Внук Петра. Самодержец

На самом же деле, как ни старается Джон Стюард вникнуть в дела, он не справляется. Король допустил большую ошибку, когда не урегулировал систему управления и не поставил на пост премьер-министра кого-нибудь деятельного и достойного, кто мог быть в курсе всего творящегося. Но в последний год уже сменился один глава правительства, видимо на очереди и другой [В РИ Джон Стюард пробудет премьер-министром чуть более года].

– Что по Польше? – задал вопрос король, уже склоняясь к пониманию, что не такого премьер-министра он хотел бы видеть подле себя.

– Работаем и мы и французы и люди Фридриха. Через месяц, может чуть больше на сейме будет поднят вопрос о Конституции в Речи Посполитой. Тут мы используем совместно с французами, в темную, разумеется, прорусскую партию Чарторыжских. Станислав Август Понятовский ультимативно заявит о необходимости введения новой системы управления двуединого государства. Уже есть группа депутатов вального Сейма, лояльных папскому престолу или Пруссии, которые поддержат Понятовского. Сразу же начнутся формироваться две конфедерации: Сандомирская, с помощью Пруссии, Люблинская, с помощью Франции и папского престола. Мы вкладываемся в обе конфедерации деньгами и оружием. Будет объявлено о двоеверии в Речи Посполитой с прерогативой за католицизмом, но православная вера, по требованию конфедератов, должна полностью перестать существовать с переходом верующих в униатство, – докладывал премьер-министр.

– И России придется лезть в польские дела, тратя большие деньги, ресурсы и солдат. Они не смогут поступить иначе, так как тут вопрос авторитета православия. Да еще тогда, как Россия стала бесспорным лидером православного сообщества, – король стал загибать пальцы. – Итого, русским придется воевать с Турцией, Персией, подключаться к польским делам, держать большие армии у границ с Пруссией, Швецией, последняя вступит в войну, но пока это под сомнением, мы не учитываем ее. А мы пока станем их выдавливать из Средиземноморья. Вот уверен, если Пруссия и Австрия более деятельно бы стали себя вести, то обязательно, удалось так подранить медведя, что он бы залез в свою берлогу и еще долго зализывал раны.

Премьер-министр ушел, а Георг потребовал приготовить королевский оркестр. Король не мог наслушаться новым произведением русского злого гения, Петра. Злого, потому что все, что вредит Англии – безусловное зло. Это был «полет», величественное творение, под стать не русскому, а более прусскому характеру. Ну да Карл Петер Ульрих, наверняка, еще не до конца растратил свою прусскость [имеется в виду “Полет Валькирии” Р. Вагнера].

* * *

Петергоф

14 августа 1762 года

– Ваше Величество, – беспардонно тормошил меня дежурный офицер охраны дворца.

– Ты ополоумел, ротмистр? – сказал я со злостью, готовясь вскочить с постели и продемонстрировать офицеру казачьего гвардейского полка, что его император все еще в неплохой физической форме.

Мы мирно спали с супругой, проведя полночи в долгих спаррингах в виде отдельных связок и удушающих приемов извечной борьбы мужчины и женщины. Катя, хоть и была прикрыта одеялом, но даже ее чуть обнаженная спина уже столь запретное для кого бы то ни было, кроме меня, зрелище, чтобы я мог спустить с рук такое хамство, как будить меня.

Так, а сколько времени? Желание посмотреть на часы сбило порыв почесать свой кулак о зубы гвардейского казака. На стене висели часы, подсвечивающиеся желтым цветом. Такие только у меня в спальне, в единичном экземпляре и подпитываются часы от примитивной, но батарейки. Примитивной для человека XXI века, но просто волшебным и изящным предметом для современного.

В Петергофе идут эксперименты по сооружению пока еще примитивной и слишком маломощной электростанции, которую планируется построить на, специально для того сооруженном, водном каскаде. Вот такая прихоть у императора, которая дает понимание, куда движется русская практическая наука.

– Доклад, ротмистр! – любование часами привело немного в чувства и позволило осознать, что, если меня будят в половине четвертого утра, значит, для этого есть более, чем веские причины.

