- -
- 100%
- +
Я толкнул тяжелые двери и вышел на крыльцо, холодно оглядывая кипящий вокруг хаос.
— Степан, — усмехнулся я. – Не удалось добраться до меня и убить?
— Ваше величество... защищать вас легче, – он, отбиваясь, еще умудрялся и со мной разговаривать.
Гвардейцы посмотрели на меня, мол, что прикажу.
— Продолжайте! И посильнее там. Задача была Степе поставлена, он ее не выполнил. Бейте, но не убейте, – ответил я на невысказанный вопрос.
Зрелище было эпичным. Огромный бугай лежал на брусчатке с в кровь разбитым лицом. Сразу пять дюжих, отборных гренадеров из моей личной охраны и роты почетного караула, пыхтя и грязно ругаясь сквозь зубы, пытались заломать ему руки за спину, чтобы скрутить. Но этот медведь сопротивлялся, причем весьма успешно, играя мышцами так, что гвардейцы едва не разлетались в стороны.
Он получал удар за ударом, уже кровь хлестала из носа, кулаки разбил, но не сдавался.
— Степан, приказываю тебе сдаться, — громко, чеканя каждое слово, констатировал я, перекрывая шум. — Было бы это в реальных боевых условиях, думаю, получил бы ты прикладом фузеи в висок, и не один раз. А так ребята тебя еще пожалели.
Вдали, в сгущающихся сумерках парка — там, где в моем родном будущем будут шуметь стоянки для туристических автобусов и автомобилей — не стихали хлопки выстрелов и звуки лихой, злой рукопашной драки. Схватка шла на тяжелых деревянных саблях, но веселого в этом было мало: таким тренировочным клинком, если с оттягом огреть по голове, при особом желании можно легко проломить череп.
Да, такие предельно реалистичные маневры вполне могли унести одну-две жизни с обеих противоборствующих сторон. Издержки. Но я помнил другую историю. Когда в будущем гениальный Александр Васильевич Суворов начнет гонять свои войска сквозь строй подобных экзекуций, смертность на его учениях порой будет превышать потери в реальном бою, особенно если били неорганизованных турок. Мой принцип был выкован из той же стали: тяжело в учении — легко в бою.
Холодно оценив обстановку и убедившись, что защитный периметр функционирует, я повернулся к застывшему навытяжку адъютанту.
— Миниха и Матюшкина немедленно ко мне в кабинет! Игра сыграна.
Уже как неделю эти двое устроили настоящее соревнование не на жизнь, а на смерть. Хитрый лис Бурхард Миних играл за диверсантов: его задачей было всеми правдами и неправдами, используя внезапность, подкуп или прямой штурм, прорваться во дворец со стороны парковой зоны. А вот генерал Матюшкин со своими людьми должен был костьми лечь, но этому прорыву воспрепятствовать.
При этом солдаты оставляли порох, даже штыки сдавали. Не все были предупреждены, только что объявлено, что возможно нападение. И вот... у самых дверей моего дома ловят Степана. А еще одна группа была, как я понял, условно ликвидирована и рассеяна выстрелами пушек.
Пора было подводить итоги их маленькой, но такой важной войны.
Эта изматывающая игра в кошки-мышки длилась уже целую неделю. И то, что Миних все-таки решился бросить свою диверсионную группу на штурм именно сегодня, было, пожалуй, шагом преждевременным. У него в запасе оставалось еще три полноценных дня, чтобы нащупать брешь в обороне, вымотать караулы ложными тревогами или как-то иначе раскачать бдительность охраны.
Но он не вытерпел.
Генерал-губернатор Петербурга Бурхард Кристоф фон Миних стоял передо мной в кабинете, сжимая эфес шпаги так, что побелели костяшки. Он был мрачнее свинцовой тучи. Миних и в лучшие дни не отличался особой словоохотливостью или светской коммуникабельностью — вечно сам себе на уме, закрытый, словно сейф. Но сейчас каждая черточка его жесткого лица буквально кричала об уязвленном самолюбии. Проиграть генералу Матюшкину он категорически не желал.
