Внук Петра. Соправитель

Это было давно, но буквально на последнем приеме Елизавета вновь вдела красную розу в свое платье. И никто в здравом уме не позволил бы сейчас повторить «подвиг» Лопухиной. Екатерина же и не знала о последнем туалете Елизаветы, как она не знала, какое именно ожерелье было на императрице.

Так что получалось, что для общества, а из присутствующих некоторые были на елизаветинском приеме, наряд Екатерины Алексеевны создавал, как в этом мире говорят, скандаль. Повторить в точности платье императрицы не удалось, но расцветку сохранили. Ну, а служанки и советчицы Екатерины уже давно куплены.

– Пойми, ты, Степан Иванович, или прими на веру: или она нас, или мы ее. Не удалось изменить Катерину, мне тоже жаль. Приходится отвлекаться на дела семейные вместо того, чтобы заниматься действительно важным для России, – сказал я и похлопал по-дружески соратника.

Прием начался с речей, полных заверений о разумности решения императрицы, что государыня полна мудрости, что назначила меня… и далее в том же духе про генеральную линию и гений «дорогого Леонида Ильича». Именно такие ассоциации и вызывали все подхалимажи и расшаркивания.

Поздравления лились рекой, а супруга отыгрывала мраморное изваяние. Катерина не могла взять в толк, отчего некоторые дамы, да и кавалеры, стараются обойти ее сторонкой. Это ее злило, даже гневило, но она держалась.

– Катя, а как ты думаешь, ты у Замойского одна такая? – начал я выводить жену из себя. – Отвечу тебе. Не одна!

– Зачем ты так, словно девка сволочная? – прошипела Екатерина, внешне не изменившись в лице.

– Почитай! – сказал я и передал письмо.

Лицо Екатерины менялось, эмоции захватывали все ее естество. Предательство! Анджей Замойский ее предал!

– Ты, это ты все сделал! Дрянь! Дрянь! – с каждым словом голос Катерины звучал все более громко, более остервенело и истерично.

– Екатерина Алексеевна, побойтесь Бога! – максимально реалистично взмолился я.

– Ты испортил мою жизнь, урод. Урод! – продолжала Екатерина позориться и позорить меня.

Уже этого было предостаточно, чтобы покрыть себя некоторым пренебрежением общества. Для этого общества вот так открыто обзывать своего мужа было моветоном. Вот украдкой, в узком кругу – да. А тут еще и оскорбления наследника, что вообще за гранью. Я сознательно шел на то, что мой авторитет, в некоторой степени пострадает, но все будут знать, что Екатерина не в себе.

– Ты можешь с ним поговорить, Замойский ждет тебя во дворе, – сказал я и отступил, давая проход своей пока еще жене.

Весь этот спектакль был рассчитан на реакцию общества, но, прежде всего, на одного зрителя – архиепископа Платона. И началось представление в ту минуту, как удалось подвести главного московского священника ближе.

Я подбежал к окну, показывая пример любопытнейшим из гостей. Внизу было видно, как выбежала Екатерина, как она бросилась целовать Замойского, тот так же проявлял эмоции и поддавался поцелуям.

– Отойди от оконца, государь-цесаревич, – сказал подошедший ко мне архиепископ Платон.

– Отче, как же так? – взмолился я, и мало было в том притворства. – Предательство это!

– То извращенные умы, что в миру нашем превозмогают над здравыми помыслами, – ответил священник.

– Как же жить с женой опосля такого? – задал я вопрос, подводя архиепископа к сути всего произошедшего.

Весь этот спектакль был разыгран для того, чтобы создать прецедент для развенчания. Я не хотел убивать Екатерину, но и быть с нею было уже невмочно, не святой я, чтобы прощать всех и все, не глупец, чтобы не заметить возрастающее стремление к власти у Софии Августы Фредерики. Видел, как вокруг нее начинает создаваться команда. Еще нет своего условного «Григория Орлова», но и он может появиться, в гвардии достаточно решительных людей с духом авантюризма.

Теперь измена налицо, дурное поведение на людях присутствует, можно счесть по совокупности поступков, что Катерина теряет разум. Если это не причины для развенчания, то что? Да, я попадал под некоторое осуждение, но в меньшей степени даже, чем было, когда Екатерина тайно, но известно для всех, изменяла. Оконфузилась она, а вкупе с иными эпизодами эта женщина сегодня теряет все, прежде всего надежды на трон.