– Пятнадцать минут назад во дворец прибыл господин глава Тайной канцелярии, а также господин генерал-фельдмаршал Румянцев и генерал-адмирал Спиридов, – докладывал дежурный офицер.

Что именно произошло, я спрашивать не стал. Прибывшая ко мне компания силового бока указывала на то, что началась война. И это веская причина, чтобы разбудить императора. И я даже не стал отчитывать ротмистра за то, что он позволил себе так откровенно пялиться на оголённую спину моей жены. Катька, действительно, все еще выглядела весьма и весьма неплохо, иногда даже делая вместе со мной зарядку. И… не ловко даже себе в этом признаться, но мне нравится, что моя женщина привлекает иных мужчин. Мне больше может не нравится, что мою женщины иные мужчины привлекают.

– Через десять минут у меня в кабинете должны быть эти господа. Усилить охрану дворца, ввести пропускной режим, пропуска выписывает дежурный офицер. Ко мне на прием заходить только проверенными и без оружия. Действуйте, ротмистр, – сказал я и в комнату зашли двое слуг, один из которых в руках держал мой мундир.

И как же эти люди умудряются понять обстановку и то, что сейчас нужен именно мундир, придуманный мной. Теперь я не только император, но и Верховный Главнокомандующий.

– Господа, четко по форме, без лишних приветствий, – я решительно, нарочито быстрым шагом, вошел в свой кабинет, где уже были трое заспанных офицеров.

– Позвольте мне, господа, – привстал Степан Иванович Шешковский.

Никто не возражал. Да, и, скорее всего, именно Шешковский и поднял с постели и Румянцева и Спиридова, которые, вероятно и не ложились спать. Сомневаюсь, что в карете по пути из Петербурга в Петергоф удалось кому-то подремать.

– Сегодня вечером прибыл служащий фельдъегерской службы, который принял сообщение по оптическому телеграфу из Москвы. Другой служащий фельдъегерской службы в пути, он везет донесение, более пространное. Возможно, именно там мы и найдем подробности. Я уже отправил сотрудников на ближайшие железнодорожные станции для содействия быстрейшей доставки донесения в Петергоф, – говорил Шешковский, но был мною перебит ибо не сказал главного.

– Степан Иванович, мы не в театре, чтобы держать интригу. Война? – нетерпеливо спросил я.

– Прошу прощения, Ваше Величество, – спешно отвечал Шешковский. – Война. Англия. Судя по всему, мы потеряли Мальту и русскую эскадру на острове.

– Решились все-таки, – пробормотал я и задумался.

Последние полтора месяца наша дипломатия начала активно продвигать повестку, которая была названа мной, по аналогии с тридцатыми годами двадцатого века, «политикой коллективной безопасности». Россия предлагала всем странам еще раз подтвердить Аахенский мир и создать систему при постоянно действующей организации, призванной решать спорные вопросы по принципу Лиги наций или ООН, где основные игроки должны иметь право вето. Я прекрасно осознавал, что подобные предложения приняты не будут. С одной стороны, уровень политических международных отношений не созрел для этого, с другой же, клубок противоречий столь велик, что решить многие проблемы без крови не представляется возможным. Да и современное общество еще не столь интегрировано, чтобы иметь надправительственные организации. Политическая культура так же не созрела.

Но мне показалось важным продемонстрировать всем европейским игрокам миролюбие России, лишний раз создать инфоповод в европейских газетах, так как подобное предложение не могло не заинтересовать иностранную прессу. Пусть меня обвинят в византийстве, хитрости, но слова «мир» и «Россия» будут стоять в одном предложении.

Ответ на мою инициативу был дан только из Пруссии и Фридрих заверял меня в том, что европейские границы, пусть они и не справедливы, но меняться не должны. Ни слова о том, что Пруссия не будет нарушать договоренности. То, что они должны или не должны, границы эти, меняться, прусский король наглядно демонстрировал и ранее, когда только по своей воле развязывал европейские войны. И сейчас Фридрих, уже как месяц, показывает свое «миролюбие», гоняя прусские полки и дивизии вдоль границы России и его королевства. Дразнит нас.

