- -
- 100%
- +
Еще один персонаж появился. Отнес, видимо, скотина, награбленное из моих ларцов, вернулся на свой пост.
— Вас ист дас?! Так быть не есть! Так не мочь быть! — в панике пробормотал, отшатнувшись от кровати, доктор Блюментрост, напрочь забывая русскую речь. А ведь родился же в России.
Знания стали расплываться, соединяться с тем, с каким багажом пришел в это тело.
Этот тучный немец, лейб-медик покойного — а теперь уже не очень — императора, носил огромный напудренный парик, чьи искусственные локоны спускались чуть ли не до его изрядного живота. Сейчас этот живот ходил ходуном от ужаса.
Блюментрост суетливо и истово крестился. Причем в состоянии абсолютного шока он явно путался, в какую сторону нужно совершать крестное знамение и как вообще держать пальцы. Сложив руку каким-то нелепым троеперстием, он осенял себя крестом то слева направо, то справа налево.
Так, на всякий случай. И по-католически, и по-протестантски, и по-православному. Мало ли, к какому обряду сейчас больше прислушивается Господь Бог, когда мертвецы вдруг начинают рычать и требовать жизни. И это, на секундочку, человек сугубо ученый, первый президент будущей Академии наук и светило европейской медицинской мысли!
— Где все? — хрипло спросил я, тяжело обводя комнату помутневшим, но осмысленным взглядом.
В опочивальне было слишком пусто для такого момента. Казалось, что вот буквально недавно, еще какую-то минуту назад, у этого смертного одра толпились люди. Здесь точно должна была быть Катька-шаболда — моя “любимая” женушка, бывшая портомоя и просто подстилка кабацкая, Марта Скавронская. Тут же, утирая крокодиловы слезы, должен был тереться и ее верный подельник, Алексашка Меншиков, Данилыч.
А сколько еще тех самых “Птенцов Петрова”? Вот так умирают великие люди, забытыми, под звуки выстрелов и криков гвардейской толпы за окном, уже делящими наследие. Пока царь-батюшка изволил корчиться в предсмертных муках, все пошли делить власть, подкупать гвардию и кроить империю по своим лекалам.
Ну что ж. Сюрприз будет.
А я ведь в школе не штаны протирал. Историю проходил от и до, учился как-никак на золотую медаль. Да и потом, живя в Питере, если у тебя в целом есть хоть какая-то минимальная тяга к познанию окружающего мира, не знать в деталях историю того же самого Петра Великого — это как жить в Сочи и не знать ни единого слова по-армянски. Нонсенс. Я знал, кто должен стоять у его смертного одра и что произойдет в империи в ближайшие часы.
— Батюшка наш... Ваше амператорское величество... А как же такое возможное-то? Никак Господь вас с того света вернул? — запричитала приходящая в себя служанка.
На удивление, из ступора первой вышла именно эта простая женщина-портомоя, которая еще минуту назад с обреченным видом меняла подо мной загаженные простыни. Она стояла на коленях, крестилась дрожащей рукой и смотрела на меня со священным, суеверным ужасом.
А вот просвещенный доктор Блюментрост тем временем окончательно потерял лицо. Он попятился к стене, судорожно бормоча что-то то на латыни, то на немецком языке, при этом обильно и весьма уместно сдабривая эту европейскую медицинскую тарабарщину отборными русскими матами.
— Тихо... Блюментрост... Под кровать залез быстро и чтобы там сидел тихо!
— Я...я, херр Петр,
— Хер Петр – это я! Еще какой хер и какой Петр! – сказал я, радуясь, что пусть и с судорогой челюсти, но мог говорить.
— Ваше величество, мля, хрен, – бормотал доктор, становясь на колени и в таком положении направляясь под кровать, как и было велено.
— А ты, баба, не кричи и не голоси на весь дворец, — хрипло, с трудом ворочая пересохшим языком, скомандовал я бабе. — Подойди к дверям. К караульным... коли такие там сейчас имеются. Скажи зайти сюда и помочь тебе. Скажи, что не справляешься ты с тяжелым телом моим, обмывать надобно. Поняла?