– Ладно-то все получилось, – первоприсутствующий от Синода в Москве покачал головой и пристально посмотрел на меня. – Заседание Синода через месяц, а тут вон оно как… Жена наследника грешит да бесовскими деяниями свет смущает. А не удумал ты изнова венчаться?

– А как мне быть рядом с женой, что вот так любуется с папистом? – теперь уже я сверлил взглядом архиепископа.

– А ты, государь-цесаревич, на веру не переводи! Папист полюбовник твоей жены, али нет, то второе. Не старайся убедить меня, я и так вижу грехопадение и на то государыни укажу. Ведать ты должен, что токмо императрица решает сред дворян знатных, кому быть с женой, а кому и изново венчаться, – архиепископ покачал головой.

Этот разговор подслушали, что немудрено, так как голос у Платона был зычный, громкий, я же ему вторил и тоже был громок. Так что, уверен, уже через три дня и Петербург будет судачить о происшествии.

Не хочется и вспоминать ту истерику, которую закатила Екатерина, когда мы остались наедине. В какой-то момент я даже почувствовал себя подонком. Это в покинутом мной времени достаточно было прийти в ЗАГС, подать заявление и развестись, если нету дележа имущества. Так же это делалось? Не интересовался ни разу. В любом случае это было быстро и просто. Здесь не так. Большая надежда на то, что оскорбление Елизаветы Петровны со стороны Катерины, как и сегодняшние элементы наряда, да и сам факт, что невестка позорит венценосное семейство, – все это повлияет на решение императрицы. Отличным вариантом был бы монастырь.

Эх! Так толком и не поговорил ни с кем о своем назначении.

* ………* ………*

Петербург

26 апреля 1751 года

– Ты мне, Алексашка, ответь, нет, вы все ответьте, что мне с этим апломбом делать? – кричала Елизавета, опасно размахивая увесистой тростью возле голов своих советников. – Этак она и мать свою опередила в безрассудстве. Была же умная девка, думала, отдам ее за своего оболтуса-племянника, так и добро будет, а тут вот оно как. Так что предлагаете?

Присутствующие молчали. Никто из ближнего круга государыни не понял, к чему же все-таки склоняется сама императрица. Покарать? Нельзя помиловать? Или помиловать? Выход из ситуации нужен, история дойдет до европейских домов, и тогда Россия предстанет в очень незавидном образе. Может, немного смажется ситуация тем, что Екатерина Алексеевна немка, но это лишь маленькая ложка меда в огромной бочке дегтя.

– Матушка, а ты сама к чему склоняешься? – канцлер Бестужев спросил то, что не решились другие.

Алексей Петрович мог себе позволить такой вопрос, он нынче в фаворе. Еще бы! Только вчера вернулся со сложнейших переговоров с османами и таки заключил мир, да такой, о котором еще пару лет назад Россия могла только грезить!

– А я не знаю, канцлер, не знаю! Кто не грешен, пусть первым бросит камень! Но грех греху рознь, она же преступила все допустимые правила, будь Петруша на троне, так и послал бы ее в Покровский монастырь. И никто бы и не осудил. Коли была пустой да не родила Павлушу с Аннушкой, так и я в монастырь ее отправила бы, а нынче и не знаю, – Елизавета не села, а скорее рухнула на стул. – Алексей Григорьевич, но ты-то что-нибудь скажи, иль зря тебя «Разумом» кликали?

– Матушка, мы все многогрешные, но оставить все, как есть, неможно, думаю я, покаяние потребно, – высказался Разумовский.

– Да, матушка, пусть покается, да епитимью примет, – вторил Бестужев.

Шуваловы молчали. У Алексея Ивановича был один из важных доводов вообще скинуть Екатерину. Глава Тайной канцелярии долго спорил с братом, доводить ли до императрицы фактический шпионаж Екатерины. Приведи они факты общения с английским послом, прием представителя островного государства в Ропше, где располагается секретная база подготовки казаков-пластунов и егерей, так и похоронили Екатерину вовсе. Жена наследника так же и говорила много чего лишнего, больше про своего мужа, но проскакивала и критика императрицы. Этими бумагами, что прямо сейчас на Совете у государыни спрятаны в папке, можно было сильно подломить опору у Бестужева, ибо и его личность мелькала в показаниях. Однако были большие подозрения, что канцлер имеет свой козырь, к примеру, знает, кто передал план второй турецкой кампании врагу.

