Завет Петра 3. Промышленная революция

Глава 1

Петербург. Зимний дворец

9 февраля 1725 года

Тяжелые двустворчатые двери кабинета с грохотом распахнулись, ударившись о стену. Тишину дворцовых покоев разорвал пронзительный, почти нечеловеческий женский визг:

— Убью тебя, Антихрист! Будь ты проклят во веки веков!

С таким истошным воплем встречала меня единственная венчанная, законная перед Богом и людьми жена. Это если исходить из того, что верных причин разлада, как для церкви, и не было. Детей родила Евдокия, измен не чинила.

Да, Катенька-Екатерина тоже числилась моей законной супругой, но в православии нет понятия «развенчать» или просто «развести». Перед алтарем царь стоял именно с этой фурией.

Если положить руку на сердце и смотреть на вещи трезво, то глубинная боярская оппозиция — та самая заскорузлая Русь, корни которой я так до конца и не выкорчевал, — никогда в душе не признавала ни безродную прачку Екатерину Алексеевну, ни светлейшего казнокрада Меншикова, ни моих новых детей. Для них царицей была и оставалась Евдокия.

Просто у этого замшелого боярства больше не осталось клыков и рычагов давления на меня. Стрелецкие полки, их ударная сила, давно сгнили в могилах или разогнаны. Поместная конница перестала существовать как класс. В стране просто не было организованной силы, способной поднять бунт ради старых порядков.

А новая императорская гвардия... Гвардия, пусть и со своими тараканами, уже посчитавшая, что является политической силой, все равно стояла за меня стеной. Ибо эти офицеры и солдаты были плотью от плоти новой власти. Они презирали спесивое старое боярство так же яростно, как боярство ненавидело их в ответ.

И пусть даже и не все за меня, как показали недавние события, но ведь и не за старые порядки точно. Потому нет у глубинного боярства будь какого шанса на возрождение. Они это понимают, все больше вынуждено вливаются в новую систему. Но дай им надежду...

Я сидел в своем любимом вольтеровском кресле у камина, отстраненно, глазами стороннего человека рассматривая эту бьющуюся в истерике бабу — Евдокию Лопухину. И, признаться, в этот момент я кристально ясно понимал своего предшественника, настоящего Петра Алексеевича. Жить под одной крышей с подобной стервой, источающей яд и претензии, — это прямой путь в сумасшедший дом.

Казался спокойным, но внутри все бурлило, несмотря на то, что от меня сейчас разить лекарствами должно. Выпил изрядно настойки из валерианы, пустырника.

Я смотрел на женщину и чуть ли не трясло меня. Нет, у нас изначально не было ни единого шанса. У Петра был характер взрывной, сметающий всё на своем пути; Евдокия же отвечала ему глухим, упрямым, непробиваемым фанатизмом. Там и отношение к религии и к жизни и существенный тормоз и непонимание всего того, что делал Петр.

Но главное было в другом. Глядя на нее, я понимал: эта женщина была для Петра живым воплощением того самого прошлого, которое он мечтал выжечь из своей памяти каленым железом. Времени до потешных полков, до Гвардии, до триумфа Полтавы. Времени, когда он, сопливый мальчишка, в животном ужасе прятался от окровавленных бердышей стрельцов, когда вздрагивал от каждого шороха в Кремле, боясь потерять всё, включая собственную жизнь.

Лишь после перелома в Северной войне Петр сбросил эту липкую паутину страха, перестал проводить робкие полумеры и начал с хрустом ломать Россию через колено. А Евдокия так и осталась там, в душном, пропахшем ладаном и страхом тереме. В молитвах своих, в прошлом измерении будто, являя собой уже ушедшую эпоху.

— Ну что ж ты, Евдокия, кричишь? — мой голос прозвучал ровно, нарочито обыденно, резко контрастируя с ее истерикой. Я сделал короткий, властный жест рукой. — Слышу я тебя. Чай, не глухой. Вот, призвал тебя поговорить.

Гвардейцы синхронно, с профессиональной грубостью усадили ее на тяжелый дубовый стул напротив меня. Хрустнули суставы.

Я специально распорядился поставить стул на почтительном расстоянии — метрах в шести, не меньше. Не из страха перед бабой, а из прагматики. Судя по безумному огню в ее глазах, она бы не раздумывая бросилась мне на шею, чтобы зубами вырвать кадык или расцарапать лицо в кровь. И тогда даже если у нее ничего бы и не вышло, вынуждено мог и я ударить. Но никакая женщина не будет мной бита.

