье это, скорее, за то, как сработали в сенате… Не считайте меня неблагодарным… М-м-м… Денег нет в казне, и о сим вам известно. Работайте и далее на благо, а я оплачу тот корабль, что уже готов для американской компании, и распоряжусь о команде. Жалование сами положите матросам и офицерам. Что касается экспедиции, то проекты её уже есть. Матушка не соизволила дать им ход. Коли частью будет оплачен сей вызов для русского флота, то стоит о том говорить позднее. И будьте осторожны, Михаил Михайлович!

После такого, как для императора, так длинного монолога Павел отвернулся к окну и сделал вид, что более общаться не желает. Как это увидели или почувствовали лакеи, я не понял, но двери открылись, приглашая меня удалиться. Вот такая нынче аудиенция. Можно готовиться месяц, ждать ещё столько же, потом приехать и день бродить вдоль стриженных кустов и скамеек, а потом только десять минут и пообщаться.

Но итог, по сути, положительный. Есть орден, который, между прочим, ещё нужно мне оплатить. Я пока в фаворе, но в каком-то странном и с завуалированным предупреждением об опасности. Но корабль… Есть у РАК теперь большое торговое судно, если император обещал оплатить, то можно ставить и пушки, прикрываясь волей государя. На такой корабль более тридцати орудий не поставить, но и это сила в тех краях, где кораблю работать. Насчёт кругосветного плавания, то ответа от государя не было, но и в этом отношении всё может быть. Сказал же Павел, что готов обсуждать.

*………..*……….*

Петергоф

3 июня 1797 года (Интерлюдия).

Аннушка Лопухина захотела съездить в Петергоф. Вернее сказать, не она сама, а те советчики, которые нашёптывали новой фаворитке модель поведения. И главным манипулятором при дворе временно становился Пётр Васильевич Лопухин, отец Анны. Император тяготился пребыванием в Екатерининском дворце, который ассоциировался с правлением матери, и то и дело проявлял нервозность. Ещё неделя в Царском Селе, и могут случиться не самые лучшие моменты, наступит время великого гнева. На эмоциях императора могут прозвучать такие решения, что Лопухиным, только-только начавшим пользоваться своим шансом, придётся посторониться.

Переезд двора, даже такого относительно скромного, как павловский, это грандиозное событие, при этом требующее немалых средств. Многим, если не всем, не понравилось, что вновь нужно ехать. Но возражать воле государя не стали, даже не обрушились с критикой на Анну Лопухину, страшась попасть в опалу.

Лихо партия Ростопчина смогла совладать с партией императрицы Марии Фёдоровны и Екатерины Ивановны Нелидовой, к которой, к слову, принадлежали старые друзья Павла Петровича, те же Куракины. Оттого и начались разговоры о падении первой волны соратников императора. Новая фаворитка пришлась как нельзя кстати и смогла выбить главное оружие у противников Ростопчина – любовницу императора. Немало в этом помогла и новая фигура на шахматной доске – уже ставший графом Пётр Пален.

Не понравился переезд двора и Суворову, но он постарался подальше заткнуть своё негодование, чуя, что всё становится сильно сложно. С Павлом так нельзя, с ним норов не покажешь. Лёгок император на расправу, немало генералов и иных чинов из армии уже отправили в отставку. Так что, приехав в Царское Село и пробыв там целый день без аудиенции, Александру Васильевичу пришлось пристраиваться к большому поезду и следовать за императором в Петергоф. Мало того, по приезду в эту резиденцию русских императоров, Суворов вновь не был принят государем.

– Ваше Сиятельство, – прервал размышления Суворова его слуга Прошка. – К вам господин требуют.

– Прямо-таки и требуют? Прошка, а звать того требователя как? – спросил Суворов, нервничая от сложившейся ситуации, когда не то что аудиенции не дают, но и практически издеваются.

– Так не представились они, требуют токмо, – Прошка пожал плечами.

– Ну, зови! Что стал, остолоп? – резко сказал Александр Васильевич.