Я тяжело дышал, но мысль работала четко. Огласке предавать то, что я — ну, или Петр Великий, к чьему статусу мне еще предстояло привыкнуть, — выжил, я посчитал категорически ненужным. Понятно же, что дворцовая стая, оказавшись без грозного вожака, прямо сейчас будет скалить зубы и рвать власть на куски. Пока не нужно.
Весьма знакомая картина. Сколько такого видел, когда проводил аудит компаний после смерти владельца. Сколько участвовал в тяжбах по наследству. Молодые, да и старые, матерые волки, оставшись без жесткого пригляда, слишком быстро теряют голову от безнаказанности. Они жаждут уже самостоятельно задрать и поделить дичь. Пусть пока считают, что царь мертв. Это быстро покажет кто есть кто.
А мне бы в это время хоть немного освоиться в новом теле и подумать, что вообще произошло. Хотя ковыряться в метафизике и гадать, как вообще возможно переселение душ сквозь века, я посчитал излишним. Пустая трата драгоценных минут. Это то, о чем можно будет пофилософствовать за бокалом вина значительно позже. Если, конечно, это «позже» у меня вообще случится. Сейчас нужно было просто выжить.
Ступая спиной вперед, с безумно выпученными глазами, не переставая в священном трепете смотреть на меня, женщина в перевязанном пуховом платке, тяжелой серой юбке и съехавшем набекрень чепчике попятилась к массивным дверям.
Она приоткрыла створку, и в комнату с ужасно спертым, затхлым воздухом — дышать в которой здоровому человеку было бы определенно невозможно, если только не иметь к тому многодневной привычки сиделки, — хлынул спасительный, прохладный сквозняк.
Если кто-то из вас когда-то ездил в старых советских поездах на юг, в ту эпоху, когда там еще не стали массово появляться кондиционеры, тот меня поймет. Представьте себе раскаленный на тридцатиградусной жаре железный вагон. Поезд стоит на полустанке с наглухо закрытыми окнами, внутри адское пекло. И вот состав, наконец, трогается. Пассажиры судорожно дергают вниз рамы, открывают окна, и спасительный встречный воздух мощным потоком проникает вовнутрь, обдувая изрядно вспотевшие тела божественной прохладой.
Вот точно такое же благословенное облегчение сейчас ощутил и я. Мне тут же стало значительно, невообразимо легче.
А главное — в целом притуплялась та самая сводящая с ума боль. В паху уже не так страшно пылал всепоглощающий огонь, раздиравший внутренности прежнего хозяина тела, спазм словно начал отпускать, и я...
— Вот же конфуз... — пробормотал я, прикрыв глаза, когда вдруг ощутил, как теплая, скопившаяся жидкость самопроизвольно стала выходить из меня.
Тем самым местом, которое всё еще тянуще болело, но, хвала небесам, наконец-то расслабилось и стало пропускать мочу. Уремия отступала. То ли мощный выброс адреналина, то ли само внедрение нового, здорового сознания перезагрузило спазмированные сфинктеры больного организма.
Наступило колоссальное, животное облегчение. И теперь, если боль внизу живота и присутствовала, она была столь незначительной по сравнению с предыдущими адскими муками, что ее вполне можно было терпеть, стиснув зубы. Можно было даже попробовать встать на ноги, но я пока не решался делать резких движений. По всему было видно, что физическое состояние моего нового «сосуда» медленно, но верно приходит в норму.
Я, наконец, позволил себе внимательнее осмотреться. Помещение царской опочивальни оказалось на удивление небольшим, даже тесным. Огромная деревянная кровать с тяжелым, пыльным нависающим балдахином занимала практически треть от всей площади комнаты. Повсюду, на каждом свободном клочке пространства, чадили толстые восковые свечи. Их трепещущий желтый свет, как и яркие отблески от массивных позолоченных канделябров, немилосердно резал отвыкшие от света глаза.
Небольшое оконце, застекленное четырьмя толстыми мутными стеклами, густо покрылось крупными каплями испарины из-за тяжелого, душного жара, стоявшего в этой комнате, где еще недавно умирал великий император.
Я не слышал, что именно прошептала прислуживающая мне женщина двум гвардейцам, стоявшим в карауле за дверью.
Створки дверей скрипнули. В спальню, тяжело печатая шаг, но стараясь не звенеть амуницией, вошли двое гвардейцев. Зеленые мундиры Преображенского полка, красные обшлага, лица суровые, но бледные. Они шли за трупом государя.