Козырь можно было парировать тем, что это было сделано умышленно и никак не по причине осведомить неприятеля, а ввести его в заблуждение, так как план, как оказалось, был иной. Но зачем, как сказали бы китайцы, дергать тигра за усы?

Шуваловы не станут выкладывать убийственный компромат на невестку государыни еще и потому, что ждут пакости от наследника. Больше полугода ничего не происходит, все спокойно и мирно, а ведь братья не выполнили ни одного требования цесаревича. Напротив, они способствовали его фактической ссылке. Теперь Шуваловы думают над тем, чтобы вернуть расположение наследника, так как видят, что императрица не только оттаяла, но чувствует себя виноватой перед племянником. В то же время Елизавета крайне болезненна, обложилась целой ротой медикусов, только не собирается следовать их рекомендациям. Всяко может быть. И тогда воцарение Петра Федоровича принесет только горе шуваловскому клану. Но и на Екатерину уже не поставишь.

– Матушка, давай я поговорю с Екатериной Алексеевной, она повинится и перед тобой, и перед Богом, – высказался Бестужев.

– А перед Петром Федоровичем она повинится? Еще знать мне надо, сама скинула бремя, или медикус помог. Это главный грех ее будет! – государыня уставилась на Александра Шувалова.

– Допрашивали медикусов, матушка, само оно так, может, от переживаний или от чрезмерного пития, но само, – ответил глава Тайной канцелярии.

– Синод через месяц, поставлю и на нем вопрос, чай перед церковью скрывать проблемы не следует. А сама думаю, что нужно мирить Петра и Катерину. Да, с ее покаянием, да, с молением в святых местах, но мирить, – приняла промежуточное решение императрица.

Если бы Елизавета знала, во что была одета Екатерина на приеме в Москве, что она попрала негласные правила выбора туалетов, тогда бы могла и другое принять решение, уж точно жесткое по отношению к невестке. Но вице-канцлер не рассказал о таких тонкостях, а до императрицы слухи еще не дошли. Потом она обязательно узнает, но уже многое перегорит, не будет молниеносных эмоциональных реакций.

Калифорния. Петрополь

1 мая 1751 года

Савелий Померанцев – несменный управляющий русской колонией в Калифорнии – был счастлив. Он отец! Анастасия Петровна, такое имя было дано его жене при крещении, разродилась здоровым крепышом. Кричащий комочек согревал душу Савелия и заставлял еще с большим оптимизмом смотреть в будущее.

Были проблемы в калифорнийской колонии, казалось, нерешаемые, фатальные, но они не скосили людей. В первое лето, когда все дружно начали разрабатывать, как думалось, плодородные почвы «земли обетованной», колонисты были в предвкушении огромных урожаев. По расчетам, одного зерна должно было хватить не только на поселенцев, но и на торговлю с индейцами и снабжение Аляски. Какое же разочарование было у всех колонистов, когда летом лишь раз накрапывал дождик, а в остальное время был несносный зной. Посевы высыхали, а подвоз воды для орошения был сизифовым трудом: река была не то чтобы рядом, по крайней мере, к большинству полей. Да и отвлечение людей от иных важных дел было нерациональным. Но колонисты боролись, спасали хоть что-то, и труд их не прошел бесследно: смогли собрать урожая чуть больше, чем посадили. Так что на посев зерно было, да на полтора месяца питаться. Чуть лучше получилось с овощами и кукурузой, но и там пришлось сильно постараться, чтобы спасти урожай.

В принципе, жить можно, нужно, но обязательства перед другими колониями Померанцев выполнить не мог. Пришлось сильно ужаться и загрузить картофелем и немного овсом трюм военно-торгового корабля, который отправлялся на Аляску. А предполагалось помогать провизией и Охотску. Но выводы сделаны, и в последующее время выгадывались месяца, когда можно было засевать поля.

Но не все было печальным на ниве материального благосостояния, даже в первый год существования колонии обнаружились огромные плюсы выбранного места. Когда в реке Сакраменто пошла рыба на нерест, даже русские люди, которых было сложно удивить уловом, ахали и охали. Руками чуть ли не все жители тягали рыбу. Потом солили, вялили, даже подмораживали, так как с Аляски был привезен лед и стало возможным оборудовать ледники. Такие нересты были четыре раза на году. Вместе с тем, рыбной диета не стала, так как индейцы прочувствовали преимущества торговли и тащили и оленей, и бизонов, приносили и мясо коней.