При всем своем холодном, математическом прагматизме этот упертый саксонец отчаянно рвался на настоящую войну. Сколько в этом порыве было тонкого карьерного расчета, а сколько — слепого, мужицкого желания всласть помахать шпагой и понюхать пороху? Загадка. Возможно, даже для самого Миниха. Но в одном он был, безусловно, прав: тот, кто одерживает громкие победы на поле боя, всегда въезжает в столицу на белом коне, увенчанный лаврами триумфатора. А вот тот, кто планомерно, изо дня в день стирает себя в пыль на поприще развития столицы, преображая ее, делая поистине ослепительной жемчужиной не только России, но и всей Европы — этот каторжный труд не виден сразу. Он не блестит на солнце, как новенький орден.
Но он был виден мне.
То, что Миних сотворил с городом, поражало воображение. Практически за одно короткое лето с нуля организовать бесперебойное, массовое производство кирпича для нужд каменного строительства Петербурга — это уже тянуло на высшую государственную награду. Вычищенные, углубленные каналы, через которые теперь повсеместно были переброшены пусть пока временные, но на совесть сбитые деревянные мосты — его заслуга.
А набережная возле Зимнего дворца! Она прямо на глазах одевалась в строгий, хищный черный мрамор. Красиво, изящно и, как шептались при дворе, поразительно быстро — словно по мановению волшебной палочки.
Вот только я слишком хорошо знал истинную цену этому «волшебству». Она измерялась исключительным, маниакальным трудолюбием самого Миниха, его звериной хваткой организатора и жесточайшей, порой бесчеловечной требовательностью.
Именно поэтому я молча закрыл глаза на недавний инцидент, когда прямо на лесах насмерть забили кнутами главного подрядчика одной из артелей. Тот не только нагло сорвал сроки, но еще и начал химичить с материалами, пытаясь раздуть смету и украсть государевы деньги. Эта показательная, кровавая порка пришлась как раз к месту: слух разлетелся по всем верфям и стройкам.
Теперь Петербург напоминал растревоженный муравейник. Везде копошились люди, везде стучали топоры, воздвигались стены и рылись каналы. Я лично утверждал каждый план развития столицы, но порой, проезжая сквозь лабиринты строительных лесов, мимо зияющих котлованов и циклопических гор материала, сам с трудом понимал, что к чему.
А Миних понимал каждую щепку.
— Господин генерал-губернатор, я всецело доволен вашими действиями. Во всем доволен, — нарушил я тяжелую тишину кабинета, веско чеканя слова и глядя прямо в колючие глаза саксонца. Мне было важно поддержать именно его.
Матюшкин же… Матюшкин — боевой генерал. К тому же он столько времени слушал мои личные, принесенные из будущего инструкции о том, как правильно выстраивать эшелонированную охрану первого лица, что исход был предрешен. Я не спец в этом вопросе, но тут, в начале XVIII века вовсе казалось поле непаханное и как охранять первое лицо, как осуществлять диверсии... все это понимали каждый по своему, без системы.
Но если бы Матюшкин сегодня облажался и допустил проникновение таких бугаев, как Степан или Корней, игравших на стороне диверсантов Миниха, во внутренние покои дворца — я бы всерьез задумался, того ли человека я тяну наверх по Табели о рангах.
— Пожмите друг другу руки, господа, — властно скомандовал я, видя, как они сверлят друг друга взглядами. — Спасибо вам за то, что более чем достойно служите Отечеству на своих местах. Через десять дней жду вас обоих в приемном зале Летнего дворца. Для награждения.
Разбор полетов, впрочем, едва не закончился скандалом. Выйдя из оцепенения, Матюшкин с Минихом вцепились друг в друга, чуть ли не брызгая слюной, с жаром обвиняя оппонента в «нечестной игре» и нарушении неких дворянских правил.
Я прервал эту перепалку одним ударом кулака по столу. — От врага не стоит ждать честности, господа! — рявкнул я так, что звякнуло стекло в окнах. — Напротив. От врага следует ждать исключительно подлости! Зарубите это себе на носу.
Оставив притихших генералов осмысливать сказанное, я покинул кабинет и быстрым шагом направился на женскую половину. Туда, где за массивными дверями затаилась моя семья.
Что-то мне подсказывает, что внучок Петруша не удосужился сестрицам и теткам сообщить, что это все учения. Вот же... Как бы Лизе плохо не стало. Они же не знали, а наследник – был в курсе. Я вообще стараюсь делиться с ним многим. Пусть учится и на практике моего правления.
От автора:
Он все знал о кораблях и грезил морем, пока неизвестный не предложил ему пари и он оказался в теле Великого князя Константина. 1853 год. Война начинается. Пишется 10 том https://author.today/work/333355
Глава 3
Петергоф.
