- -
- 100%
- +
Петербург
6 марта 1725 года
Морица Саксонского я принял далеко не сразу. Решил немного помариновать гостя, пустив пыль в глаза и сославшись на крайнюю занятость из-за сборов посольства в Южную Европу. Время мне требовалось по одной простой причине: нужно было узнать об этом блестящем авантюристе хоть что-то реальное, выходящее за рамки моего послезнания.
Так что за графом плотно приглядывали. Люди Девиера слушали, смотрели, фиксировали каждый его чих. Тайные службы у нас пока находились в том зачаточном состоянии, когда, перефразируя старый советский фильм, приходилось «тренироваться на кошках».
К слову, Мориц действительно донельзя напоминал кота. Не внешностью, разумеется, а повадками. Типичный мартовский котяра, которого матушка-природа настойчиво, до звона в ушах, призывает к размножению. И не думаю, что виной тому март, это характер такой у моего потенциального зятя.
За считанные дни он успел подмять под себя дочку трактирщика, случилась симпатия с женой одного офицера... Я приказал провести беседу с неверной женой, чтобы никаких дуэлей и обид не было. А то как не примет офицерское сообщество нового начальника, так и делу навредит.
Но теперь Мориц активно интересовался у местной публики наличием в Петербурге «приличных борделей». Хотя, как по мне, само словосочетание «приличный бордель» — это дичайший оксюморон. А он – плоть от плоти кабель, как и его батюшка, польский король Август.
Впрочем, эти кабацко-постельные похождения ни в коей мере не влияли на то решение, которое я уже для себя принял. И пусть бы нашла коса на камень! Моя Елизавета тоже те еще чудеса вытворяет.
Взять хотя бы недавний случай: стоило ее фавориту, Бутурлину, отправиться к месту службы в Харьков для формирования нового полка, как эта рыжая бестия устремилась следом. Подговорила свою наперсницу, Мавру Егорьевну, переоделись они в мужское платье — и давай галопом на выезд из Петербурга.
Благо, гвардейский офицер на заставе оказался глазастым. Обратил внимание на некоторые, так сказать, выдающиеся особенности физиологии «молодого человека». Туго стянутый камзол никак не мог скрыть роскошную грудь Елизаветы, которая буквально рвалась наружу.
Так что эти двое — два сапога пара. Один сапог нужен мне как уставшему отцу, просто любящий строптивую дочь. А вот второй сапог необходим мне уже как Императору.
Когда Мориц, наконец, предстал передо мной в кабинете, вид у него был изрядно помятый. Блестящий лоск европейского сердцееда заметно потускнел под гнетом сурового русского похмелья.
— Вы не совсем похожи на себя, граф, — сухо заметил я на немеком языке, разглядывая его с кресла. — Вчера в трактире вы были куда как живее и активнее, нежели сейчас.
Граф попытался изобразить бравый поклон, но слегка пошатнулся. На его висках выступила испарина.
— Прошу простить, Ваше Императорское Величество... Это я от радости лицезреть вас так задыхаюсь, — попытался отшутиться мой вероятный зять, хотя было видно, что каждое слово отдается в его черепе чугунным набатом.
— Ну да... Что ж, я разделю с вами завтрак, — я выдержал паузу, наслаждаясь его бледностью. — И даже разрешу — хотя в последнее время я категорически против подобного — похмелиться ледяной русской водкой.
Я встал из-за стола, медленно подошел к нему и посмотрел прямо в воспаленные глаза.
— Нет, ну ты действительно дурак? — негромко спросил я.
Сказано это было отнюдь не с доброй усмешкой. Тон мой был тяжелым, ледяным, не предвещающим собеседнику ровным счетом ничего хорошего. Мориц вздрогнул. Уверен, он прекрасно уловил и зловещую интонацию, и смысл, ибо я резко перешел на его родной немецкий язык, чеканя каждое слово как пощечину:
— Ты приезжаешь сюда, возможно, как мой будущий зять. И что ты делаешь? Тут же раскладываешь на столе, а потом и под столом дочь трактирщика! Девчонку, которая отродясь не промышляла своим телом и сдуру влюбилась в тебя с первого взгляда. Но тебе этого мало. Следом ты находишь еще одну бабу, беззастенчиво тащишь ее в свою комнату и пользуешь там во всех мыслимых позах... Жену доблестного русского офицера. Выходит, ты совершенно не дорожишь тем, что может с тобой случиться в России? – отчитывал я Морица.