Она тяжело дышала, глядя на меня исподлобья. И вдруг ее истерика оборвалась. Словно кто-то повернул невидимый вентиль. Исчез крик, исчезли метания. Евдокия выпрямилась.

— Петр... — произнесла она.

Ее голос больше не звенел. Он стал тихим, глухим, замогильным. Звук словно шел из-под сырой земли. От этой интонации даже у меня, человека с железными нервами из двадцать первого века, ледяные мурашки побежали вдоль позвоночника. Температура в кабинете будто упала на десять градусов.

— Ты же убил нашего сына... — медленно, роняя каждое слово, как камень в колодец, прошептала она. Глаза ее расширились, уставившись в пустоту перед собой. — Ты же убил Алешу... Ты же убил Глебова... Отраду мою последнюю. Ты же заставил меня, в одной тонкой ночной рубашке, на трескучем морозе смотреть, как мой Степан Глебов умирает на колу... Как он мучается тринадцать часов кряду, пока ты глумился...

Сколько концентрированной боли, сколько нечеловеческого страдания было вложено в этот мертвый, монотонный шепот! На секунду на меня навалилась вся тяжесть кровавой кармы Петра Первого.

Я сглотнул подступивший ком, заставил себя вспомнить, кто я сейчас, и попытался перевести разговор в конструктивное русло. Включить прагматика.

— Послушай меня внимательно, — я подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Если ты готова перевернуть эту страницу... Если клянешься, что воду мутить и козни строить больше не будешь, я предлагаю тебе сделку. Ты отстроишь свой собственный, новый монастырь. Станешь в нем полновластной настоятельницей. Будешь делать богоугодные дела, помогать сиротам — для отечества нашего дело полезное. Я дам денег. Предлагаю тебе...

Она резко вскинула голову. Ее глаза сверкнули такой бешеной, первобытной яростью, что я невольно вжался в спинку кресла.

— Ты не можешь предлагать, Антихрист! — выплюнула она мне в лицо вместе со слюной. — Дьявол не предлагает, он искушает! Будь ты...

— Рот закрой свой!!!

Я даже не заметил, как вскочил на ноги. Кресло с грохотом отлетело назад. Из моей груди вырвался страшный, клокочущий рык, похожий на рев раненого медведя.

Внутри меня мгновенно вскипела черная, удушливая ярость самодержца, привыкшего к беспрекословному повиновению. Мои кулаки сжались так, что ногти впились в ладони до крови. Захотелось в два шага преодолеть эти шесть метров, схватить ее за тощее горло, сдавить так, чтобы хрустнули позвонки, и навсегда заткнуть этот источающий проклятия рот. Тело само рванулось вперед.

Но я застыл на месте, тяжело дыша через раздувающиеся ноздри.

Система дала сбой. Инстинкты абсолютного монарха да еще и с явными психическими проблемами со всего размаху разбились о железобетонный блок морали человека из будущего. Воспитание, вбитое в мою подкорку с раннего детства толстым, нержавеющим гвоздем — «девочек бить нельзя, женщин бить нельзя» — сковало мои мышцы параличом.

Если бы на этом стуле сидел мужик, любой самый родовитый боярин, посмевший говорить со мной в таком тоне, — я бы уже лично выбил ему зубы тяжелым серебряным подсвечником. Но передо мной сидела женщина. Раздавленная, обезумевшая от горя, но женщина. И я, всесильный Император Всероссийский, стоял перед ней с побелевшими костяшками кулаков, не в силах переступить через самого себя.

Я тяжело выдохнул, загоняя гнев обратно, под ребра. Голос мой зазвучал сухо, размеренно и страшно — так зачитывают смертные приговоры.

— Я предлагаю тебе это лишь один раз. Выбор прост. Либо ты занимаешься тем, что вполне дозволительно бывшей царице: берешь под свое крыло лечебное дело. Учишь повивальных бабок, как правильно принимать роды, чтобы бабы в муках не мерли. Распределяешь лекарей по губерниям, следишь за лекарнями, собираешь пожертвования на это дело. Либо… — я сделал паузу, чеканя каждое слово, — ты отправишься обратно. Но уже не в монастырскую келью. Я прикажу вырыть для тебя полуземлянку в таком медвежьем углу, откуда ты не выйдешь до самого Страшного суда. Там и сдохнешь. В темноте и сырости.