1 сентября 1725 года.
Едва я переступил порог комнаты, как на меня буквально налетел ураган.
— Дедушка! Да кто выиграл-то?! — с невероятным азартом, едва не прыгая на месте, встретил меня юный Наследник. – Тебя же ну убили?
Маленький Петр Алексеевич смотрел на меня снизу вверх широко распахнутыми глазами, в которых плескался чистый, незамутненный восторг мальчишки, услышавшего звуки настоящей битвы.
Глядя на его раскрасневшееся лицо, я почувствовал, как мгновенно испаряется ледяной панцирь императора, уступая место простой, щемящей теплоте. Я присел перед ним на корточки, забавляясь этой искренней детской непосредственностью.
— Генерал Матюшкин, — с мягкой улыбкой ответил я, потрепав внука по вихрастой голове. — Но поверь мне, Петруша, Миних держался очень стойко и дрался как лев. Если бы они сегодня поменялись местами и задачами... думаю, всё вышло бы с точностью до наоборот.
Как раз по коридору, живо обсуждая, видимо свое противостояние, удалялись генералы. Проводив их взглядом, я повернулся к своему главному, самому драгоценному «озорнику».
Я смотрел на мальчишку, и на душе становилось удивительно легко. Как же он раскрылся за последнее время! Из забитого, вечно насупленного и угрюмого волчонка, каким он был еще недавно, мой внук превратился в живого, яркого, озорного и даже немного хулиганистого пацана. Именно таким, по моему твердому убеждению из прошлой жизни, и должен быть нормальный мальчишка.
Если я сейчас, ради государственных интересов, украду у него это простое, шумное детство, то бог его знает, какие еще психологические травмы в итоге вылезут в парне, помимо тех, что уже успели насадить.
Но дисциплину никто не отменял. Я напустил на себя строгий, непререкаемый вид.
— И тебе, Наталья Алексеевна, тебе пора возвращаться к урокам. И тебе, Наследник, надлежит науки постигать, — веско произнес я, нависнув над внуком. — И без того из-за этой беготни пропустил сегодня два занятия.
— Да, дедушка... — Петруша картинно вздохнул, шаркнул ножкой и хитро, с прищуром заглянул мне в глаза. — Но что со мной будет-то от пары пропусков?
— Я могу тебе совершенно точно сказать, чего не будет, если ты сейчас же не сядешь за книги, — парировал я, отчеканивая каждое слово.
— Не будет организована большая осенняя охота в новгородских лесах. И Антиоха Дмитриевича от тебя отважу, чтобы ты учился.
— Да, с чего, ваше величество? Он занятно рассказывает многое из наук. Хоть бы не скучно, – взмолился Петр.
— Вот и не подставляй своего наставника, – сказал я.
Не думал, что случится такой момент, что стану угрожать Петру тем, что уберу от него учителя. Присматриваюсь к Антиоху. И не потому, что он родной брат Маши. Скорее, что умница, недооцененная в иной реальности.
Да и как было оценить, если к власти пришла Екатерина, явно же ненавидящая и Марию Кантемир и все небольшое их семейство. Так что не было шанса возвысится и показаться во всей красе. А тут есть, да еще и какой.
— Ну так что? Охоту отменяем, господина Кантемир отправляем в ссылку? – усмехнулся я.
И попал в десятку. Моя краткая, но емкая мотивационная речь удалась буквально с первой фразы. Глаза мальчишки комично округлились, он сглотнул и, торопливо поклонившись, пулей вылетел из комнаты в сторону учебных классов.
Я лишь тихо усмехнулся ему вслед. Вот откуда у него такая генетическая, непреодолимая тяга к псовой охоте? И ладно бы он пристрастился к ней до того момента, как я вырвал его из старого окружения и приблизил к себе.
Так ведь нет! Раньше он сидел взаперти в душных теремах и с утра до ночи слушал ядовитые, крамольные речи замшелых бояр, которые целенаправленно сбивали парня с пути. Они лепили из него слепое орудие. Петрушу готовили мне в противники. Вернее, даже не лично мне, а всему тому новому миру, всем тем грандиозным делам, которые сотворил настоящий Петр Великий.