Не дав ему вставить и слова оправдания, я резко отвернулся. Выражение лица Морица в этот момент стоило запечатлеть на холсте — смесь шока, подкатывающей тошноты и внезапного осознания того, что за ним непрерывно следили.
Я посмотрел на застывшего у дверей лакея, который, казалось, от страха старался слиться с деревянными панелями.
— Накрывать завтрак будешь здесь, на двоих, — бросил я уже будничным тоном. — Немцу принеси сто граммов водки, жирных горячих сосисок и холодного капустного рассола. А мне — как всегда и постного.
Может, я всё же несколько преувеличивал умственные способности этого человека? Он и сейчас растерянно хлопал покрасневшими глазами и искренне недоумевал, откуда у меня столь интимная информация. Вроде бы всё делал по-тихому. Даже три талера сунул дочке трактирщика, чтобы она держала язык за зубами.
Но девка расстаралась отнюдь не из-за денег. Рассказала моим людям всё в мельчайших подробностях, как и в каких позах, что обещал. Слезно просила прижучить заезжего гада, который не оправдал её пылких девичьих надежд. Ведь он, мерзавец, обещал жениться!
— Ваше Императорское Величество… — Мориц Саксонский шумно выдохнул, явно собираясь с мыслями. Удивительно, но заговорил он четко, совершенно не смущаясь своего положения: — Прекрасно осознавая то, что как только я — если на то будет угодно Вашему Величеству — стану мужем вашей несравненной, выдающейся дочери, то иных женщин мне больше не познать… Я решил не тратить время попусту. Своего рода это…
Мориц запнулся, явно не в силах подобрать нужных слов под моим тяжелым взглядом.
— Прощание с холостяцкой жизнью? — язвительно помог я ему.
— Вот! Ваше величество... лучше и не скажешь.
В этот момент лакей бесшумно поставил на стол поднос. Принесли чистейшую воду, слегка подкисленную лимонным соком. Именно с неё я начинал каждое своё утро, выпивая ровно стакан за двадцать-тридцать минут до еды. Полезная привычка.
Мой гость тоже схватил предложенный ему хрустальный стакан и выпил воду с такой жадностью, будто три дня брел по пустыне. Правда, думаю, он сделал это далеко не для тех оздоровительных целей, которые преследовал я. Просто сушило его с похмелья, по всей видимости, невероятно жестоко.
— Содовой принесите моему гостю, — бросил я лакею, видя, что Мориц все еще облизывает пересохшие губы.
Да, той самой содовой. Дорогущего на данный момент напитка, ибо чистую пищевую соду найти сейчас не так-то легко. Вернее, очистить её до нужного состояния — та еще задача для местных аптекарей. Но разве же для русского Императора не найдется щепотка этого ценного вещества?
А вообще, техническое задание на создание прибора для искусственной газации воды уже получено Нартовым. Контроль за сборкой аппарата и жесткие требования изготовить его в самое ближайшее время были поручены Абраму Петровичу Ганнибалу.
Заодно хочу проверить изворотливость и находчивость моего арапа, оценить его коммуникабельность — как именно он распорядится подобным, казалось бы, пустяковым поручением. Тем более что я постарался максимально нагнать жути, объявив исполнителям, что этот «водяной сифон» — чуть ли не самое главное политическое событие в моей жизни.
А то мне пока кажется, что всем заправляет Нартов. Ганибалл словно бы и не на своем месте. Вот, нужно убедиться в этом, ну и шанс темнокожему крестнику дать.
Я отогнал посторонние мысли и потянулся к папке на краю стола.
— Итак, вот бумага. Думаю, что тебе интересно будет, — сказал я, протягивая Морицу плотный лист, исписанный аккуратным каллиграфическим почерком. Текст был составлен не на русском, а на польском языке.
Мориц осторожно взял протянутый документ. Слегка прищурился от головной боли, но уже через секунду впился взглядом в строчки, забыв о похмелье. Он стал жадно вчитываться в слова, которые были написаны под диктовку его отца — польского короля Августа Второго Сильного.
Я молча наблюдал за метаморфозой, происходящей с графом. Глаза еще молодого, в сущности, человека внезапно увлажнились. Губы дрогнули. И вот теперь передо мной сидел не блестящий европейский повеса, не кобель, который только и думает о том, как бы задрать как можно больше юбок вокруг себя. Передо мной сидел обиженный судьбой, недолюбленный мальчишка, который наконец-то получил то, о чем мечтал всю жизнь.
