Завет Петра 3. Промышленная революция

Глава 4

Петербург.

8 февраля 1725 года.

Я остался один в тишине кабинета, придвинул к себе чистую бумагу и принялся за составление учебной программы. Сегодняшнее занятие было спонтанным, так, посмотреть, возможно ли... Возможно и даже нужно. Если у нас нет университета, а уровень знания и управления необходимо повышать... Работы был непочатый край.

Многое, пугающе многое нужно им рассказать и буквально вбить в подкорку. Как минимум — научить составлять и читать элементарные матрицы и таблицы. Сейчас они их не знают. А я, например, физически не понимаю, как можно хоть что-либо в экономике сравнивать, если у тебя нет перед глазами банальной сводной таблицы по столбцам!

Держать весь массив данных в уме, производить расчеты на счетах и никак не визуализировать итоги на бумаге? На мой взгляд, это путь в никуда. Это верный способ множить математические ошибки, которых можно было бы избежать за секунду, просто пробежавшись взглядом по строке.

Я буду учить их высчитывать тренды и вырисовывать графики. То, как развит менеджмент в моем будущем — это ведь не чья-то кабинетная блажь, не прихоть теоретиков и не корпоративное баловство. Эта наука, как и армейские уставы, выстрадана и написана кровью обанкротившихся корпораций, нервными срывами и кубометрами пота управленцев различных эпох. Их колоссальный опыт был сведен воедино и отточен до совершенства. И если я не использую этот арсенал здесь — грош мне цена.

Времени у меня в обрез, но если я смогу выучить хотя бы этих высших сановников, эту «золотую дюжину», должной стать “золотой двадцаткой” империи, то дальше сработает цепная реакция. Они, чтобы облегчить себе жизнь и не потеть на моих докладах, неизбежно возьмутся за розги и подучат свое среднее звено. А те — низшее. Это будет не просто реформа. Это будет серьезнейший, тектонический прорыв в самой системе управления страной.

И тут я уповаю на лень. Да! Именно на нее. Захочется же делегировать полномочия и право принятия решений. Самому не напрягаться, но чтобы работа спорилась. Вот... выучи зама и спи на рабочем месте спокойно. Но... на рабочем месте и будь сам компетентным.

Глядя на мучения “учеников” с простым «рыбьим скелетом», я окончательно понял одну важнейшую вещь. Бритва Хэнлона в действии. Большинство тех кривых, запутанных и неполных сведений, которые я собирал, пытаясь провести полноценный аудит Российской империи — это не был результат хитроумного саботажа или специального подлога.

Это была просто кристально чистая, дистиллированная некомпетентность тех, кто эти сведения составлял. Они не прятали от меня данные. Они просто не умели их собирать.

И я это исправлю. Чего бы мне это ни стоило. Аудит будет завершен!

Да и зачастую цифры в их докладах брались просто с потолка. Примерно прикидывали в уме, как оно «должно бы быть, если только, по совести». На деле же выходило, что разные ведомства имели совершенно разное представление и о количестве выделенных средств, и о том, насколько эффективно они были израсходованы. Ну и совесть – слишком не под учётное понятие. Отсюда произрастала просто зияющая, колоссальная брешь для воровства.

Да что там говорить, ситуация доходит до полного абсурда: если послать в какую-нибудь Коллегию целевую сумму под проект, президент этой Коллегии искренне будет считать, что это его личные деньги. Словно кормление или щедрая монаршая зарплата!

И вот он сперва прикупит себе породистых лошадей, отстроит новую каменную конюшню, а уже по остаточному принципу, если что-то заваляется, пустит средства на государственные нужды.

И ведь это даже не считается у них воровством! Это воспринимается как само собой разумеющееся право сильного. Именно эти устои мне придется ломать через колено с громким хрустом. И именно в этом кроется причина, по которой вся эта аристократия скоро начнет ненавидеть меня до зубовного скрежета.

Я сидел и думал, забыв о внешней среде совершенно. Вошли лакеи, заменили свечи, делали это как-то церемониально. Потом Грета пришла с двумя поломойками. Только что не потребовали ноги поднять, вымывали полы до блеска и – как я и велел – с мылом. Санитария моих помещений, как я думаю, теперь показательная для всей империи.

И даже милую особу не замечал, которая все это время стояла рядом, лишь “убегая” от швабры Греты. Служанка с характером... Так и норовила шваброй задеть Марию Дмитриевну Кантемир. Я то больше Грету “не напрягал” возлежанием рядом со мной.

Кстати, швабру усовершенствовал я сам. Ранее пользовались только палкой, чтобы мыть под кроватью. Вот такое прогрессорство. Дай Бог будет по-серьезнее в будущем.