Их массивные кремневые фузеи с примкнутыми штыками хищно водили по сторонам. Переминаясь с ноги на ногу на полусогнутых коленях, бойцы мгновенно взяли под прицел всю эту скудную, от силы пятнадцать-шестнадцать квадратных метров, комнату. Императорская спальня в Зимнем дворце действительно была поразительно тесной.
— Ваше Величество... Отец родной... Как же так-то? — прохрипел один из них, ошарашенно опуская ствол.
Я приоткрыл глаза. Удивительно, но чужая память, словно внезапно загрузившийся файл в голове, тут же выдала мне их имена. Молодой, фактурный здоровяк Степан Апраксин, которому еще только предстояло в будущем стать фельдмаршалом и познать все взлеты и падения елизаветинской эпохи, и щуплый, но въедливый сержант Василий Суворов — будущий генерал-аншеф тайной канцелярии и отец того самого генералиссимуса. Сейчас же они были просто пешками. Моими пешками.
Или нет? Апраксин не является ли пасынком Ушакова? Того, кто уже собирает гвардию, по словам Меншикова. Но выбирать не приходилось.
— Чего встали, истуканы? — хрипло, но властно произнес я. — Портки мне сухие дайте. Живо.
Апраксин споткнулся на ровном месте. Суворов побледнел так, что веснушки на его носу проступили словно сажа. Они уставились на меня, как на выходца из преисподней.
— Свят, свят... — забормотал огромный Апраксин, судорожно хватаясь за крест. — Государь... помер ведь...
— Вести о моей смерти преувеличены, – сказал я.
А хотелось подзатыльник отвесить, или тростью огреть. Откуда это во мне? Понятно... Сознание реципиента почти испарилось, оставляя только фрагменты памяти, а привычки остались.
— Лекари сказали, отмучился Петр Алексеевич, — дрожащим, срывающимся голосом добавил будущий грозный сыщик Суворов, пятясь к двери. — Демон это! Морок! Бес в тело вселился!
— Ну ты-то куда? Суворов? – я в сожалении покачал головой.
Мысленно выругался. Ну конечно, начало восемнадцатого века. Суеверия гуще щей. Сейчас они в панике поднимут тревогу, сбежится вся дворцовая свора, лекари вылезут из-под кровати и снова начнут меня «лечить» кровопусканием, и тогда мне точно конец. Нужно было срочно бить по их солдатским инстинктам. Бить тем безусловным авторитетом, который они впитали с кровью.
Глава 3
Петербург. Зимний дворец
28 января 5 часов 35 минут.
— Демон?! — я зарычал, заставив себя приподняться на локтях. Пах тут же отозвался резкой болью, но я не скривился. — Я тебе сейчас такого демона покажу, щенок, что ты до самой Камчатки строевым шагом пойдешь! А ну, смирно!!
Гвардейская выучка сработала быстрее затуманенного страхом разума. Оба гвардейца рефлекторно вытянулись во фрунт, с грохотом впечатав каблуки в паркет.
— Слушай мой приказ, — процедил я, глядя на них тем самым знаменитым, тяжелым взглядом Петра Великого, от которого, судя по мемуарам, седели европейские министры. — Быть подле меня. Никого не пущать, надо – стрелять. Ружья зарядить!
Глаза Апраксина округлились, а Суворов громко сглотнул.
— Но Светлейший жа... он приказ...
— Да ты уда гангренная, пес плешивый,– силясь не показывать слабости и болезности, на морально-волевых кричал я, ну или хрипел.
Однако это должно было выглядеть грозно, страшно. И по глазам гвардейцев читалось, что они в ужасе. Ну еще важно не перестараться.
— А что до Меншикова, то пусть сгниет на колу, сука воровская, – продолжал я, не сразу поняв, что говорю-то я сам, но эмоции несколько чужие, да и слова.
Ни один демон, ни один самозванец в здравом уме не стал бы так говорить о всемогущем Светлейшем князе Меншикове — втором человеке в империи, которого прямо сейчас все при дворе боялись до одури. Эта грубая, предельно конкретная угроза, в которой сквозило такое знакомое, чисто петровское отношение к своему лучшему другу и главному казнокраду страны, стала для гвардейцев железобетонным доказательством моей подлинности. Морок так не ругается.
