Завет Петра 6. Добить льва

Глава 4

Петербург

14 сентября 1725 года

Я откинулся на высокую спинку кресла и бросил на дубовый стол тяжелую стопку бумаг. Сводные ведомости. Итог масштабной аудиторской проверки, вытянувшей из меня уйму нервов. Но это была приятная усталость, какая может быть после того, как выполнишь действительно сложную работу. И когда вначале выполнения этой работы казалось, что не факт, что получится.

Пришли сообщения от губернаторов, частью и от ревизоров сведения приходили. От купцов собирались данные, от военных даже. Все это было огромным пластом информации, которая скоро будет направлена в создаваемый Государственный Императорский Архив. Пусть меня еще одним добрым словом вспомнят историки из будущего. Для них работы уже немерено, а будет больше.

В кабинете пахло сургучом и стылой невской водой из приоткрытого окна. Могло бы и табаком, но я не курил и при мне уже не курили. Может не так эта зараза в России распространяться будет. Тоже польза. Я поднялся, заложил руки за спину и прошелся по скрипучему паркету, раскладывая в голове полученные цифры по полочкам.

Вывод напрашивался неутешительный. Как ни крути, а выходило, что мой «реципиент» — настоящий Петр Великий — население страны всё-таки сократил. И сократил значительно. Северная война, работа в болотах Петербурга, каналы и верфи сожрали людей больше, чем чума. Ну и рекруты, конечно.

Сведения пришли и от донских казаков, примерные и от яицких. Много к ним сбежало людишек. Очень много. И это те, кто перестал быть налоговым резидентом. Но была надежда, что старообрядцы выйдут из тени, а их “теневых” до одного миллиона, и тогда покроется эта убыль населения. Ну и переселенцы и нужно в экономику постепенно, но постоянно, вовлекать и степняков.

Так что проблемы есть и большие, но тот случай, когда имеются сложные, но решения. Работать засучив рукава и все будет.

На этот раз к подсчету статистики мы подошли не с парадного входа, а с черного. Использовали косвенные методы. Считали не только по сказкам губернаторов, но даже по мельницам: брали объем вырабатываемой муки и высчитывали, сколько ртов в трех близлежащих селах эта мельница может прокормить.

Но главным прорывом стали церковные данные — метрические книги и исповедные росписи. Раньше этот важнейший источник при ревизиях почему-то игнорировался. Возможно, попы просто саботировали работу светских чиновников. Зато теперь они вдруг начали помогать, да так бойко, что перья скрипели.

Ларчик открывался просто: Феофан Прокопович, верный рупор моих реформ, начал жестко выстраивать свою команду. Выражаясь языком моего родного времени, сейчас в Синоде и епархиях шла серьезная кадровая чистка. А священнослужителям ничто человеческое не чуждо: всем хочется возвыситься. Или хотя бы остаться при своих. Но архиепископ спит и видит себя митрополитом, простой епископ бьется за богатую кафедру с большим числом приходов. И Феофан этим карьеризмом виртуозно дирижирует.

Да, Тайная канцелярия тоже не дремлет, приглядывая за самим Феофаном, но пока крамолы за ним не водится. Есть у него свои слабости, своя «нравственность», но без жесткой хватки его просто сожрут другие владыки. Особенно после того, как мы разгромили церковную оппозицию, пойдя на открытый конфликт.

Я остановился у окна и снова посмотрел на стол. Сведя воедино муку, росписи попов и отчеты фискалов, я получил реальную цифру. Пятнадцать миллионов семьсот пятьдесят тысяч человек. Мало. Катастрофически мало для такой империи.

Но главная проблема была даже не в этом. Мужская часть этого населения, облагаемая налогом, в ведомостях категорически не билась с реальными сборами подушной подати.

Я резко обернулся. В углу кабинета, замерев серой тенью, сидел Андрей Иванович Остерман.

— Что это? — спросил я, подойдя к столу и с силой ткнув пальцем в итоговые цифры. Я смотрел на вице-канцлера тяжело, в упор, словно котенка макал носом в ту субстанцию, которая должна быть в лотке, а не в тапке.

Остерман только чуть повел бровью. Лицо — непроницаемая маска. У него, как и у других министров, было достаточно времени не просто ознакомиться с моей пространной аналитической запиской по итогам аудита, но и вызубрить ее наизусть.