А мне, человеку, взращённому на истории Великой Отечественной войны, скорее верится в то, что Пруссия начнет войну, не верю я в россказни германской… так и хочется сказать «нацисткой»… военщины. Я уже готов дать приказание на превентивный удар. И вот, видит Бог, сделаю это, если и дальше сине-желтые будут бегать вдоль Вислы. Между прочим, по польским землям, которые так никто и не признал за Пруссией, но, следует отметить, никто и не требует отдавать назад северную часть Вислы с таким важным город, как Гданьск, уже Данциг. Даже поляки, видимо смирились с потерей выхода к Балтийскому морю. Да им и не до этого, все сеймы, да споры, без принятия хоть одного действенного закона. Кричат что-то с трибун то в Люблине, то в Гродно, не могут из-за своего либерум вето принять решение. В действии пропрусская партия.

– Сегодня к обеду я жду на заседание всех, кто присутствует в Петербурге, из членов Государственного Совета. Степан Иванович, – я пристально посмотрел на Шешковского. – Запускайте проекты «Зеленый», «Перевертыш», ну, и заварите чай.

Следовало бы прояснить, что это за проекты, хотя пока вдаваться в подробности рано. Проект «Зеленый» – это попытка поднять восстание в Ирландии, «Перевертышем» я назвал цветную революцию во Франции. Если зеленый цвет, ассоциируется у меня с Ирландией, от того и название. То с Францией ассоциация – перевернутый русский флаг по вертикали. Ну, и заварить чайку – это организовать что-то похожее на Бостонское чаепитие, которое в иной истории стало предвестником войны за независимость североамериканских колоний. Кроме этого, в Швецию отбыло немало телег с серебром и, по приблизительным подсчетам, в шведском риксдаге количество выступающих против войны с Россией таково, что прорусская партия «колпаков» окажется в большинстве. Так что мы не сидели без дела, а десять лет работали над тем, как отвечать на агрессию против Российской империи.

– У меня вопрос к вам, Степан Иванович, почему о войне мы узнаем по факту, хотя ранее приходили более четкие сведения? Или этот вопрос мне нужно задать господину Грановскому? – спросил я у главы Тайной канцелярии, несмотря на то, что такие разговоры должны вестись исключительно наедине.

Ну, кому мне еще доверять, как ни командующему армией или командующему флотом. Тем более, что в ходе начавшегося противостояния, и Румянцеву и Спиридову нужно будет взаимодействовать и с Шешковским и с Грановским, возглавляющего контрразведку.

– В Лондоне и Париже разгромлены наши разведывательные сети. Есть те, кто сейчас прекратил деятельность, чтобы не быть уличенным. Задействуем «спящих». Подробные директивы и инструкции отосланы в столицы иностранных государств, – докладывал глава Тайной канцелярии.

– Работают наши противники! Я всегда говорил, что нужно планировать длительность с осознанием того, что враги умны и решительны. Как там английский сластолюбец, наш осведомитель из английского парламента? Вот по кому переживать не стану, если того и подвесят, – спросил я, вспомнив, что один из информаторов из английского парламента был извращенцем.

– Этот остался! – с горечью сказал Шешковский.

Я даже скривился от разочарования. Значит еще не одна девочка, да и мальчик пострадают от «внимания» педофила. Но… империя слез не знает.

– Я мешать не стану, Степан Иванович, но нужен результат в ближайшие полгода. Много, очень много денег потрачено на то, чтобы подготовить тайные удары, – констатировал я, потом обратился к Румянцеву и Спиридову. – Жду, господа, доклада о состоянии дел в армии. Уже сейчас отдайте приказ о призыве солдат и офицеров из резерва. Указ об этом будет подписан уже сегодня. Работайте с фельдъегерской службой и используйте телеграф. Я дам распоряжение железнодорожному ведомству более не принимать пассажиров. Все для армии и флота, все для наших славных побед.

Еще лет семь назад был построен оптический телеграф между Москвой и Петербургом, окончательно выработана система световых сигналов, которая начинает применяться и на флоте и в армии. Хотелось бы, конечно, нормальный телеграф, а не только столбы в пределах видимости с привлечением немалого количества служащих. Однако, и такое изобретение вполне себе оправдывается. К примеру, новости теперь могут одновременно выходить и в петербургской, и в московской, газетах. Сейчас уже действуют оптические телеграфы и с Ревелем и с Ригой, в ближайших планах использовать такой вид связи и с Кенигсбергом.