— Ваше... Ваше Величество! — Суворов первым рухнул на колени, едва не ударившись лбом о пол. — Жив, батюшка! Не гневись, что сумневались. Но сказано нам было, кабы не пущать до тела твоего бренного никого, окромя Светлейшего и матушки,
— Ну и медикуса, и владыку Феофана и...
— Апраксин, будет тебе дурь свою мне являть! – остановил я его.
Апраксин, шумно выдохнув, с грохотом повалился следом.
— Жив, говорю, — я обессиленно откинулся на подушки, чувствуя, как по вискам течет холодный пот. Аудит империи только начинался. — А нанче молчать. И делать, что велено. Иначе обоих на дыбу отправлю. Портки мне поменяйте.
На колени-то бухнулись, но стволы ружей все еще были направлены в мою сторону.
— Фузеи опустите! Дырку во мне проделаете, — глухо, но властно приказал я, замечая, что у обоих служивых крупной дрожью трясутся пальцы на ложах мушкетов того гляди, с перепугу или от мистического ужаса выжмут тяжелые спусковые крючки.
— Т-так... Светлейший князь приказал... — заикаясь, начал оправдываться сержант, бледнея на глазах. — Велел свои посты блюсти строго. Чтоб, значит, никого к телу вашему не пускали... пока не вынесут...
— А с каких это пор Светлейший князь Алексашка Меншиков волю свою здесь изъявляет, словно бы он и есть законный государь?! — взъелся я.
И тут же пожалел об этом.
В ту же секунду на меня накатил такой первобытный, черный, неконтролируемый ужас вперемешку с безумной яростью, что кровавая пелена натурально застлала глаза. В висках застучал кузнечный молот, в ушах зашумело. Мое лицо вдруг самопроизвольно дернулось в жутком тике. Я стремительно терял над собой контроль!
Острое, почти физически осязаемое желание немедленно ударить, раздавить, задушить собственными руками, убить каждого, кто посмел ослушаться — эта дикая, нечеловеческая гормональная буря начала сминать мою современную, рациональную психику. Знаменитый, разрушительный гнев Петра Великого спал в его венах и только ждал повода вырваться наружу!
Я судорожно закрыл глаза и начал тяжело, с хрипом дышать, изо всех сил стараясь не поддаться этому животному эмоциональному порыву. Сама сложившаяся ситуация заставляла меня быть в предельном тонусе, неустанно прислушиваться к своему новому организму, к этим чужим химическим реакциям, быть начеку и не расслабляться ни на секунду.
Возможно, только из-за этого колоссального нервного напряжения у меня и получилось в какой-то момент жестко подловить эту страшную эмоцию, направленную на выплеск слепого гнева. Я мысленно схватил ее за горло и смахнул в сторону, как ненужный мусор. Как сбивают пламя с рукава.
Гнев отступил, оставив после себя лишь холодную испарину на лбу. Я снова открыл глаза. Разум победил физиологию.
— Готовы ли вы служить мне, государю вашему истинному? — тихо, но так, что звенели стекла, спросил я, впиваясь тяжелым взглядом в гвардейцев.
Оба тут же рухнули на колени, отбросив фузеи с грохотом на паркет.
— Как есть готовы, Ваше Величество! Живота не пожалеем! — горячо зашептал сержант, истово крестясь. — Пожелаете, прямо нынче же Александру Даниловичу доложим о том, что вы в себя пришли, что живы вы! А то ведь там, во дворце, что-то страшное затевается, государь. Неладное дело. Семеновцев и преображенцев по казармам будоражат, офицеры бегают, золотом звенят...
— Еще раз без спросу о Меншикова упомянешь, сам тебя прибью, – взъярился я. – Что происходит нынче?
— Так кто супротив – бьют, кто за – серебром почуют.
Нет, нельзя мне вот так выйти и сказать, что живой. Найдется лихой и придурковатый исполнитель у Меншикова, или Ушакова, кто выстрелит, чтобы уже ничего не менять. Народ нынче в своей алчности явно же похоронил государя. Им живой Петр не нужен.