— Ваше императорское величество, — голос Андрея Ивановича звучал мягко, почти вкрадчиво. — Об этом уже докладывали. Сборы подушной подати по губерниям на данный момент составляют не более сорока долей от положенного. Чаще меньше.

— А ты не перекладывай с больной головы на здоровую, Андрей Иванович! — оборвал я его, опираясь костяшками пальцев о столешницу. — Губернаторы у вас во всем виноваты? Нет, не только они. Всё положение дел в моей империи прямо сейчас основано на тотальной лжи и приукрашивании! Если подушная подать в казну не собирается, значит, с этим нужно что-то делать.

Этот разговор мы заводили уже не в первый раз. Я прекрасно понимал механику процесса. Я знал, почему подать не собирается в полном объеме, и знал, чем хитрые губернаторы перекрывают перед столицей эти огромные недоимки. Жить-то им хочется. Никто не желает повторить участь сибирского губернатора Гагарина, которого мой предшественник вздернул на виселице за казнокрадство.

Поэтому на местах крутились как ужи на сковородке. Где-то втихую завышали сборы с питейных заведений и кабаков. Где-то драли с инородцев двойной ясак пушниной, выжимая местное население досуха. И всё это ради того, чтобы не только набить собственный карман, но и наскрести хотя бы половину от требуемой подати, отправив ее в Петербург красивым отчетом. Система гнила, и этот гнойник нужно было вскрывать.

Самое поразительное в этой гнилой арифметике заключалось в другом. Оказывается, в сенате негласно считалось: если губернатор сумел собрать хотя бы половину положенного налога — он уже молодец. Крепкий хозяйственник. Значит, как-то выкрутился, заткнул дыры, а остальное — ну, дело житейское. Очковтирательство вместо эффективного администрирования.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает тяжелая, душная ярость — наследие темперамента Петра. Пальцы сами собой сжались в кулаки.

— Твои предложения?! — жестко бросил я, чувствуя, что теряю самообладание. Моя рука дернулась. Мне до одури захотелось отвесить полновесную, мужицкую оплеуху по этой хитрой, невозмутимой физиономии.

Остерман даже не моргнул. Привык уже? Давно по мордасам не отхватывал? Исправим.

— Убрать подушный налог, ваше императорское величество, — спокойно, как о погоде, произнес вице-канцлер. — И вернуть подворное обложение. Платить не с души, а со двора.

Я перевел тяжелый взгляд на Бестужева.

— А ты что скажешь, Алексей Петрович? Бестужев благоразумно потупил глаза, разглядывая носки своих башмаков с серебряными пряжками. Понимал, старый лис, что в воздухе пахнет грозой и тяжелой дубинкой. — У ляхов при подворном сборе таких недоимок, как правило, не водится, государь, — осторожно выдохнул он.

Я медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Обошел стол и остановился напротив них. — Я на кой ляд вас здесь держу? — спросил я тихо. Очень спокойно.

Эта тишина удивила их куда больше, чем если бы я начал крушить мебель. Да я и сам себе удивился. Просто в эту секунду внутри меня окончательно проснулся тот самый циничный, въедливый аудитор из двадцать первого века, который уже больше полугода обживал это царственное тело. И этот аудитор сейчас радовался. Я нащупал опухоль. Проблема была вскрыта, оцифрована и лежала передо мной на столе. А если проблема ясна — решение обязательно найдется.

Вот только менять подушную подать на подворную, как у поляков, я категорически не собирался. Мы это уже проходили до реформ Петра: введи налог на двор — и крестьяне тут же начнут хитрить, сгоняя по три-четыре семьи за один забор. Тот же хрен, только вид сбоку. Налогооблагаемая база снова рухнет.

Я заложил руки за спину и начал медленно мерить шагами кабинет. Министры следили за мной, как мыши за котом. — Подумайте вот о чем, — произнес я, чеканя слова. — Что, если брать подать не с мертвой или беглой души, и не с деревянного забора? Что, если брать налог с обрабатываемой земли? С десятины.

Остерман нахмурился. Его аналитический ум тут же начал искать изъяны. — Земля-то разная бывает, государь. То, что для мужика под Новгородом — голый песок, не родящий хлеба, то для мужика под Тулой — тучный чернозем. Разная история выйдет. Справедливости не сыскать.

— Верно, Андрей Иванович, — кивнул я. Эта мысль пришла ко мне не сейчас, я обдумывал ее долгими бессонными ночами. — Земля разная. Потому и налог должен быть разным.