— Да, граф. Это официальное признание, — тихо, но веско произнес я, нарушая звенящую тишину кабинета. — С личной подписью и печатью твоего отца. Признание того, что ты — сын Августа. Удивительное и совершенно штучное дело. Бастардов, сыновей и дочерей, твой неутомимый папенька наплодил никак не меньше двух сотен. Но такой бумаги удостаиваешься только ты.
Мориц медленно поднял на меня блестящие от подступивших слез глаза.
— Вы имеете такое влияние на польского короля? – спросил он.
Но обсуждать это влияние я не собирался. Да, имею. Он должен и мне и России столько, на самом деле... Еще отдавать придется. А то гляди ты... Денег столько брал от меня. А отдавать чем?
— Бумага эта... Оно сделано для того, чтобы в Европе было четкое понимание: моя дочь выходит не за безродного ублюдка, а за человека, достойного себя, — жестко продолжил я, возвращая его с небес на землю. — Но взамен ты прямо сейчас напишешь безоговорочный отказ от каких-либо притязаний на польскую корону. Да, я знаю, что ты и без этого не имел на нее никаких законных прав. Но это нужно для надежности. Просто на всякий случай, чтобы твой венценосный отец спал спокойно и не сильно волновался.
— Или скорее польский сейм, – сказал Мориц.
— А я смотрю, ты политой интересуешься... Не нужно. Твое дело – война и победы. Триумфы полководца. А остальное – опасно, – сказал я.
Я говорил сурово, чеканя слова, а этот великовозрастный «мальчишка» сидел передо мной и чуть ли не рыдал, судорожно сжимая в руках заветный лист бумаги.
О том, чьим бастардом он является, в Европе прекрасно знали все. Но это был классический секрет Полишинеля. Да, в лицо ему, может, напрямую и не плевали, но чаще всего дело ограничивалось тонкими, ядовитыми издевками.
В действительно значимых, высших кругах французской аристократии Морица не принимали за равного. Или же впускали эпизодически — посмотреть как на забавную, экзотическую зверюшку, потешиться его выходками, а затем брезгливо отправить восвояси, чтобы незаконнорожденный не мешал «нормальным» людям отдыхать.
Ну а второй эшелон светского общества Парижа, но не Версаля, вся эта мелкопоместная шелупонь, уже не был интересен самому Морицу. Поначалу я думал, что его бесконечные скандальные похождения, которые горячо обсуждались даже в весьма открытой и галантной Франции, были своеобразным криком отчаяния — способом любой ценой привлечь к себе внимание. И он этого добился: о графе судачили во всех парижских салонах.
Но сейчас, глядя на него, я засомневался. Либо этот человек настолько сильно увлекся своей скандальной ролью, что уже не мог остановиться и продолжал чудить по инерции, либо он действительно таков и есть — поверхностный, неутомимый повеса, думающий лишь тем местом, что ниже пояса. И если верно второе, то как, черт возьми, этот сумасброд в моей, иной реальности смог стать одним из величайших полководцев Европы, маршалом Франции, не знавшим поражений? Может, я всё-таки переоценил его умственные способности?
Тем временем лакей уже расставил тарелки. Мы начали есть. Когда Мориц, получив мой снисходительный кивок, наконец-то дрожащей рукой опрокинул в себя рюмку ледяной водки, а затем торопливо запил ее мутным капустным рассолом, всё изменилось. Наблюдать за этим было даже забавно: граф скривился так, словно проглотил ежа, причем морщился он от ядреного рассола куда сильнее, чем от крепкого алкоголя.
Зато целебный эффект проявился мгновенно. Свинцовая бледность ушла, лицо Морица заметно порозовело. Мутный, похмельный взор вновь обрел привычную остроту и осмысленность. В кресле напротив меня сидел уже не растерянный бастард, а собранный, опасный хищник. Военный.
Пора было переходить к делу.
— Я поставлю тебя полковником в Первый Новгородский пехотный полк, — будничным тоном произнес я, отрезая кусок горячей сосиски. — Твоя задача — в самые короткие сроки сделать из этого полка эталонную, показательную часть. Деньги на это я выделю, не поскуплюсь. Полк должен стать таким, чтобы в учебных баталиях играючи громил любые другие наши соединения. Да и французские, австрийские, уж тем более, что турецкие. Если ты справишься с этой задачей — тогда мы предметно поговорим о том, чтобы я вручил тебе дивизию.