– Все, господа, работаем! Фельдъегерей, которые столь быстро доставили вести, наградить, – сказал я, приглашая всех разойтись, отдать необходимые приказы, чтобы уже в четырнадцать часов по полудни собраться вновь на Государственном Совете.

– Ваше Величество! – дождавшись, пока из кабинета выйдут Спиридов и Румянцев, обратился Шешковский.

– Что-то личное? – спросил я у главы Тайной канцелярии.

Мне так же хотелось быстрее выпить кофе, взбодриться и, коль уже проснулся так рано, заказать букет роз в постель Екатерине. Давно я ей уже ничего не дарил и не делал знаков внимания. За последние десять лет, пожалуй, только на День Рождения, да при рождении Константина и осыпал цветами.

– Да, Ваше Величество! Прошу Вас отменить поездку цесаревича по югу России. И вообще сейчас небезопасны любые передвижения, – говорил Степан Иванович, но я-то знаю его уже… давно, впрочем, чтобы понимать настроение безопастника.

– Точнее! Что известно! – строго потребовал я.

– Из Турции был перехвачен шпион уже при переходе того через Кавказские горы. Он был не один, а в составе отряда, который маскировался под черкесов. Это был француз, а с ним еще три турка. Очень странный отряд. Пока сведений мало, но есть предположение, что готовятся несколько крупных отрядов из числа «непримиримых» чеченцев, дагестанцев и иных народов. Куда эти отряды будут направлены, пока не известно, упертый француз попался. Его везут в Петербург, для общения с Антоном Лабазовым. А то от пыток еще и прибьем, ненароком, – неуверенно докладывал Шешковский. – Еще…

– Ты сегодня что? Растерял всю решимость? Что это за ужимки, словно девица? – начал терять я терпение.

– Прошу прощения, Ваше Величество. Приходят слухи о том, что появились разбойничьи банды на Южном Урале, – чуть ли не выкрикивал Шешковский.

– И? Какие выводы, Степан Иванович? Турки с французами готовят покушение на Павла? Но у него охраны должно быть столь много, сколько непримиримые вообще выставить смогут, – недоумевал я. – И эти банды, что-то серьезное?

– Вот то-то и оно, что каверза какая может быть. А чего я не понимаю до конца, от того стараюсь вначале оградить, а после и измышлять, как и что далее делать. Это и про разбойников. Складывается мнение, что они организованы. Я жду на днях более точных сведений, – говорил Степан Иванович.

– Хорошо! Павел только рад будет. И реши, как-нибудь проблему этой профурсетки, в которую влюблен наследник. Это же вы, с Катей решили проверить, достаточно ли мужской силы у цесаревича? Право слово, обошлись с наследником, как с породистым жеребцом. А виноват во всем я, – сказал я Шешковскому, все еще пребывая в недоумении.

Если я все правильно понял, то формируются три больших отряда непримиримых и сам факт такого единения в весьма разнородном обществе тех самых несогласных с приходом в регион России, уже что-то несуразное. Есть там те, кто поддерживает Турцию, даже в том ее куцым виде, есть проперсидски настроенные, или вольные, которые вообще никому не готовы подчиняться, борцы за независимость того же Хованского ханства. Но они все друг-друга резали. И вот так, резко закончить кровные войны? Или я что-то не понимаю в кавказских обычаях, или…

А что собственно «или»? Может быть все значительно проще и все эти лихие, да своенравные обреки призваны отвлечь внимание России. Нужно же нам реагировать на то, что на Северном Кавказе начнут русских резать или тех, кто является действительным верноподданными Российской империи.

– Пошлю туда… нет, думать надо! – я было дело хотел послать «Дикий» корпус из Крыма на Кавказ, но понял, что это не правильное решение.

Генерал-аншеф Искандер Федорович Аккерманский некогда просил меня лично, чтобы бывшему янычару не пришлось резать своих соплеменников, к которым причислял турок, несмотря на то, что был сам славянином. Еще ни разу Искандеру, всегда исполнявший свой долг более, чем достойно, не пришлось обнажать шпагу, которую сейчас русский генерал предпочел ятагану, против турок.