Я подошел к доске и взял кусок мела. Нужно было сделать систему гибкой, но предельно понятной.

— Мы разделим всю пахотную землю империи на категории. На ранги, — я быстро начертил на доске четыре колонки. — По моей задумке их будет четыре. Первый ранг — лучшие, плодородные черноземы юга. С них налог берется по высшей ставке. Урожаи там такие, что крестьянин подать выплатит исправно и сам внакладе не останется.

Мел стучал и скрипел по доске в повисшей тишине.

— Далее — промежуточные категории, по убыванию качества грунта. Четвертый ранг — это суглинки и пески. Земля, почти непригодная для хлеба, но годная под другие хозяйственные нужды. Под репу, капусту или ту же картошку, которую мы сейчас внедряем.

Я отряхнул пальцы от меловой пыли и повернулся к министрам. — Сейчас крестьянин под Белгородом на жирном черноземе и крестьянин на Ижорских болотах под Петербургом платят одинаково. Это абсурд. Северные земли нельзя судить по меркам житницы. Моя система хороша всем, кроме одного...

Я замолчал, глядя в окно на серую Неву. Я прекрасно видел уязвимое место своего плана. Как только мы введем ранги, возникнет колоссальная возможность для коррупции. А главное — в стране катастрофически не хватало обученных людей, геодезистов и счетоводов, способных сложить дважды два и правильно обмерить наделы.

— Нам нужно выстроить всё так, чтобы и крестьянину, и помещику было выгодно брать в оборот как можно больше пустошей, — продолжил я, возвращаясь к столу. — Для этого необходим жесткий реестр. Кадастр всех земель империи. Я должен точно знать, где у нас чернозем, а где глина. Я оперся руками о стол и жестко посмотрел в глаза Остерману. — Иначе, Андрей Иванович, наши с вами хитрые губернаторы завтра же запишут все тульские и рязанские черноземы в бесплодные пески. И в бумагах выйдет так, что в России вообще негде сеять. Сделают всё, чтобы платить с десятины не четыре копейки, а две. Эту лавочку я прикрою. Готовьте указ о создании землемерных комиссий. Мы пересчитаем каждый клочок русской земли.

— Сколько же это работы, государь… — Остерман сокрушенно помотал головой, представив масштабы. Переписать каждую десятину в огромной империи казалось задачей невыполнимой. — Нужен реестр. Кадастр, Андрей Иванович. Эту работу необходимо провернуть за три-четыре года, — отрезал я. — И по мере готовности списков вводить новое поземельное уложение о податях по губерниям. А пока реестр не составлен, я не вижу никаких других возможностей, кроме как на один год перестать собирать подушную подать вовсе.

Сидевший в кресле у окна Иван Тихонович Посошков — наш главный теоретик-экономист — при этих словах аж открыл от негодования рот. Он судорожно схватился за грудь, и я на секунду испугался, что старика прямо сейчас хватит апоплексический удар.

Его можно было понять. Из всех государственных доходов больше половины давала именно подушная подать. На втором месте прочно сидели откупные за производство и продажу хмельных напитков — «кабацкие деньги». И это был страшный показатель. Выходило, что немалая часть населения империи прямо сейчас отчаянно спивается только ради того, чтобы государственная роспись — наш бюджет — сводилась без дефицита.

Я отвернулся от министров, подошел к стене, где висела огромная карта южных рубежей, и задумчиво провел пальцем по линии Дикого поля. — Далее. Повелеваю: по возвращению основных армейских частей из Крымского похода, выбрать отличившихся солдат и унтер-офицеров и дать им чистую отставку. Уволить из армии с почетом.

Это требование, на удивление, не вызвало в кабинете бурных пререканий. Военную реформу мы обсуждали в узком кругу уже не один месяц. Мои министры понимали, к чему я клоню: мы создавали с нуля целую социальную группу. Новое подсословие бывших служивых, свободных людей с оружием и землей на границе.

— Государь, не ослабит ли это нашу армию накануне новых кампаний? — всё же закономерно усомнился Остерман, прищурившись. — А для того, Андрей Иванович, нужно дать строжайшее указание полковым командирам: выбирать тех, кто в годах, но еще крепок. Тех, кто еще способен бабу в постели порадовать, ребенка зачать да крепкий дом своими руками поставить, — я обернулся и посмотрел на вице-канцлера.