Я отложил нож и тяжело посмотрел ему в глаза.
— Мне нужен полководец, Мориц. Тот, кто станет железной рукой приводить Россию к победам. Но пока о наших планах — никому ни слова. Ты меня понял?
Граф выпрямил спину. От прежней растерянности не осталось и следа.
— Могу ли я задать вопрос, Ваше Величество? — его голос звучал твердо. — Почему именно я?
Вопрос был весьма правильным, логичным, вот только полноценно ответить на него я не мог при всем желании. Не могу же я признаться, что читал о нем в учебниках истории и военных монографиях будущего! Что прекрасно знаю: этот бабник и гуляка — один из самых выдающихся военных гениев современности. Тот самый человек, который сможет, еще до появления гениев Петра Александровича Румянцева и Александра Васильевича Суворова, стать локомотивом и флагманом русской военной мысли.
— Потому что я наслышан о ваших талантах, граф, — я позволил себе легкую полуулыбку. — Я знаю, что свой личный полк, который вы купили во Франции, вы привели в идеальный порядок. Вы умеете муштровать солдат. Разумеется, здесь, в России, есть некоторые национальные особенности службы, которые нужно будет строго учесть. Я подробно расскажу вам о них при наших следующих встречах. И нужно думать о том, что соединения должны уметь громить турок, прежде всего.
Я сделал паузу, отпил из бокала, и, не удержавшись, насмешливо добавил:
— Кстати, Мориц... Если вы “купили” полк во Франции, как какую-нибудь ферму, не значит ли это, что его можно целиком перевезти сюда, в Россию? Вместе с амуницией?
Я тихо рассмеялся, видя, как вытянулось лицо Морица от такой наглой перспективы. Меня искренне забавлял сам факт: в «просвещенной» Франции можно было просто взять и купить себе полк за звонкую монету! Самому учить его, участвовать с ним в европейских войнах, считая солдат едва ли не своей частной собственностью. Отсюда и дом построить полком можно и пограбить в походах, чтобы вернуть свои вложения.
И я еще после этого в чем-то обвиняю, отчитываю и наезжаю на своих русских военных деятелей, сетуя на их коррумпированность? Воистину, всё познается в сравнении.
— Боюсь, что не смогу, — Мориц развел руками. — Но стоимость моего полка сильно увеличилась с моим приходом. Так что я смогу его весьма выгодно продать.
Сделав этот жест, гость совершенно не подумал о том, что в его правой руке была зажата вилка с наколотой на нее сочащейся горячим жиром колбаской.
— Вы крайне неаккуратны, граф. Просто удивительно, как вы вообще смогли сделать аккуратным целый полк, — холодно заметил я, с легкой брезгливостью наблюдая, как несколько мутных капель жира шлепнулись прямо на бархат камзола моего будущего зятя.
Я еще некоторое время спокойно завтракал, наслаждаясь тишиной, но из-за тяжелых дубовых дверей кабинета уже начали доноситься звонкие, возмущенные крики моей златовласой дщери. Охрана, следуя приказу, ее не пускала, а она явно рвалась вовнутрь — до смерти хотелось своими глазами увидеть заморского жениха. Я вздохнул, вытер губы салфеткой и дал знак Корнею открыть двери.
Елизавета ворвалась в кабинет, словно рыжий ураган. Но, сделав лишь несколько стремительных шагов в моем направлении, вдруг замерла как вкопанная. Она встретилась глазами с Морицем.
Женишок тут же подскочил с места и окаменел. Он рассматривал ее жадным, откровенно похотливым взглядом, буквально раздевая глазами, словно меня — Императора и отца — здесь вообще не было.
Елизавета ничуть не уступала. Стояла и бесцеремонно, словно породистого жеребца на торгах покупала (разве что в рот не залезла зубы проверять!), оглядывала своего суженого с пяток до самой макушки. Воздух между ними, казалось, можно было резать ножом — искра пробежала такая, что хоть порох поджигай.
— Что, Лиза, годный? — с ироничной усмешкой спросил я по-русски, разбивая звенящую тишину.