И были у нас с Турцией пограничные конфликты, и пришлось нам заниматься циничным отсеиванием беженцев на годных и не годных. Но никогда в таких делах Дикий корпус не участвовал. Нужно будет передислоцировать этих головорезов, причем именно что резателей голов, на Европейские участки. Вот те же шведы, коли захотят повоевать, удивятся. Но сделаю это тайком. Не хочу, чтобы многие знали о корпусе, пока обреки не вступят в бой. Пусть это будет на переломном этапе. Ну а на южное направление отошлю Гольштейнский корпус и Воронежскую егерскую дивизию.

– Два полка внутренних войск, с подкрепленными к ним отрядами из казаков отправьте к Василию Петровичу Капнисту на Кавказ. Пусть он уберет эти заразу, чтобы не расползалась. Нам не нужны распри на Кавказе, нам нужен мир и созидание. Иди Степан Иванович! И кроме прочего нужна аналитическая записка по безопасности Анны. Может и ее не стоит отправлять дочку в Австрию. Отъезд уже через три дня, а тут война, – сказал я и махнул рукой, предавая ускорение начальнику имперской безопасности.

В конце-концов, меня там голая женщина ждет. В «конце-концов» блин вновь какая-то пошлость.

Нужно переименовать Тайную канцелярию. Это понятие та служба, которая нынче работает, явно переросла. А что насчет голой женщины и «концов», так это я так… шутливостью волнение сбиваю.

Думал я, что война, которая должна была стать аналогом Семилетней, случившейся в иной истории, станет самой важной вехой в период моего царствования. Помню, как сокрушался, что не получилось все новинки довести до ума, чтобы дать супостату по сусалам, да кабы на Россию более не лез. И не сказать, что молод был, нет, под семьдесят лет обоих жизней, но заблуждался.

Мало взять территорию, ты должен еще всем доказать, что ты все еще достоин быть хозяином этих земель. Россия расширила свои границы десять лет назад и что? Теперь приходится воевать даже не за приобретенные земли, а за само существование Российской империи. Если бы европейцам удалось всем со всеми договориться, нам бы пришлось туго. И так не мед с сахаром, но из того, что сейчас прорисовывается, выдюжить должны. Главное, чтобы новых сюрпризов не случилось. Ну а мы имеем свои неожиданности для врага.

– Что случилось? – спросила Катя, обнаженной расчесывая волосы.

– Война! – ответил я.

– Всего то? – усмехнулась Катя и с кошачьей грацией стала подбираться ко мне поближе.

– Катя! – прикрикнул я.

– А что? Ты такой… решительный, серьезный. Давай помогу расслабиться, – продолжала свое песнопения жена.

– После! – отрезал я побуждения Кати. – Мне нужно с тобой обсудить статьи в газеты. Нужно правильно подать то, что мы объявляет войну Англии и почему.

– Ты с ума сошел? Войну Англии? – Катерина в миг забылась о своих плотских желаниях.

Все-таки в ней больше правительницы, чем женщины. Хотя ночью я думал иначе.

– Да. Мы пойдем на обострение, как бы Англия не преподнесла захват Мальты. Пусть извиняется, говорит о миролюбии, если не быть жесткими сейчас, завтра последует иной укус, более болезненный. Нас уже сейчас обложили со всех сторон, мы же не должны пропускать один удар, чтобы так же ударить захотели иные. Вот смотри: сегодня инцидент с потоплением русских кораблей называется «инцидентом», завтра похожее случается уже от французского флота. Топят лягушатники скажем… критскую флотилию. И те тоже, мол, простите, инцидент вышел, простили же англам, так чего уж там, франкам так же с рук сойдет. Глазом своим единственным не успею моргнуть, как уже и шведы с датчанами, испанцами и прочими бьют русские корабли. Так как Россия не ответила, не обломала руки.

– Да поняла я. Но Англия! Торговля! Только-только русские торговые корабли стали обычным делом в морских европейских портах, как новая война. Будешь лезть в свои фонды? Для этого ты туда деньги складывал? Вот убей меня… нет, не нужно, а то ты можешь и превратно понять и убить. С твоей-то твердолобостью. Но все же, почему нельзя напечатать больше бумажных денег? Ты объяснял про инфляцию, но, как я поняла, у нас более чем обеспеченна бумага. Серебра и золота много, – разошлась Екатерина и вот такой, деловой, серьезной, но обнаженной, она мне еще больше нравится, чем исполняющая кошачьи роли.