Уже скоро с надменным лицом в комнату, где находился генерал-фельдмаршал и самый прославленный русский полководец, вошёл цирюльник, царский брадобрей Иван Павлович Кутайсов. Бывший то ли турчёнком, подаренным Павлу ещё в детстве, то ли безродным грузином, найденным под Кутаиси, сейчас Кутайсов взлетел очень высоко. Никаких политических устремлений, кроме сытой жизни при утолении непонятно откуда взятого честолюбия – вот, пожалуй, та характеристика, которой можно вкратце одарить Кутайсова. Брадобрея в порядочном обществе, к которому и Суворов себя причислял, не любили. Никаких заслуг у Кутайсова не наблюдалось, кроме того, что именно ему получилось свести Павла Петровича сперва с Нелидовой, а когда император стал охладевать к этой любовнице, то с Лопухиной. И теперь Кутайсов входит с надменным видом в комнату, будто выше в своих делах самого Суворова.

– Чем обязан? – зло спросил Суворов.

– Особо ничем, Александр Васильевич. Так… Шёл к Финскому заливу, да вот думал, может проведать вас, – отвечал Кутайсов, по-хозяйски обходя комнату.

Эмоции Суворова забурлили.

– Вот, Прошка, – в язвительной манере обратился фельдмаршал к своему слуге. – Плохо служишь мне. Нужно справнее бороду брить. Вот господин Кутайсов, бери его в пример. Он тако же из холопов будет, а нынче уже и господин [пересказан известный исторический анекдот начала XIX века].

Кутайсов побледнел, начал что-то мямлить. Было видно, что он силился не оскорбить Суворова. Брадобрей был хитрым человеком и даже в минуты сильного эмоционального возбуждения понимал, что с великим полководцем нельзя ссориться. И так в обществе не признают, а ссору с победителем турок, поляков и персов не простят даже при дворе.

– Я… Пойду… Лакея пришлю… – растерянно сказал Кутайсов и вышел.

– И чего хотел, спрашивается? Чего приходил? – усмехнулся Суворов, ни капли не жалея о своих словах.

А хотел Иван Павлович сказать, что фельдмаршалу назначена аудиенция через полчаса в парке Петергофа. Вот только, понимая настроение Павла и отношение императора к Суворову, Кутайсов решил и сам поглумиться над полководцем. Павел назначил Суворова главным виновником того, что его, государя, военная реформа встречает сопротивление в армии. Александр Васильевич действительно говорил про то, что не буклями нужно воевать, да косами, а умением и оружием.

– Ваше Высокопревосходительство, государь изволили гулять по парку, вскорости подойдёт к Китайской беседке. Там вы с ним и переговорите, – сообщал ливрейный лакей Суворову.

Александр Васильевич провёл ночь в покоях у Финского залива, там, где когда-то проживала будущая императрица Екатерина Алексеевна. Приятное место, если понимать, что тут же, но в соседнем здании, жил и Пётр Великий. Виды были на Финский залив, и с самого утра спать не давал крик чаек.

Казалось, большая честь оказана полководцу, но отчего-то сам фельдмаршал так не считал. Всё говорило о том, что Павел Петрович решил поумерить спесивость военачальника. До императора довели все или почти все слова Суворова, которые касались государя. И пусть Александр Васильевич и старался выражаться двусмысленно, неоднозначно, но и в этих словах опытные царедворцы, такие, как Ростопчин, нашли злой умысел. Святая святых для Павла – военная реформа подверглась критике Суворова. Говорил фельдмаршал о буклях, новом мундире, сокращениях. Делал это лишь кулуарно, но государю доложили. Император был зол, очень зол, и хорошо, что нашлись те, кто сделал всё, чтобы только Александр Васильевич не встретился с Павлом Петровичем во время пика раздражительности государя словами Суворова.

– Следуйте за мной, Ваше Высокопревосходительство! – сказал лакей, который дожидался Суворова у «шутейной скамейки» в петровской части Петергофского парка, наблюдая, как фонтанчики воды то и дело подымались из каменной кладки.

Суворов вышел, вдохнул прохладного морского воздуха, посмотрел на дуб, который вроде бы как был посажен самим Петром Великим, после обратил внимание на более молодой дубок, это уже екатерининский. Полководец тяжело вздохнул, будто прощаясь с великими эпохами, и направился к Китайской беседке.

– Следуйте в обход, Ваше Высокопревосходительство! – сказал лакей, когда Суворов подходил к шутейному фонтану.

Если бы лакей не остановил задумавшегося фельдмаршала, то он вступил на камни у фонтана, и Суворова окатило бы водой. Эта потеха, созданная ещё при Анне Иоанновне, могла во всех смыслах подмочить полководца. Предстать в таком виде перед императором, ну, и теми, кто его сейчас сопровождает, это сильно сконфузиться.