— Костяк армии — это мужики в самом соку, отслужившие лет пять-семь. До этого срока они толком воевать не умеют, пороху не нюхали. А вот после десяти-пятнадцати лет непрерывных походов солдат превращается в руину. Болезни, цинга, ревматизм от сырых окопов, плохо сросшиеся кости. Идти в штыковую из них уже никакие.

Я не столько объяснял это министрам, сколько размышлял вслух, выстраивая логику. Если бы не острая необходимость держать штыки наготове, я бы демобилизовал куда больше людей. А так — выходила скорее идеологическая акция, демонстрация царской милости.

Из армии выйдут в лучшем случае несколько тысяч человек. Но выйдут не с пустыми руками, нищими калеками, а с колоссальным государственным «подъемным» капиталом. Рядовому по моему указу полагалось 65 рублей. Сумма по нынешним временам астрономическая. А сержант за безупречную службу и выход на землю получал целых 170 рублей.

На эти деньги бывший солдат в столицах, конечно, не зашикует, но на юге — купит стройматериалы на крепкий пятистенок, а то и сам построится. Сможет справить хорошую одежду, взять корову, несколько коз, пару свиней, десятка два кур для расплода. Плюс от казны каждому отставнику полагался щедрый подарок — тяжелый плуг с настоящим железным лемехом.

Оставался только вопрос тягловой силы. С конями всё было непросто. Я рассчитывал, что в Крыму нашим войскам удастся взять богатый полон — не менее двухсот тысяч татарских лошадей. Но насколько эти легкие степные скакуны-аргамаки да ногайские лошадки пригодны для тяжелой сельскохозяйственной работы? Для крестьянского выживания?

Я снова посмотрел на карту, на бескрайние просторы южных степей. В принципе, татарского коня можно приучить ходить в плуге. Вопрос в другом. Жирную, слежавшуюся веками черноземную земельку Дикого поля такая лошадка в одиночку не потянет. Да и паре степных коней тащить железный сабан сквозь переплетенные корни ковыля будет мучительно тяжело. Чтобы поднимать такую вековую целину, нужны не скакуны. Тут нужна пара мощных, круторогих волов. И этот вопрос государству тоже придется как-то решать.

Я снова посмотрел на разложенные по столу ведомости. Сквозь сухие столбцы цифр отчетливо проступала карта потенциальных пожаров. Некоторые регионы империи были просто взрывоопасными. Взять то же Нижнее Поволжье или бескрайние степи южного Урала и Сибири. Да, на данный момент нам удалось замириться с башкирскими тарханами и договориться с калмыками, так что в ближайшие месяцы масштабных бунтов оттуда можно не ждать. Но это была лишь отсрочка.

— Господа, мы должны смотреть правде в глаза, — я обвел взглядом министров. — На юге и на Урале почти нет русского поместного дворянства. А ведь именно дворянские усадьбы — это становой хребет и опора нашего трона на местах. Случись там серьезный бунт инородцев — на кого нам рассчитывать? На армию? Мы не можем бесконечно дислоцировать там десятки регулярных полков.

Остерман и Бестужев молча кивнули. Они это прекрасно понимали. Содержание одного линейного полка где-нибудь в оренбургских степях обходится казне вдвое дороже, чем дислокация такого же полка в европейской части России. Снабжение растянуто, дороги чудовищны. И чем хуже становится логистика, тем быстрее растет ненависть местного населения к русским гарнизонам. Причина банальна: командиры не допустят, чтобы их солдаты пухли с голода. А наличие в руках ружья и примкнутого штыка очень быстро превращает реквизицию провианта в обыкновенный грабеж и мародерство.

— Ладно, подробнее об этом после обеда. Распорядитесь, чтобы к моему возвращению на столе лежала большая подробная карта империи, — подытожил я, отходя от окна. — Мы детально определим те уезды, куда начнем заселять наших ветеранов-отставников. После этого канцелярия подготовит именные рескрипты губернаторам этих земель.

Это, конечно, была не совсем царская работа. Можно было бы скинуть всю эту рутину на того же Остермана. Но я хотел, чтобы первая волна демобилизации и расселения прошла под моим жестким личным контролем. Во-первых, одно только упоминание моего имени способно заставить ленивых губернаторов оторвать седалища от бархатных кресел и начать работать. Во-вторых, мне нужно было, чтобы мои министры окончательно уяснили: расселение солдат не может быть хаотичным.

Это был тончайший социально-политический инструмент. И пользоваться им следовало ювелирно.