Померанцев убедительно попросил казаков и лично свояка (они были женаты на сестрах), чтобы изловили лошадок, посмотрели да пристроили их. Объяснять казаку важность наличия доброго коня? Сотник Кольцо посмеялся со своего родича.

Отлов бывших испанских лошадок, размножившихся в неволе, был организован масштабно. Дружественные индейцы загоняли большой табун на засаду казаков, последние кидали арканы и тянули коней к ближайшему дереву, чтобы быстро привязать и успеть угнаться за еще одной лошадью. Были вырыты и ямы, в которые провалилось часть табуна, ну а шесть конных казаков ловили разбегающихся коней. В итоге сорок шесть коней, два десятка жеребят пополнили количество животины колонии. К сожалению, конины так же было немало: часть мустангов получили значительные травмы, которые излечить не представлялось возможным.

Через год поселение обладало более тремя десятками хозяйственных лошадок, ну и почти шестью десятками боевых. Сложно пришлось казакам в деле приручения строптивых коней, но справились, так как именно им было обещано большинство животных. Казачки и ноги ломали, и ушибы с растяжениями получали, но дело сделали. Сейчас занимаются обучением коней.

Уже как год работает школа. Сложно приходится учителям, которых было только восемь, и то двоих лингвистов лишь в некоторой степени можно назвать педагогами. Другими учителями стали просто хоть как-то образованные люди. Нет, довольно часто на уроки к наиболее успевающим классам приходят и «министры» и, когда находится в бухте корабль, мичманы, и гардемарины, сам Померанцев не раз давал уроки. Но этого оказывалось мало. Шестьдесят восемь только индейцев обучаются, осваивая уже не только русский язык, но и ремесло. Учатся так же и крестьяне, да те же ремесленники постигают науку.

А тут полгода назад прибыло пополнение. Дмитрий Леонтьевич Овцын, решил отправить с Аляски в Калифорнию почти две сотни людишек. Нет, все правильно, такие договоренности были, тем более, что поселения на Аляске изрядно пополняются колонистами из Охотска и Петропавловска.

Прибытие новых людей пусть и было неизбежным, но стало для Савелия еще той проблемой. Приходилось менять планы, снимать людей с объектов, всем миром строить новые дома, расширять стену крепости, чтобы там сооружать дополнительные склады, людей-то больше стало.

Всего Петрополь насчитывал проживающих на постоянной основе восемьсот тридцать четыре человека, это с женщинами и детьми. В остроге Росс проживало чуть меньше пяти сотен человек. Основали недавно еще один острог – «Сторожевой», там всего два десятка молодых казаков, да еще их жены из местных девиц. Последнюю крепостицу поставили из-за того, что с того направления была угроза нападения. Прибегал десяток индейцев какого-то не окружного племени. Да как прибегал – конно! Этот факт не то, чтобы испугал, но насторожиться заставил. Пришлось ставить острог и организовывать совместно с дружественными кашайя патрулирование.

Так что жизнь била ключом и все меньше по голове. Осваивались на новом месте, к которому колонисты все больше прикипали всей душой.

– Ну и накой нам сейчас стекло? Дел более нет? Вон Митрофан Никитич в свойственной ему манере требует все больше людей, – Померанцев посмотрел на «министра» сельского хозяйства. – Так ведь, господин Горбатов?

– А иначе то как, Савелий Данилович? Кабы потат не посадили всем миром, так и было бы худо, а нынче окучить его нужно. И до летнего зноя, гляди, и соберем и себе, и свиньям на прокорм, – высказался Горбатов.

– Во-во, снедаем, аки свиньи, тот потат! – пробурчал сотник Кольцо.

– А что тебе, Иван Фомич, все булки подавай? И то добро, что картофель научились растить, да никогда голодными еще не были. Только я все одно не стану снимать людей с реки, – Савелий Данилович прихлопнул ладонью по столу. – Значит так, глину добрую нашли, перво-наперво кирпич обжигать станем. Церковь нужна каменная, чтобы показать всем превосходство веры православной. Выписал я еще двух попов, не справляется отец Михаил, паства растет, а в часовенке и четвертая часть поселенцев не вмещается. Писал я и об архитекторе, да еще каменщиков, наших на большое строительство мало будет. Мы, господа, уже не выживаем, мы развиваемся. А стекло делать станем, но как только кирпича сладим предостаточно. Нужно уже думать и о пряже, бумажный пух [хлопок] больше выращивать, чай погоды дозволяют.