– Иди сюда! – сказал я, и притянул к себе жену, которая поняла смысл игры и для приличия, чтобы достичь вершины безприличия, чуточку сопротивлялась.

– Не нужно вот только таких красавчиков-офицеров допускать в нашу спальню, тем более, когда я обнажена, – сказала Катя, пытаясь отдышаться после эмоционального урагана.

– И ты не спала? Катька, вот десять лет назад пожалел тебя… – начал было я отповедь, но не почувствовал ревности, даже успокоился.

– Я с тобой честная, прямо и говорю, что вокруг таких вот бравых офицериков всегда флер из амурчиков. Я изворачиваюсь от стрел божков любви, стараюсь, – говорила Екатерина.

– А я знаю, где таких бесенят с луком и стрелами изгоняют, могу устроить! – почти что отрешенно говорил я.

– Опять монастырем пугаешь? Ты вот лучше вот так, как ночью и утром,… Я столь измотана буду, что и не посмотрю ни на кого.

– Ага! Но впредь дежурный офицер во дворце будет карликом. Нет и тут могут быть нюансы. Уродливый карлик! Вот такой мне нужен дежурный офицер, – сказал я, и мы рассмеялись.

– Через час буду в столовой и готовой к работе! – резко сменила Катя тему и стала вновь расчесывать свои локоны, изрядно растрепавшееся после исполнения супружеского долга.

Катя ушла, а я потребовал к себе английского посла Джона Хобарта.

Наверняка в истории дипломатии останется отпечаток от того, как некогда Россия поступила с прусским послом Фенкенштейном. Больше года тот заносчивый дипломат был в заточении. Его клетка, впрочем, если и не была золотой, по позолоченной точно. Однако, заточение, оно таковым и является, пусть там и кормят хорошо и еще и книжки читают на ночь.

Английский посол, вопреки некоему стереотипу о повсеместном коварстве англов, прибывающих в Россию, был симпатичен. Не внешне, не мне судить, но думаю, что подобный типаж нездоровой худобы дамам не особо нравится. Джон, насколько я смог его узнать за полтора года после назначения, был человеком справедливым и обделен английской чопорностью, несмотря на весьма и весьма аристократическую родовитость. Мы во-многом с ним сходились и так же позволяли некоторые вольности в общении, например, я возмущался карательными «папискими» законами против ирландцев-католиков, и, что было удивительным, посол мне вторил [в РИ Хобарт стал одним из не многих англичан, которого уважали ирландцы].

Так что заточения не будет, отпущу его. Но поговорить и выказать свое дипломатическое неудовольствие хотел лично. Неплюев по своим инстанциям проведет официальные ноты протеста, а я лично передам объявление войны. И Сделаю это, в знак некой предрасположенности к послу, конфиденциально, но под роспись. А то еще утеряет где.

Прекрасно понимая, что меня вынуждают действовать по неким правилам, исключающими открытое противостояние на всех фронтах, а приглашают к локальным конфликтам, прежде всего в Средиземном море, я поступал нелинейно, чтобы сбить с толку английскую аналитику. Уверен, что англичане станут ломать голову, что я вообще задумал, если объявляю войну. Почему делаю это сейчас, но не делал десять лет назад, когда хотя бы был шанс встретиться сухопутными армиями на поле боя. Уверен, что и в этой войне встретимся, как бы не хотелось лаймам чужими руками жар загрести.

Бить вероломных англичан, где бы они не находились! Вот лозунг, который заставит задуматься и шведов и самих англичан. Тут мысли островитян могут уйти в ту плоскость, как размышления: не хочет ли Россия поучаствовать в войне в том числе и в колониях. И хватит ли тридцатитысячного английского корпуса для сдерживания все и вся в североамериканских колониях. К слову, у нас в Луизиане уже должно быть не менее двух полноценных дивизий. И это не считая казачьих отрядов до тысячи сабель.

Повоюем!