У меня были свои, скрытые резоны, озвучивать которые вслух я пока не собирался. Чтобы Россия могла рвануть в промышленный век, мне необходимо в будущем переломить хребет крепостному праву. Сейчас всем помещикам империи оно кажется абсолютным благом и основой мироздания. Забери у них рабов — они меня завтра же табакеркой в висок ударят или шарфом задушат. Чтобы пойти против элиты, государю нужна альтернативная опора. Сила, способная одним своим существованием изменить баланс.

Моя цель — чтобы лет через двадцать хотя бы пять-шесть процентов мужского населения страны составляли отставники и их потомки. Класс крепких, лично свободных, вооруженных и лояльных короне мелких землевладельцев. Если они пустят корни, то в случае дворянского мятежа грудью встанут на защиту империи и императора, давшего им землю и волю. По сути, я запускал столыпинскую аграрную реформу на два века раньше срока. Да, в мое время она была реализована коряво, но сама идея создать класс фермеров, которым есть что терять — абсолютно гениальна и жизненна.

Часом позже я вошел в просторный зал заседаний Государственного совета.

— Ну что, господа, послушаем османского посланника? — произнес я, тяжело опускаясь в кресло во главе длинного стола.

От автора:

История попаданца в наполеоновскую эпоху, от самодельной лупы до первого в России оптического прицела. От беглого подмастерья до поставщика Двора ЕИВ.

https://author.today/reader/486964/4626117

Глава 5

Петербург

14 сентября 1725 года

Сперва в тронный зал — скромный и, я бы даже сказал, по-спартански убогий в сравнении с тем ослепительным великолепием, каким он мог бы обрасти в иной реальности при Екатерине II, — чеканным шагом вошел Мориц Августович Саксонский.

Этот породистый паразит, зять ни дать ни взять, всё-таки нашел изящную возможность увильнуть от порученных ему пыльных инженерных работ. Накануне мне на стол уже лег подробный доклад: крепости и редуты строятся. В кои-то веки всё возводится в надлежащем виде, ну как было написано. Когда казна исправно выделяет деньги, а главное — когда за воровство нещадно бьют по рукам и рубят головы, отчего бы не строить?

Тем более сейчас, когда внушительные контингенты русских войск и наши союзники утюжат Дикое поле с таким методичным азартом, что разрозненным партизанским отрядам крымских татар ничего не остается, кроме как бросать кочевья и спешно уходить на запад и южнее, под спасительную длань султана.

Но теперь у Саксонского появилось новое, куда более деликатное поручение. Ему надлежало конвоировать турецкую делегацию, которая до этого бестолково металась по всему Северному Причерноморью в поисках того, с кем вообще можно вести диалог.

Послание, предложение временно замириться, султану в Стамбул мы отправили, а вот дипломатов для разъяснений на местах я намеренно не оставил. Бегать по степям за боевым генералом Ласси, который по-хозяйски обосновался в Бахчисарае, османы отказались. Да и в целом вести переговоры в захваченном бахчисарайском Ханском дворце, где сейчас находился штаб Крымской армии, оказалось для турецкой гордости совершенно неприемлемым. Ведь сам факт официальной встречи в столице Крымского ханства с русскими автоматически подтверждал бы полную потерю его суверенитета.

Конечно, тянуться в холодный, продуваемый ветрами Петербург туркам хотелось и того меньше. Но что им оставалось? Приходили сведения и от агентуры Неплюева и от других, что не готовы османы к масштабной войне с нами. Им еще с персами замириться нужно.

Так что приезд османского посланника был важнейшим маркером. Они вознамерились вести переговоры исключительно ради того, чтобы выиграть время, связать нам руки и не дать прямо сейчас ударить на Константинополь. В Блистательной Порте явно трезво оценили баланс сил: на волне небывалого подъема и сокрушительных побед над татарами наши полки вполне могли погнать к Босфору и самих турок.

Признаться, и в нашем генералитете царили схожие, весьма горячие настроения. Михаил Михайлович Голицын, министр военных дел, был ярым, как сказали бы в будущем, ястреб, желал войны.

Многие считали, что мы действуем преступно медленно и упускаем идеальный момент. Поэтому я долго и мучительно взвешивал варианты, досуха выжимая свои аналитические способности: всё ли я делаю правильно? Стоит ли откладывать решающий бросок на год, или нужно бить прямо сейчас, собрав в кулак все имеющиеся силы?