— И еще... Бумагу с моей печатью мне! Завещание поможете переписать и свидетелями тому станете. Ты, – я указал на Степана Апраксина. – Отчиму своему расскажешь об том. Но если умру, али еще что...
Что я могу сделать прямо сейчас для России? Ну а вдруг накроет болезнь и, как и Петр, умру и я. Исключать такое нельзя точно. Напротив, именно это прежде всего приходит на ум.
Вот потому я и решил, что хотя бы перепишу завещание. Это завещание передать все... А кому?
— Так позвать Остермана? Али кого из писарей? – спросил Апраксин.
Суворов смешно закатил глаза. Это называется “испанский стыд”. Василий переживает за тупость своего напарника.
— Нынче же, Ваше Величество. Тут было нужно для письма, – спохватился Суворов.
— Вот ты и напишешь рукой своей. Я еще слаб, – сказал я, но когда заметил, что Апраксин не слушает меня, а рассматривает согнувшуюся у ведра с водой служанку, добавил: – но сил, кабы палкой по мордасам дать, у меня станет. Смотри на меня, когда с тобой государь говорит!
Апраксин тут же подобрался и встал в стойку “смирно”. Являл собой вид лихой и придурковатый. Прям по тем заветам, что приписывают мне, но я такого не говорил, как оказалось. Ну или этот фрагмент памяти стерся.
Я собирался отдать империю не Лизе. Какая Лиза? Слабость Петра, любимая дочь, но... Анне Петровне отдать. И потребовать, чтобы она со своим мужем жила тут, в Петербурге. И обязательно чтобы гнали от престола Катьку. Ну и Меньшикова прижали к ногтю.
Так что я переодевался, вернее меня... ну и диктовал указ. Анна была умной, спокойной, рассудительной. Она замужем, потому быстро должна была наследника принести. Тут была надежда, что не такого крайне спорного персонажа, как Петр III в иной реальности. По крайней мере, если воспитываться станет в России, то ненависти к стране не должен чувствовать.
Картина, конечно... Стою, поддерживаемый дюжим мужиком, Апраксиным, чтобы не упал. Голый, трясу своими чреслами, к слову... ну не об этой, нынче болезненной части уже моего тела. И при этом диктую Суворову самый может быть важный документ в истории России.
Стыдно не было. Чего стыдиться? Наготы? Нет... Если только все те миазмы и зловония, что меня окружали и что исходили от меня. Вот это было и противно и за это было стыдно.
Так что я, поддерживаемый двумя гвардейцами, старался умываться. Пока служанка не подошла и не начала обмывать меня мокрым полотенцем. Гвардейцы придерживали, гной и пот, кровь – все смывалось.
— Поменяйте воду, – сказал я.
Но быстро понял, что это чревато с тем, что служанка выйдет и может своими действиями выдать меня. Впрочем, оказалось, что тут была большая кадь с водой, на несколько ведер точно. Так что скоро я наклонился к воде и окунул в нее свое лицо.
— И пусть Меншиков отдаст все свои ворованные деньги из банков английских и венецианских, или пытки и лютая смерть его и всех... – диктовал я указ. – ... Катьку в монастырь.
А перо, ведомое рукой Василия Суворова скрипело по большому, формата ближе к А3 формату, листу бумаги.
Переодевание в чистое белье, даже с помощью предельно аккуратных, дрожащих от страха гвардейцев, забрало у меня последние крохи физических сил. Я лежал на взбитых подушках, укрытый тяжелым собольим одеялом, и чувствовал себя выброшенным на берег китом. Дыхание со свистом вырывалось из груди, сердце колотилось где-то в горле.
Но мозг, освобожденный от пелены уремического отравления, работал с холодной ясностью.
Я провел мысленную инвентаризацию активов. Физическое состояние — предсмертное, но с положительной динамикой. Лояльная служба безопасности — отсутствует (эти двое у дверей не в счет, они лишь исполнители). Тем более, что Апраксин и вовсе может быть враждебным, это зависит от степени погружения в дворцовый переворот его отчима, Андрея Ивановича Ушакова. Мое окружение — совет директоров, готовый разорвать компанию на куски, как только констатируют смерть генерального.
Мне было намного проще думать понятиями корпорации. Впрочем, а чем Российская империя не корпорация?