– Савелий Данилович, срочно казак прискакал! – выкрикнул, ворвавшись в комнату для совещаний, Никитка – смышлёный парень восемнадцати лет, которого обучал лично Померанцев.

– Не томи! – выкрикнул сотник Кольцо, когда установилась пауза.

Уже давно не было никаких серьезных вестей, чтобы вот так, всегда учтивый и осторожный, Никита вбегал к главе Петрополя, да еще на совещание и с криком.

– Зови! – жестко сказал Померанцев, предполагая, что ничего хорошего казак не сообщит.

В помещение ввалился казак лет двадцати пяти в потрепанной одежде. Левая рука у посыльного болталась, будто отсушена.

– Ранен? – спросил Померанцев.

– Подожди, Савелий, – сотник Кольцо бесцеремонно отодвинул главу города. – Сказывай, Демьян!

– Острог атаковали, было индейцев до сотни, да европеев человек столько ж, может и более, видна была пыль чуть поодаль, как кони подымают. За шумом выстрелов не слышал конных. Они сразу пошли на приступ, лезли по палкам, а нас в крепости и было семеро, да бабы с детишками, иные в дозор пошли, на севере диких коней видели, так дядька разведать отправился, – борясь с одышкой, сбивчиво говорил казак.

– Ты оставил деток да баб, а сам сбежал? – выкрикнул Горбатов.

– Митрофан Никич, ты потат расти, а сюды не лезь! – вызверился казачий сотник.

– Иван Фомич, я ж только тогда, как баб вывели по подземному лазу ближе к лесу, побежал. Есть у них с детишками возможности не всем сгинуть. Но как же не сообщить-то? Митька поскакал далее в Росс, я сюды. Как не сообщить-то? – чуть не плакал казак.

– Все правильно, Демьян. А что еще и шанс для жизни бабам дали, так вообще молодцы. Как быстро ты прискакал? – говорил Кольцо, уже никто не хотел вмешиваться в дело, для которого и находились в Калифорнии казаки.

По словам Демьяна, скакал он пять часов, потом конь просто упал замертво, отчего казак, упав, повредил руку. Дальше уже он сам три часа с двумя лишь краткосрочными передышками бежал в сторону Петрополя, наткнулся на казачий разъезд и забрал коня, на котором уже доскакал за меньше чем час до города. Пятерка казаков же отправилась в сторону острога на разведку.

– Савелий Данилович, баб да деток давай в крепость, нельзя им в лес бежать. Еще непонятно, что будет, может, ворога столько, что и в осаду возьмут, так в крепости сподручнее будет, чем волноваться за баб в лесах. Я отправлю посыльного к вождю Маковояну, пусть помогает, у него уже есть три десятка с фузеями. Отправлю и в Росс, обсказать, что и как им следует делать. Мы готовимся к осаде, выкатываем пушки, быстро копаем всем миром ретраншементы у ворот. Все артели вернуть, всем мужикам выдать оружие, у нас, почитай почти каждый с фузеей знаком, – отдавал распоряжения Иван Фомич Кольцо.

На случай нападения именно сотник становился главным, и его распоряжения до исчезновения угрозы должны выполняться беспрекословно, в том числе и самим Померанцевым.

* ………* ………*

Калифорния. Петрополь

2 мая 1751 года

Альфонсо Торего был доволен собой. Форт русских взят, нападающие лишились восьмерых индейцев, но никого более. Отличный расклад, учитывая, что отряд, который пришел по его наводке, уже взял немало трофеев. Три десятка мушкетов, две, пусть и небольших, пушки, провизии немало да всякого иного добра. Ну и женщины. Не зря он бежал в Новую Испанию от этих русских, которые не оценили всех достоинств Альфонсо.

Но то тревоги Торего, он тут только так, что-то вроде проводника. Не знал Альфонсо, что оставлять его в живых, да с прибылью, никто не станет. Главными действующими лицами были иные люди.