Вот такой милый, почти семейный разговор двух бывших супругов. И я не мог попытаться. Раз решил проводить работу над ошибками, то исправить и эту нужно. Не возможно? Да, уже никак, не вернешь Алешку-сына, не воспитаешь его по-своему, не уберешь от него всех представителей старых элит.

Да и новым элитам по рукам не дашь, что не смели подписывать приговоры Наследнику Престола, пусть к этому времени и самолично отказавшемуся от Престола. Но все еще бывшего моим сыном. А я... посчитал, что Петр, сын мой, который после помер, – он и займет Трон. Но... Бог за грехи забирал моих детей. Может помолиться, что Наташу не забрал?

Евдокия метала в меня глазами черные молнии. Казалось, воздух между нами искрит от ее первобытной ненависти. Но я не отвел взгляд. Смотрел тяжело, не моргая. Если уж я задумал сделать полную перезагрузку этой погрязшей в крови и интригах страны, если решил хоть как-то склеить осколки разлетевшейся вдребезги династии, я обязан был использовать этот шанс. Я должен был попытаться перековать ее из знамени оппозиции в винтик государственной машины.

— Царицей тебе не быть никогда, — добил я, видя, как она сжала тонкие губы. — И если кто-то из недобитых бояр вздумает к тебе шастать, как когда-то тайком бегали к Софье Алексеевне, чтобы стрельцов на бунт поднимать… выжгу каленым железом всех. Костей не соберут. К тебе будут приходить только доктора. И чиновники, которым ты будешь отдавать распоряжения. И они будут выполнять твою волю беспрекословно. Но лишь в том случае, если воля эта будет направлена на спасение жизней и усиление нашего Отечества. Решай, Евдокия. Или мы договариваемся, или видимся с тобой в последний раз.

Не дав ей ответить, не позволяя оставить за собой последнее слово, я резко поднялся с кресла, развернулся на каблуках и вышел из кабинета.

В коридоре я прислонился разгоряченным лбом к холодному мрамору стены. Пусть она и была бывшей, пусть давно превратилась в политический труп, но даже настоящий Петр не решался на то, чтобы где-нибудь в Шлиссельбурге ее просто тихонько придушили подушкой. На нее все еще смотрела, как на икону, та затаившаяся часть старой Руси, что не желала принимать новые условия игры. И сейчас я швырнул им всем кость, о которую они сломают зубы.

— Будь проклят, Ирод! – крикнула она вслед.

— Или согласие, или долгая и мучительная смерть и ты внуков не увидишь, – сказал я, уходя.

Я прошел в свои рабочие покои. Не успел я налить себе лимонной воды, как из-за портьеры, словно серая тень, вынырнул Остерман.

— Ваше Императорское Величество… — голос вице-канцлера, обычно бесстрастный и гладкий, как шелк, сейчас слегка подрагивал. — Я правильно понимаю, что здесь, в Зимнем дворце… Евдокия Федоровна Лопухина?

Он произнес ее имя так, словно я приволок во дворец не свою бывшую жену, а огнедышащего дракона или больного чумой. В глазах умнейшего интригана империи плескался неприкрытый, почти мистический животный страх.

Я медленно опустил кубок на стол и с усмешкой посмотрел на своего министра.

— А чего это у тебя поджилки трясутся, Андрей Иванович? Сквозняк пробрал?

— Так не токмо у меня, Ваше Величество! — Остерман нервно сглотнул, забыв о своей обычной дипломатичной изворотливости. — Весь двор не понимает, что происходит! Это выглядит… пугающе. Вы отменили ассамблеи, хотя пришло их время. Вы приблизили к себе княжну Кантемир, но при этом… вызываете из заточения Лопухину! Извольте знать, государь: некоторые наши вельможи уже сегодня утром спешно направили прошения с визитами к дальним родственникам рода Лопухиных! Так, на всякий случай. Стелют солому.

Я мысленно выругался. Господи, ну что за серпентарий! Может, я, как человек из другой эпохи, чего-то фатально не допонимаю в местном политесе? Для меня это была чисто прагматичная задача: вытащить пожилую монахиню из тюрьмы, предложить ей построить монастырь и организовать на его базе первое в России высшее медицинское учебное заведение и акушерскую школу — то, чего империи не хватало просто катастрофически. Это же логика аудитора: есть простаивающий ресурс — нужно пустить его в дело. Она какая ни есть, но бывшая царица. Ей по силам и деньги собрать на такое дело и воли хватит на богоугодные деяния.