Кстати, об учебе внука. Буквально вчера я подробнейшим образом изучал пространный — я бы даже сказал, написанный с немалым художественным вкусом — доклад о том, как продвигается обучение государя-наследника. Читая эти бумаги, я обратил внимание на несомненный литературный талант сочинителя. У меня даже мелькнула мысль: а не привлечь ли этого бойкого писаря, Аристарха, к новому делу? Пусть периодически пишет статьи на заданные темы в журнал, который я всерьез вознамерился учредить.
Так в целом отзывы о Петре изменились. Два месяца назад он еще был хулиганом несносным, сейчас учиться. И почему? Ну в том числе? А я в письме Лизу попросил, чтобы она подсобила. Ох, и нравится же она Петру. Как бы какого горя не вышло. Впрочем, она замужем, а это не абсолютные кандалы, но в некотором смысле путы, точно. Даже для Петра Алексеевича, мальчишки еще.
А Кантемир, как Машу, так и Аристарха буду все же привлекать к публицистике. Ведь в моем понимании из XXI века иметь на всю гигантскую страну одну-единственную, сухую и официальную газету «Санкт-Петербургские ведомости» — это не просто мало. Это катастрофически ничтожно для продвижения тех идей, которыми я собирался скрепить Империю.
К слову, мой недавний указ уже вступил в силу. Он позволял любым предприимчивым людям свободно открывать мануфактуры и предприятия (за строгим исключением всего, что касалось оборота алкоголя, работорговли, а также с рядом жестких ограничений в сферах медицины и религии). И этот же указ негласно подразумевал: при наличии денег и желания любой купец или дворянин отныне может открыть частный журнал или газету.
Разумеется, они будут взяты под контроль Тайной канцелярии. С издателями проведут очень вежливые, но доходчивые профилактические беседы, чтобы они, не дай бог, не вздумали вредить государственным интересам.
Но в остальном — полная свобода! Хотите рассказывать про новые европейские рюшечки, крой платьев и театральные постановки, что будет безумно востребовано скучающими дамами? Пожалуйста! Хотите писать об устройстве ружей, породах гончих и правилах охоты для мужчин? Печатайте на здоровье! Но и обязательные пояснительные статьи о происходящем в мире и в России. Мне нужно было расшевелить это общество, заставить его читать и думать.
Мои размышления прервал легкий шорох шелка женских юбок.
— Батюшка, я, пожалуй, тоже отправлюсь, — Анна Петровна подошла ко мне, обдав тонким ароматом розовой воды, и тепло, по-дочерни нежно поцеловала в небритую щеку. Ее глаза сияли предвкушением. — У меня назначен важный разговор с княжной Марией Дмитриевной Кантемир. Мы ведь еще до конца о свадебном платье не условились. А Машенька мне в том очень поможет — она на днях привезла совершенно изумительные, новейшие фасоны из самой Европы!
Она грациозно развернулась, собираясь упорхнуть за дверь.
— Сестрица, подожди! — вдруг раздался возмущенный возглас Елизаветы. — Как же такое великое дело — и без меня?! Да я с тобой после такого два дня разговаривать не стану!
С этими словами моя беременная дщерь, Лизавета, которая еще минуту назад казалась тяжелой и утомленной непрекращающимся токсикозом, весьма бодро подхватилась из кресла. Волшебная сила слов «выбор европейского наряда к свадьбе» была способна творить с этой женщиной абсолютные, антинаучные чудеса. Не без труда поддерживая живот, она устремилась вслед за Анной.
Дверь закрылась. В покоях воцарилась звенящая, уютная тишина.
В какой-то момент я с легкой грустью осознал, что остался совершенно один. Вся моя большая, шумная семья разбрелась по своим делам.
Я подошел к окну, глядя на темнеющий парк. Возникло острое желание пригласить к себе Машу Кантемир — просто посидеть рядом, помолчать, выпить чаю, чувствуя ее успокаивающее присутствие. Чтобы уже через час вызвать к себе писарей и продолжить работу, надиктовывать Устав университета.
Но я одернул себя: нельзя. Сейчас она плотно занята моими дочками, обсуждает с ними кружева и бархат.
Умница моя. Я невольно улыбнулся, вспоминая, сколько такта и женской мудрости ей потребовалось. Ведь поначалу и Анна, и Елизавета встретили новую папину фаворитку в глухие штыки, видя в ней угрозу памяти их матери. Но Маша не стала плести интриги. Своим мягким нравом, искренностью и безупречным вкусом она сумела найти к ним ключик. И теперь они щебечут над выкройками платьев, как лучшие подруги.