Как ни пытался образумить своих воинов командир отряда Игнасио Мартинес, сорвиголовые безумцы, вырвавшиеся из-под полного контроля вице-короля Мексики и аудиенсии Гвадалахары, увлеклись безнаказанностью. До наступления ночи в окрестных лесах вылавливали женщин и жестко, а как еще поступать с аборигенками, которые уже согревали пришлых русских, пользовали их до самого рассвета.

Альфонсо Торего не был инициатором нападения, его самого нашли в трактире, когда он рассказывал о варварах русских, которые мало отличались от индейцев. За кружку вина Альфонсо включал свою буйную фантазию и выдумывал небылицы про русскую колонию. Испанцам очень нравилось слушать, какие русские трусоватые, что они ему, Торего, ну ей правда, рассказывали, что до смерти боятся испанских идальго. Говорил он и о том, что русская колония богата, а варвары и не знают, что делать с этим богатством. Альфонсо нравилось быть интересным, ему часто не было нужды доставать свое серебро, чтобы расплачиваться, он зарабатывал на выпивку сочинительством.

Больше месяца назад Торего прибыл в Мексику. Ему пришлось много в одиночестве бродить в поисках настоящих европейцев. Альфонсо молился, и Бог помог ему. В дороге он дважды видел индейцев, но, хранимый Всевышним, испанский авантюрист первым замечал аборигенов, быстро уходя от них. Ловил рыбу, однажды подстрелил оленя, но все равно в ближайщей найденной им иезуитской миссии, упал от изнеможения.

Первыми благодарными слушателями его злоключений были иезуиты. Потом они же перенаправили Торего в Мехико, где Альфонсо уже ждали. Это был некий господин из североамериканских колоний. Гарри Митчелл, именно так он представился. Англичанина, а кто он еще, если из английских колоний, интересовало все: чем занимаются русские, что выращивают, не нашли ли они чего полезного, сколько на поселениях людей в целом, а сколько среди них оружных. Интересовался Митчелл и дорогой: как удобнее идти, какие именно места проходил Альфонсо, что, по его мнению, нужно для организации экспедиции в те места. При этом друг Гарри не скупился, и стол, а местом для общения Торего выбирал только таверну, всегда ломился от мяса и прогибался от вина. Через две недели Альфонсо Торего был представлен бывшему капитану испанских колониальных войск Игнасио Мартинесу.

Капитан уже успел и посидеть в тюрьме и быть выкупленным, собрать «группу единомышленников» и даже иметь в собственности две индейские деревеньки, откуда набирал, словно рекрутов, воинов. Вице-король Новой Испании Хуан Франсиско де Гуэмес-и-Оркаситас дал свое добро на разведку северо-западного направления, притом разрешение было только устное и в присутствии лишь Игнасио Мартинеса. Официальная власть уже знала о том, что на северо-западе границ Новой Испании появилась новая сила. Вице-король считал, что силы там особо и не было, но вместе с тем, никаких колониальных войск для участия в авантюре власть давать и не думала. Речь не могла идти и о перемещении морем, так как пиратов в Тихом океане, как правило, немного, и можно увязнуть в объяснениях на дипломатическом уровне. Пусть Россия официально еще не объявила Калифорнию своей колонией, но де-факто она русская, и русское поселение существует.

И вот они здесь, после того, как очень долго и мучительно пробивались в Калифорнию. Оказывается, индейские племена севернее Мексики крайне агрессивны, многие конные, есть и огнестрельное оружие. Иногда приходилось пробиваться с боем, теряли коней на горных перевалах, с большими трудностями форсировали реки. Альфонсо еще больше уверовал в Бога, когда понял, как ему сильно повезло. Пройти такой пусть в одиночку, без божьей помощи просто нереально.

– Так что, друг Альфонсо? – к задумавшемуся Торего подошел капитан отряда. – Пригорюнились? Чего-то иного ожидали?

– Сеньор Мартинес, мне кажется, я уже выполнил свою миссию. Дозвольте остаться тут, – сказал Торего, которого начало давить чувство опасности.

– Ха-Ха-Ха, – громоподобно рассмеялся Игнасио. – Ты просто трус, плут и трус. Что, русские не такие уж и неумехи? Умеют воевать? Ты пойдешь в первом ряду! Уходить обратно и царапать ноги о камни я не буду! Или умереть тут, или взять добычу и отправить людей за кораблем.