Но для двора мой шаг оказался разорвавшейся бомбой. Осиное гнездо загудело. Даже сверхосторожный Остерман, привыкший ходить исключительно тайными тропами и говорить полунамеками, прибежал ко мне с вытаращенными глазами.

— А ты уж ищи, как успокоить этих крыс, Андрей Иванович, — жестко оборвал я его панику. — Хотя я давал тебе конкретные государственные задания, и ты должен заниматься именно ими, а не вибрировать на острие любопытства моего двора.

Я подошел к Остерману вплотную. Он инстинктивно вжал голову в плечи.

— Слушай меня внимательно и вникай в суть. Мне нужно, чтобы мой наследник, мой внук Петр Алексеевич, перестал смотреть на меня волком. Чтобы он перестал меня ненавидеть за смерть своего отца. Он должен увидеть бабку. Должен иметь возможность свободно с ней говорить. Это первое.

Я загнул палец, глядя прямо в бегающие глаза Андрея Ивановича Остермана.

— Второе. Простой народ, да и то новое служилое дворянство, на которое я опираюсь, должны увидеть: семья у царя есть. Да, разваленная. Да, покалеченная. Но я, как государь и как муж, пытаюсь собрать ее вновь. Я строю империю, Остерман! А каким, к черту, может быть всесильный государь, если он собственную бывшую жену держит в яме, потому что до одури боится ее влияния?! Слабым. А я — не слабый. И ты пойдешь сейчас и донесешь эту простую мысль до каждого дрожащего царедворца. Понял меня? – по мере того, как я говорил, голос мой все больше наполнялся металлом.

Я отмахнулся, обрывая Остермана. Нечего попусту лясы точить. Хотя…

— Найди того, кто организует послезавтра ассамблею, — бросил я Остерману в спину. — Пусть приходят все. Но предупреди строго: никаких Бахусов, никаких «Всешутейших и всепьянейших соборов» и пошлых шуток и цыцок голых, как и седалищ я больше терпеть не стану. Мы не скоморохи, и мы — люди православные. Нечего нам церковь христианскую хулить ради пьяной забавы. Вот на этих основах и передай мою волю. Пусть готовят прием.

Действительно, двору нужно было дать немного отдушины. Слишком большие события произошли, слишком круто и быстро я взялся за преобразование России, за работу над чудовищными ошибками своего предшественника. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. Если уж надо кому-то выпить и выдохнуть — пусть напьются.

“Правда, – мысленно хмыкнул я, – кое-кому придется запретить даже нюхать водку. Тому же генерал-прокурору Павлу Ягужинскому. Иначе «око государево» опять уйдет в глухой недельный запой, а я останусь без контроля над Сенатом”.

— И завтра же по утру я жду тебя и других, кого скажу... Мне не по нраву все те бумаги о державе моей, что мне дали. Они противоречат себе, писаны дурно и словно во хмели. Разбираться станем. Я – император, и не ведаю, что в державе моей творится. Никто не ведает! – сказал я.

Разобравшись с Остерманом, я вернулся в кабинет. Евдокия сидела всё так же, неподвижно, словно изваяние из черного камня. Я остановился напротив.

— Ну что, Евдокия, согласна ли ты?

— Я на всё согласна… — произнесла она надломленным, но удивительно спокойным голосом. Ненависть в ее глазах сменилась затаенной мольбой. — Лишь бы ты только разрешил мне видеться с внуком моим.

— Да, видеться с Петром ты будешь, — сухо кивнул я. — Но только если станешь вести себя как любящая бабка, которая пришла навестить родного внука. А не как озлобленная баба, которая будет шептать ему по углам яд и за отца Алексея мстить учить. Хоть одно слово поперек моей воли скажешь Петру Алексеевичу — весь наш уговор станет ничтожным.

Я коротко, брезгливо махнул рукой гвардейцам, давая знак, чтобы вывели прочь бывшую царицу.

Уже в самое ближайшее время я дам канцелярии жесткое распоряжение: начать закладку женского монастыря нового толка. Будем искать кадры, чтобы учить наших баб правильному повивальному делу. И свои наставления я тоже напишу — прежде всего, о санитарии и кипячении инструментов при этом процессе.