Дом. Мой настоящий дом. И я сделаю всё, чтобы никто и никогда не посмел его разрушить.
Глядя на закрывшуюся за дочерьми дверь, я задумчиво потер подбородок. Если Мария Дмитриевна таким изящным, истинно византийским маневром подбирается к теме нашего возможного замужества, действуя через дочерей — что ж, она, безусловно, мудрая и дальновидная женщина.
Но не сказать, чтобы подобные методы мне сильно нравились. Как бы тонко ни плелись эти шелковые сети, любое давление вызывает у меня рефлекторное отторжение. Это решение — впустить кого-то в свою жизнь на равных правах — я должен принять исключительно сам. По собственной воле. Без хитростей и чужих сценариев.
— А я, батюшка, останусь с тобой, — вдруг раздался тихий, серебристый голосок.
Ко мне неслышно подошла Наташенька. Она доверчиво прижалась ко мне, обхватив тонкими ручками, и от этого простого, искреннего жеста в груди стало настолько невыносимо тепло и уютно, что я почувствовал, как по небритой щеке предательски скатывается горячая слеза.
Выжила. Выжила девчонка, кровинка моя!
До сих пор, вспоминая те страшные дни, я холодел. Никто не мог дать гарантий. Я сам не понимал, что именно ее спасло: то ли мои отчаянные попытки применить знания из будущего в этом веке мясников, то ли неустанные, исступленные молитвы, то ли невероятная жажда жизни в этом хрупком тельце. Но она вытащила свой счастливый билет. И теперь, слава богу, на ее личике начали проступать чуть заметные, робкие мазки розового румянца. Хотя она всё еще оставалась такой же прозрачной, невесомой худышкой, как и во время той проклятой болезни.
— Ну, раз они все разбежались по своим девичьим делам, то, выходит, тебе одной всё достанется... — ласково улыбнулся я, бережно, словно хрустальную вазу, усаживая дочку к себе на колени. — Готовься слушать от меня новую сказку.
Ее глазки радостно вспыхнули, но вдруг она нахмурила тонкие бровки и остановила меня жестом маленькой хозяйки.
— Подожди, батюшка! Надобно сперва кликнуть твоих писарей. Негоже, чтобы сказка эта не записанной осталась. А то потом осерчают на меня и сестрицы, и племянник мой, что я одна всё услышала, — совершенно деловитым, рассудительным тоном, забавно контрастирующим с ее кукольным личиком, выдала Наташа.
Я рассмеялся, откинув голову.
— Распоряжайся, царевна! Как скажешь, так и будет!
— Ну какая же я, батюшка, царевна? — она поправила кружевной воротничок, смешно вздернув носик. — Я — Великая княжна.
Я заглянул в ее чистые, глубокие глаза, и улыбка моя стала мягкой, как воск.
— А для меня, девочка моя, ты даже не царевна. Для меня ты — самая что ни на есть императрица сердца моего.
Я отшутился, но голос мой дрогнул. В ответ на эти слова она бросилась мне на шею с такими нежными, крепкими обнимашками, от которых прорвалась уже не одна слеза, а сразу несколько. Я прижал ее к себе, зарываясь лицом в пахнущие детским мылом и травами волосы.
Приятно, черт возьми. Ради таких мгновений и стоило ломать хребет самой Истории.
***
Кронштадт.
1 сентября 1725 года.
Ледяной балтийский ветер рвал полы тяжелого суконного камзола, бросал в лицо мелкую соленую морось, но я даже не щурился.
С застывшим, строгим лицом, возвышаясь над толпой сановников, я стоял на помосте. Рядом со мной, вытянувшись в струну, затаив дыхание, стоял Наследник. Сегодня мы принимали экспериментальный шлюп.
Для непосвященного взгляда это был просто небольшой, хищно скроенный корабль. Но этот «малыш» был способен огрызаться так, что мало не покажется никому: на его борту щерились черными жерлами сразу шесть тяжелых карронад. А на носу и корме покоилась главная тайна Империи — два экспериментальных нарезных орудия. Созданные по принципу уже взятых нами на вооружение егерских штуцеров и продолговатых пуль к ним, эти пушки были способны посылать снаряды на немыслимую для этого времени дистанцию, да еще и со снайперской точностью.
Но главное инженерное чудо заключалось даже не в калибрах. Днище корабля тускло горело в пасмурном свете. Обшивка была выполнена из меди.