— Ваше Императорское Величество... признаться, я до конца так и не поняла, зачем вы всё это делаете. Но когда я видела из потаенной комнаты лица этих высших чинов империи... как они, словно нерадивые бурсаки, стараются вырисовывать черточки... Это было зело забавно.

Голос княжны Марии Дмитриевны Кантемир прозвучал негромко и слегка иронично.

Я не стал приглашать ее в сам кабинет во время занятия. Пусть при Петре Великом и произошла небывалая для Руси эмансипация женщин, появились ассамблеи, но нравы всё еще оставались дремучими. Если бы эти спесивые седые мужи, которым сейчас приходилось откровенно унижаться передо мной, ломая свою гордость, увидели, что за их позором наблюдает женщина... Никакой учебы не вышло бы. Они бы просто замкнулись в глухой, агрессивной обороне.

Но пусть и таким образом, но и она учится. Все же в будущем чиновник.

А еще мне почему-то было важно услышать мнение Марии. То, что я творю, абсолютно противоестественно для этого времени. Обычно в истории всё происходило ровным счетом наоборот: монархи учились у своих мудрых седовласых советников. Чтобы правитель лично усадил своих министров за парты и начал вколачивать в них основы менеджмента — такого еще не бывало. А теперь будет.

— Государь Петр Алексеевич, я, конечно, могу быть неправа... — Мария сделала шаг вперед, задумчиво глядя на изрисованную доску. — Но что стоило бы вам... А я ведь вижу, что вы всю эту премудрость держите в уме, и одному Богу известно откуда. Что если сделать устав? Для чинов Устав, коий соблюдению обязателен для всех, как в армии.

Она вдруг запнулась, глаза ее вспыхнули, словно она только что была готова выкрикнуть «Эврика!».

— Да! Устав для высших чинов. Написать на бумаге: что именно они должны делать и как они должны это делать! Может ты и права...

Я замер. А ведь действительно... Какая простая, убийственно логичная мысль. Корпоративный стандарт службы.

Нет, отказываться от того, чтобы воочию мучить чиновников и лично спрашивать с них «домашнее задание», я не стану. Этот зрительный контакт и жесткая дрессировка мне необходимы. Но вот параллельно создать письменный Регламент государственной службы — документ, который, как и армейский устав, должен выполняться неукоснительно... И одновременно с этим ввести особую, новую присягу для каждого чиновника, заступающего на должность, присягу на верность уставу — это не просто интересная мысль. Это фундаментальный камень в основание новой бюрократической машины.

И почему, черт возьми, эта очевидная идея не пришла в голову мне самому? Впрочем, моментально нашлось объяснение тому, почему умница Кантемир находится здесь, в моем ближнем кругу. Она умеет думать. И не шаблонно, с фантазией.

Вдруг в голову полезли такие фантазии... Мда... Чуть собрался с мыслями.

— После обеда мы с тобой это детально обсудим. Будь здесь. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли еду прямо в кабинет, — отрывисто сказал я.

Сказал — и посмотрел прямо в темные, глубокие глаза женщины. Это была проверка. Вот сейчас она, как любая знатная дама или фаворитка, должна была бы внутренне возмутиться. Поджать губы, проявить хоть какую-то затаенную обиду на то, что я оставляю ее здесь, как секретаря, и до сих пор не приглашаю к своему столу на официальные семейные обеды.

Но я не увидел на ее лице ничего подобного. Ни тени обиды, ни капли уязвленного женского самолюбия. Только спокойное, деловое и полное достоинства принятие задачи.

И это, признаться, мгновенно прибавило ей еще десяток баллов в моей внутренней шкале доверия к этой женщине. Я ведь ее до сих не впускаю в свое пространство и не принимаю безоговорочно, ищу подвох. Как, впрочем, поступал бы любой здравомыслящий человек, наделенный властью. Хотя и очень хочется...

— Не обижайся, но ты не семья. Ты – друг. Если не устраивает, то...

— Не гоже перебивать государя, – спокойный голосом сказала Кантемир. – Но я сделаю это. Я все понимаю.

Это было бы правильно. Она — умная женщина, расставила приоритеты, что законной супругой или официальной родственницей императору она не станет никогда. Политика такого не прощает. А вот стать надежной боевой подругой, конфидентом — эта ниша подле трона пока вакантна. Любовницей? Было бы весьма неплохо. Глядя на ее точеный профиль, я поймал себя на мысли, что уже вполне готов попробовать.

Меня останавливал не страх перед физической болью. И даже не опасение, что от плотских утех мое и без того шаткое здоровье может окончательно рухнуть. Дело было в другом: ни я, ни мои лекари-немцы до конца не понимаем природу моей хвори. Что, если это не просто сбой организма? Что, если я заразен и банально передам какую-нибудь жуткую инфекцию тем женщинам, с которыми лягу в постель?