А то в России сейчас каждые вторые роды на грани смерти: гибнет либо младенец, либо мать, и всё это исключительно из-за непролазной грязи и чудовищного непрофессионализма тех, кто эти роды принимает. Я, как человек из будущего, знал цену мытью рук.

А пока… пока я просто не хотел видеть Евдокию. Одно ее присутствие вызывало во мне глухой, тяжелый негатив. Я даже не думал, что подобная физическая неприязнь возможна. Копаясь в остатках подсознания прежнего Петра, я силился понять: за что же он так истово, до нервной дрожи ее ненавидел? И интуиция подсказывала мне: тут явно не обошлось без влияния властной покойной матушки государя, Натальи Кирилловны Нарышкиной, методично стравливавшей невестку с сыном.

Будь моя первая жена хоть немного адекватнее, она бы присутствовала сегодня на семейном обеде. А так… в узкий круг семьи, которой я начинал по-настоящему дорожить и которую по крупицам старался собирать за общим столом, она не входила. Слишком много ядовитой желчи, слишком много въевшихся страхов и смертельных обид.

Серебряные приборы тихо звякали о фарфор. Я сидел во главе стола, чувствуя себя странно умиротворенным после тяжелого утра.

— Петр, как тебе новые твои наставники? — спросил я, замечая краем глаза, как вышколенный лакей аккуратно накладывает мне на блюдо рассыпчатую рисовую кашу с нежной, тающей во рту тушеной говядиной.

Мальчишка — наследник огромного российского престола, будущий император Петр II — поднял на меня внимательный, еще по-детски настороженный взгляд.

— Еще не ведаю, дедушка… — ответил он с серьезностью, не свойственной его юным годам. — Но уж точно лучше, чем те, что были.

За столом, несмотря на изысканные блюда, а подавали голубей по-французски, правда я ел куда как проще, в воздухе витала тяжелая недосказанность. Напряженность и скованность можно было резать ножом. И я прекрасно понимал причины этой семейной жеманности. Вернее, видел сразу две причины — приглашение во дворец Кантемир и Лопухиной.

Я отложил серебряную вилку.

— Мы можем поговорить откровенно, — негромко, но веско обратился я ко всем присутствующим. — Что беспокоит вас? Вы — моя семья. Скрывать от вас что-либо я не собираюсь. Из того, что семьи касаемо, но не дел державных.

Анна Петровна приоткрыла было рот, собираясь что-то спросить, но благоразумно передумала. Приняла безопасную позицию слушательницы. Но в этом узком коллективе точно была особа, которая не преминет ударить прямо в лоб.

— Батюшка, — Елизавета не заставила себя долго ждать, дерзко вскинув подбородок. — А нам пора уже Марию Дмитриевну Кантемир называть мамой?

«Вот же курва златовласая!» — мысленно ахнул я от такой прямолинейности. Ей палец в рот не клади — откусит по локоть. Впрочем, гены брали свое.

— Нет, — отрезал я, глядя ей прямо в глаза. — И вы должны твердо знать: мать у вас одна. А мои с ней отношения касаются вас в наименьшей степени. Я буду против вашего общения с Екатериной лишь в одном случае — если узнаю, что вы вместе чините супротив меня и державы моей зло. До этих пор — просто предупреждайте меня о том, что отправляетесь к матери. Особого зла я на нее не держу. И не казнил оттого, что и доброго она мне сделала не мало. Вот... вас сделала мне на потеху. Но рядом со мной ее больше не будет.

Я обвел взглядом притихших детей и внуков, расставляя все точки над «i». Или не все?

— Я побывал там... — я поднял указательный палец, указывая на расписной потолок, подразумевая свой предсмертный бред и то, что скрывалось за гранью. — И я хочу хоть что-то исправить на этом свете. Марию Кантемир я обидел жестоко, как и многих женщин, что имели несчастье быть рядом со мной. Ее — в особенности. Потому она здесь. Потому я пригласил сегодня и Евдокию Лопухину. Но вы должны уяснить главное: ближе вас у меня никого нет и быть не может. Всё, что лежит у вас на сердце, вы должны обсуждать со мной открыто, чтобы между нами не плодилось гнилых недомолвок. А я буду с вами столь откровенен, насколько это не повредит нашей державе.

За столом повисла тишина.

— Батюшка, а когда уже придет ответ от жениха моего саксонского из Франции? — вдруг невинно похлопав пушистыми ресницами, спросила Елизавета.