Сколько бы мои инженеры ни бились над чертежами, сколько бы копий ни сломали, пытаясь произвести максимальные расчеты прочности и плавучести, сколько бы гениальный, выписанный в Россию молодой Леонард Эйлер ни помогал им в сложнейших математических вычислениях — всё равно сейчас, в эти минуты, воздух можно было резать ножом от напряжения. Было чертовски волнительно.
Даже мне. Человеку, который доподлинно знает, что мы идем единственно верным технологическим путем. Человеку, который уверен, что по всем законам физики этот корабль уж точно не пойдет ко дну. Вот только взять и по щелчку пальцев выбросить из головы первобытные страхи и предрассудки было крайне сложно. Ибо с каждым вдохом балтийского ветра, с каждым прожитым здесь днем я всё больше становился живым, плотским человеком этого сурового времени, а не просто холодным наблюдателем из будущего.
Глухо, надрывно заскрипело дерево. Стапели начали двигаться.
Сотни рабочих, напрягая жилы до звона, на канатах толкали громаду корабля в углубленную часть рукотворного залива кронштадтской верфи. Мое сердце забилось где-то в горле, норовя выпрыгнуть наружу. Удивительно. В своей прошлой жизни я никогда не был заядлым «мореманом». Относился к кораблям с определенной прохладой и сугубо потребительски: ну да, никогда не страдал морской болезнью, любил при случае прокатиться на пароме где-нибудь в отпуске или выпить кофе на палубе прогулочного теплохода. Не более того.
Моя прошлая жизнь была другой. Скоротечной. Ритм того будущего был настолько молниеносным, парализующим по сравнению с тем монументальным временем, в котором я жил сейчас, что на вдумчивое созерцание просто не оставалось минут. Там всё решали самолеты: прыгнул в кресло, открыл ноутбук, закрыл глаза — и ты на другом конце континента. И рейсы всегда подбирались так, чтобы ни дай бог не потерять лишнего часа на стыковке. Мы вечно куда-то неслись, не чувствуя веса земли под ногами.
А здесь... Здесь вес имело всё. Каждое бревно, каждый выкованный гвоздь, каждая пролитая капля пота.
С диким, первобытным скрежетом массивный корпус корабля начал неотвратимо скатываться вниз по смазанным направляющим. Мастеровые на пределе сил придерживали его на толстенных пеньковых канатах, стравливая их сантиметр за сантиметром, чтобы шлюп не разогнался слишком быстро и борта не зачерпнули воду при ударе.
Секунды растянулись в вечность.
Удар! Тяжелая медь вспорола свинцовую гладь залива. Огромные, пенные крылья брызг разлетелись в разные стороны, окатив стоящих у воды людей холодной купелью.
Канаты обмякли. Корабль тяжело качнулся с борта на борт, словно принюхиваясь к своей новой стихии, выровнялся... и замер, гордо покачиваясь на волнах.
Он был на воде. Он держал удар.
Ведущий корабел, недавно произведенный в капитан-командоры, Федосей Скляев стоял на борту вместе со всей своей командой, которая и занималась постройкой этого экспериментального шлюпа. Вцепившись одной рукой в поручни капитанского мостика до побеления костяшек, а другой исступленно, размашисто крестясь, Скляев шумно, со свистом выдохнул лишь в тот момент, когда понял: корабль не идет ко дну.
И как только к нему пришло ясное осознание того, что шлюп уверенно держится на воде, даже не достигнув расчетной ватерлинии (хотя инженеры предполагали, что под тяжестью металла осадка будет глубже как минимум на аршин), палуба ожила. Подмастерья Скляева, словно деловитые муравьи, брызнули в разные стороны. Они рассыпались по кораблю, ныряя в трюмы, лихорадочно проверяя, нет ли течи, замеряя осадку и на ходу строча пометки в свои пухлые рабочие гроссбухи.
Я тяжело шагнул к самому краю влажного пирса. Адъютант тут же почтительно подал мне тяжелую бутылку французского шампанского, за горлышко привязанную длинным тросом к мачте шлюпа. Перехватив ее поудобнее, я размахнулся и со всей силой, какая только была в моих руках, швырнул бутылку в борт корабля.
Стекло со звонким хрустом разлетелось вдребезги. Кипенно-белая пена благородного вина зашипела, стекая по тускло мерцающей медной обшивке.