Но важнее всего было другое. Я смотрел на Марию и отчетливо понимал: мое здоровье — это не моя личная проблема. Это единственный шанс для Российской империи не скатиться в пропасть. Если я прямо сейчас, на ровном месте, умру от сердечного приступа или надорвавшись в постели, всё то время, что я провел в этом чужом веке и в этом теле, окажется просто историческим недоразумением. Жалкой сноской в летописи.

А ведь кроме непосредственной болезни, сердечко екает, тахикардия. Но такие боли не могли пройти бесследно для сердца.

Нельзя умирать, никак... Я поймал себя на мысли, что нет страха перед смертью, как таковой. Только боязнь последствий.

Ведь по сути, я еще ничего не сделал. Ничего еще по-настоящему не началось. Все эти совещания, исписанные грифелем доски, каркасы будущих законов и указов — всё это лишь робкая проба пера. В этом проклятом, вязком столетии ничто не работает так, как должно. Нельзя просто прийти в Коллегию, издать красивый приказ и ждать, что шестеренки государственного аппарата радостно закрутятся сами собой. Нет.

Здесь механика иная: сначала нужно рявкнуть приказ. Потом подождать. Потом лично приехать с гвардией и дать по шее за то, что указ даже не прочитали. Потом приехать еще раз — и уже не по шее дать, а в прямом смысле слова выбить пару зубов самому сановному саботажнику. Затем, стерев кровь с костяшек, долго и нудно учить оставшихся, с какого вообще боку подступать к этим новым, непонятным для них задачам.

И вот только тогда, может быть, где-то через годик, появится хоть какой-то реальный, осязаемый результат. Я смотрел в окно на серый петербургский лед и молился лишь об одном: чтобы этот годик у меня был. А лучше пять. Десять лет — это была бы недостижимая роскошь.

— Я уже начал диктовать один учебник, — прервал я затянувшуюся тишину, возвращаясь к делам. — Хотел бы, чтобы ты на досуге прочитала наброски и высказала свое непредвзятое мнение. Но, видимо, я совершил стратегическую ошибку и начал не с того конца. Самое простое и упустил.

Я усмехнулся, признавая собственную оплошность.

— Знаешь, о великая внучка славных византийских василевсов, госпожа Кантемир, по дворцу ходит много забавных слухов. Люди откровенно растеряны, — я позволил себе легкую, почти человеческую улыбку. — Они не знают, к чему готовиться. Мои новые порядки ломают им шаблоны. Представь себе: даже моего верного денщика Корнея, который обычно молчит как оловянный солдатик, вчера зажали в коридоре сенаторы!

Мария удивленно приподняла брови.

— И о чем же высшие чины пытали вашего слугу, государь? И все ли сенаторы остались в живых после этого столкновения?

— О самом важном спрашивали! — рассмеялся я. — Они спрашивали его: «Господин Чеботарь, сделай милость, шепни: запасаться ли нам в этот раз коровьим маслом, или нынче обойтись можно?».

— Что?

— Вот и до меня не сразу дошел смысл этого несуразного, глуповатого вопроса. Я поначалу решил, что в столице перебои с провиантом, – посмеялся я.

Оказалось, что вопрос-то не праздный. Это тяжелое наследие прошлых лет. Придворные привыкли готовиться к ассамблеям как к выходу на плаху. Уж не знаю, научным ли методом местная аристократия это определила, или горьким народным опытом, но перед тем, как идти во дворец, многие из них съедали дома не менее фунта жирного сливочного масла!

Они покрывали желудок толстым слоем жира, чтобы смертельные дозы алкоголя не усваивались мгновенно и можно было хоть как-то удержаться на ногах. И такое, по сути, противоядие, думаю даже спасало жизни придворным, ибо как я уже знаю, пили до падения навзничь.

Я, признаться, когда узнал об этом, просто содрогнулся. Как, какими лужеными глотками можно было вливать в себя целый штоф водки?! Штоф! Больше литра в одно горло под хохот государя и улюлюканье толпы. Даже если тогдашняя хлебная водка была на десяток градусов слабее той, к которой я привык в будущем, это всё равно был верный путь к циррозу и безумию. Ну не привык... я-то не выпивоха и никогда им не был. А вот в дорогом алкоголе толк, как думаю, знаю.

— Можешь передать двору, Мария, — отсмеявшись, жестко добавил я. — Масло нынче могут намазывать на хлеб. Спаивать своих министров до свиного визга я не собираюсь. Мне нужны их работающие мозги, а не их блевотина на дворцовом паркете.

— Мне не поверят... А ты, государь, хочешь показать двору мою полезность и сделать так, чтобы я заслужила тем самым уважение? — догадалась она .