Я мысленно усмехнулся. Далеко не глупая девочка. Она всё прекрасно поняла, считала мои границы и мгновенно решила увести разговор в другое русло, понимая, что обедать в такой тягостной атмосфере невыносимо.

— Думаю, на днях гонец будет. И ответ будет для тебя одобрительным, — я позволил себе легкую, теплую улыбку. — Такую красавицу, как ты — если француз, конечно, не ведает, какая ты на самом деле невыносимая язва, — любой муж захочет в свой дом забрать.

За столом раздались сдержанные смешки. Улыбнулись все, кроме самой Елизаветы, которая картинно надула губки, хотя в глазах плясали смешинки. Лед тронулся.

Остаток обеда прошел в живой беседе. Мы немного поговорили о науках: я расспрашивал, что хотели бы изучать Петр Алексеевич и Наталья Алексеевна, как они видят свои уроки. А под конец трапезы я обрадовал детей, попутно выстраивая новую государственную рассадку — прямо как на совете директоров.

— Послезавтра будет большой прием. Не пьяная ассамблея, как это бывало всегда, а нечто совершенно иное. Лицо новой империи. И я хотел бы, Лизетка, чтобы ты сплясала русскую. Утрешь нос иностранным послам. А главное — я хочу, чтобы вы все там были.

Я строго посмотрел на наследника:

— Ты, Петр Алексеевич, весь вечер будешь сидеть по правую руку от меня. Анна и Лиза — по левую. Наталья, ты сядешь рядом с братом. Мы — семья. И завтра Двор должен это увидеть.

Все должны видеть семью императора и четкую преемственность наследования Престола. Нельзя допустить череды переворотов, как это было в иной реальности.

Глава 2

Петербург.

8 февраля 1725 года.

Признаться честно, сперва я совершенно недооценивал истинное политическое значение того, чем в эту эпоху является обычный дворцовый бал. Поначалу казалось — ну танцы, ну шумная пирушка, дежурное общение с двором. Но, поразмыслив, я понял: особенно по нынешним временам это важнейший государственный инструмент.

Бал — это роскошная витрина. Это возможность воочию показать послам и элитам, что царь жив, что я не болею и крепко держу скипетр. Показать, что в императорской семье жизнь налаживается, а во всей огромной империи дела идут вовсе не так уж плохо. И главное — продемонстрировать всем, что я, Петр Алексеевич, нахожусь в здравом уме и лично, полноценно воспитываю наследника Российского престола, своего полного тезку.

Помниться мне из истории, что когда случилась военная трагедия в Цусимском сражении, то, наверное, чтобы перекрыть возмущение от события, русские газеты написали-таки о болезни наследника Престола, Алексея Николаевича. И криков было... Трон и самодержавие тогда сильно стали шататься. Так что кто наследует, будет ли преемственность власти и курса, не окажется ли так, что страну ждут потрясения – это очень важное, вопросы, на которые правители обязана давать четкие ответы.

Когда все эти мысли стройной чередой прокрутились у меня в голове, я внезапно осознал всю колоссальную тяжесть и важность предстоящего события. Тот тон приемов и балов, который я задам прямо сейчас, своими указами, неизбежно станет той самой лакмусовой бумажкой.

Именно по ней будущие историки и потомки станут мерить этот период моего правления. А в том, что мое царствование будут делить на «периоды», я уже не сомневался. Прямо сейчас я запускал слишком много глубинных процессов, чтобы въедливые исследователи из будущего не смогли разглядеть в них новый этап: в чем-то — еще более радикальный, а в чем-то — осознанный откат назад, торможение прежних, слишком уж кровавых реформ.

А ведь это только начало. Будут такие реформы... Вот только освоится, увидеть в системе, что она меня не пожрет, если стану радикально менять жизнь, вот и начну. А пока у меня только утвержденная уже Рота почетного караула и один телохранитель – вот и все силы, на которые я могу безусловно опираться. Гвардия? Так она показала, что уже продается. Можно и нужно следить за тем, чтобы не нашлось ухаря, который ее купит против меня. Но это не абсолютная защита.

И только что я прикидывал на бумаге, используя труд сразу трех писарей, какие еще гвардейские соединения можно и нужно ввести, чтобы старые гвардейцы осознали конкуренцию и больше думали о том, чтобы оставаться элитными войсками, чем об интригах.