— Точно не урод, — фыркнула Лиза, не отрывая от француза горящего взгляда. — Коли иных на торговых рядах нынче не сыскать, то и этот товар пойдет.
А затем эта интриганка перешла на ломаный французский, решив блеснуть великосветскими манерами. Изобразила глубокий изящный книксен, да так ловко стрельнула глазками, что вначале сама демонстративно скосила взгляд на свое впечатляющее декольте, властно направляя туда же взор мужчины, а затем ехидно посмотрела ему прямо в лицо. Змея, не иначе! Впрочем, Мориц испытание выдержал — пялился с откровенным мужским одобрением, ничуть не тушуясь.
Ох, чует мое сердце, вот это будет семейка... Как бы мне еще сотни раз не пожалеть о своем политическом выборе. Впрочем, Морица всегда можно будет сослать куда-нибудь на границу, в глушь, командовать войсками. А вот за Лизой нужен глаз да глаз, чтобы в ее окружении, не дай бог, не нарисовался какой-нибудь певчий Разумовский или смазливый гвардеец вроде второго Бутурлина.
— Всё, Лиза. Забирай своего женишка и ступайте ворковать в сад. Недосуг мне более с вами сидеть, — сказал я и махнул рукой Корнею, приказывая проводить молодых. – Под присмотром будете. Не шалите. Пока...
Я продублировал свои слова на немецком языке. Мориц расплылся в широченной улыбке, продемонстрировав, кажется, идеальные зубы. Внебрачный сын польского короля быстро взял инициативу в свои руки: галантно поклонился и, предложив Елизавете локоть, пригласил ее на променад.
Лизавета могла сколько угодно строить из себя придирчивую покупательницу, но было невооруженным глазом видно: парень ей до одури понравился. Впрочем, какой он парень? Вполне сложившийся, битый жизнью молодой мужчина. Тот, кому давно пора остепениться и на кого я возлагаю огромные надежды — как для себя, так и для будущего всей России.
От автора:
Он попал в тело лётчика Красной Армии в июне 41-го. Раз за разом он поднимается в небо, приближая Победу. Вот только фашисты объявили за его голову баснословную награду, и теперь в небе за ним охотятся лучшие асы Геринга https://author.today/reader/574657
Глава 2
Петербург.
10 марта 1725 года.
Тема Маши все же затуманилась. И слава Богу. Нет, мы обменялись с ней письмами. И я даже думаю, что они будут интересны для потомков. Красиво писал я, изящное письмо, подтверждающее блестящее образование моей женщины, прислала Мария Дмитриевна Кантемир.
Она была принята при дворе польского короля Августа и этот факт меня сильно напряг. Более известного на всю Европу любителей женщин пока нет, еще не вошел в этом показателе в зенит Людовик XV. Но тут или доверяй, или прекращать отношения.
Так что я в очередной раз прочитал письмо, улыбнулся, позавтракал в грехе, ибо великий пост, а я тайком вареные яйца потребляю. Ну не могу я изменить свой рацион правильного питания. Только-только силы стали возвращаться.
Подумав о том, что мне скучно есть самому, я выдохнул и начал собираться на тренировку.
Облачившись в подобие легкого спортивного костюма (который для местных выглядел, скорее, как странное исподнее), я находился в тренировочном зале. Вытирая со лба пот, я жестко, в полную силу показывал болевые захваты и броски Корнею и шестерым его кандидатам в помощники. Из этой шестерки я планировал безжалостно отсеять половину неуспевающих. Зато оставшиеся станут поистине смертоносными бойцами и надежным костяком моей личной охраны.
Наверное, всё дело было в настойке на бобровой струе, которую я регулярно принимал — именно она делала меня просто двужильным. Откуда иначе бралось столько дикой, бьющей через край энергии? Вспомнить хотя бы недавние дни: когда Мария Кантемир должна была уезжать, мы отложили ее отъезд аж на двое суток. Я банально не мог ею насытиться. Чуть было не забросил к чертям все важнейшие государственные дела, на двое суток практически не вылезая из нашей измятой постели...
Да, легкая общая слабость еще давала о себе знать. И при мочеиспускании внутри порой не то чтобы жгло, но неприятно пощипывало — эхо затяжной болезни. Но всё это были уже сущие пустяки, жалобы почти здорового человека. Само осознание возвращающейся силы нравилось мне, оно буквально пьянило.
Именно поэтому я решил, что пора возвращать тело в тонус и приступать к регулярным физическим упражнениям. Понятно, что о полноценных силовых нагрузках или жестких спаррингах речи пока не шло, но махи, приседания, базовая растяжка и легкая отработка ударов и захватов были мне уже вполне по силам. Пусть не по полтора-два часа, как раньше, в иной жизни, но интенсивные полчаса я должен выдерживать. Без физических нагрузок проживу меньше. А я жить хочу.
— Встать, — негромко приказал я.
Шестеро бойцов, взятых Корнем где только можно, в основном из казаков, поднялись.
Тренировка уже шла. Я смотрел за тем, как потенциальные мои телохранители бутькали друг друга, как они пробовали нейтрализовать того, кто с деревянным ножом. Слабо. Не так, что “эх, размахнись моя рука”, но близко к этому. Исключение составлял сам Корней, но с ним мы уже немного занимались, пусть часто и в виде моих устных наставлений.
Ну я и вышел, с полсилы показал. Нет, кунг-фу не было. А вот жесткость и прагматичность – да.
— Вы деретесь, как благородные девицы на балу, Корней, — я прошелся вдоль строя, поигрывая деревянным тренировочным ножом. — Вы привыкли сходиться стенка на стенку. Привыкли махать сабелькой. Мне иное от вас нужно.
Один из гвардейцев, здоровяк по имени Степан, насупился:
— Не взыщи, государь... Но как же можно-то? Ты мне в глаза пальцами ткнул, а потом ногой в срамное место... Это ж подлый бой, разбойничий!
— Подлый?! — Я в два шага оказался возле него. Мой рост позволял смотреть на этого бугая сверху вниз. — А убийца, подосланный ко мне с отравленным стилетом, будет вызывать меня на честную дуэль? Он ударит из-за портьеры. В спину. В толпе.
Остальные четверо замерли, как соляные столпы.
— Запомните первое правило! — сказал я. — Никакой чести. Никакой жалости. В прикладном бою нет правил. Есть только одна цель — выбить угрозу за одну-две секунды. Рвите уши, выдавливайте глаза, ломайте колени, бейте в уды, рвите кадыки. Ваша задача — не победить в турнире, ваша задача — чтобы тот, кто достал нож, сдох на месте от болевого шока или потери крови. Поняли?!
— Поняли, батюшка, — прохрипел Корней.
— Теперь второе. Работа личной охраны. — Я бросил деревянный нож на землю. — Забудьте то, как охраняли государей раньше. Вы идете вокруг меня толпой и пялитесь мне в затылок. Зачем?! Что вы там не видели?!
— Так ведь... блюдем, Ваше Величество.
— Блюсти надо не меня! Я не хрустальная ваза, сам за себя постою! — Я выстроил их на опилках. — Становитесь. Вы четверо — по углам. Ты, Степан — впереди, ты, Федор — сзади. Вы двое — по бокам. Корней — ты моя тень, идешь в шаге от меня справа.
Я встал в центр этого живого квадрата.
— Это называется «ромб». Запомните это слово. Каждый из вас смотрит только свое. Степан смотрит вперед. Федор оборачивается назад. Боковые секут толпу по флангам. Вы ищете глазами людей, которые прячут руки под плащом. Людей, которые проталкиваются сквозь толпу. Тех, у кого безумный взгляд.
Я положил руку на плечо Чеботарю.
— И самое главное. Третье правило. Корней, если из толпы выскочит человек с пистолем или бомбой... Что ты сделаешь?
— Заслоню тебя грудью, государь! Зарублю супостата! — горячо выпалил ветеран.
— Дурак, — ласково сказал я. — Если ты кинешься рубить супостата, второй убийца, которого ты не заметил, спокойно застрелит меня. Твоя задача — не убивать. Твоя главная задача — закрыть меня, но быстро увести!
Я внезапно схватил Корнея за ворот и дернул на себя:
— Слушать мой приказ! В случае нападения вы забываете, что я царь, император и помазанник Божий! Вы не кланяетесь! Ты, Корней, обязан сбить меня с ног. Повалить в грязь. Накрыть своим телом, как и сделал это уже единожды. А остальные смыкают щиты и тащат меня в безопасное место. Заталкивают в карету, бросают за угол, кидают в канаву — плевать! Тело государя должно быть выведено с линии огня любой ценой. А уже потом достаете свои тесаки и режете всех подозрительных на ремни. Ясно?