И тут вновь боль. Прямо чувствовал, что температура поднялась. Болело в паху, но пить хотелось неимоверно. Особенно после умываний, организм словно бы увидел желанное и сейчас даже через боль требовал. Так можно умереть от обезвоживания.
— Воды, – потребовал я.
Служанка быстро подала воды. Я решил сам попить, но занес кубок и...
— Черт, – сказал я, разливая всю воду на себя. Может и хорошо, от холодной воды, кажется немного легче становится.
Ледяная вода, плеснувшая в лицо, обожгла кожу, но не принесла ожидаемого чуда. Я надеялся, что холодный рассудок вернется мгновенно, и голова заработает с привычной, компьютерной четкостью, как в моей прошлой жизни. Но нет. Боль, грызущая низ живота, хоть и отступила на полшага, никуда не исчезла, продолжая пульсировать и добавляя мерзкого, глухого шума в черепной коробке.
Нужно было срочно принимать решение. Думать. Выстраивать стратегию выживания из сложившегося, прямо скажем, катастрофического положения.
На дворе стоял восемнадцатый век. Время диких предрассудков, дремучих суеверий и дворцовых переворотов. Эта мысль бешено крутилась у меня в голове, словно ветряная мельница, разгоняя липкий туман в сознании. Если они решат, что в мертвого царя вселился бес — меня просто удавят подушкой во славу Божию. Учитывая, что это выгодно сейчас многим, кому я, Петр, дал силу, то вариант с убийством не такой уж и не логичный.
Меня никак не покидало странное, интуитивное чувство, что единственным человеком здесь, кто действительно казался на моей стороне и искренне сожалел о моей кончине, был Феофан Прокопович. Его слова, сочившиеся брезгливостью и отвращением к тому, что вот-вот начнут делить наследство, точно были искренними.
Я мысленно «кликнул» на один из файлов в своей гудящей голове, принудительно вызывая обрывки памяти реципиента — самого Петра Алексеевича. И пазл сложился. Да. Именно этот властный старик с пронзительным взглядом был тем самым священником, что совсем недавно читал надо мной отходную молитву, готовя душу к встрече с Создателем.
Насколько позволил мой измученный болезнью организм, я резко выпрямился. Правда, сделать это самостоятельно не вышло. Огромное, тяжелое тело императора пришлось поднимать двум дюжим молодцам-гвардейцам. Повиснув на их крепких руках, я тяжело задышал и перевел взгляд с одного на другого.
Мне предстояло частично раскрыться перед ними. Именно частично. Потому что заявить этим бравым усачам: «Здраве будьте, я пришелец из будущего» — означало немедленно поставить размашистую кровавую роспись под собственным смертным приговором.
— Господа гвардейцы... — хрипло, едва узнавая собственный раскатистый бас, обратился я к ним. — Милостями своими я вас впредь не обделю. Но многое сейчас зависит от вас, вашей преданности Престолу и Отечеству, кое невозможно без сильного Престола. И от того, насколько крепко вы умеете держать языки за зубами.
Услышав царский голос, молодой Апраксин рефлекторно вытянулся по стойке «смирно». Забывшись, он отпустил мой локоть, из-за чего мое огромное тело покачнулось, и я едва не завалился на начищенный дубовый паркет.
— Прошу простить, Ваше Величество! — в ужасе побледнел он, тут же подхватился и вновь крепко взял меня под мышки, словно тряпичную куклу.
— Так вот, гвардейцы... — я замолчал, пережидая очередную, острую, как удар стилета, боль, внезапно кольнувшую в паху. Превозмогая резь, я процедил сквозь стиснутые зубы: — Первая и главная задача Гвардии — сохранять жизнь и живот государя. Посему, что бы я сейчас ни сказал, что бы здесь ни произошло, вы обязаны сохранять спокойствие. И защитить меня от любого, кто войдет в эти двери. Готовы ли вы?
К этому моменту я уже, тяжело шаркая больными ногами, проковылял до своей огромной постели. Я тяжело опустился на свежие простыни, которые, профессионально и относительно спокойная, служанка еще даже не успела до конца заправить. Сидя на краю кровати, я снизу вверх посмотрел прямо в глаза двум преображенцам.
— А теперь ответь мне прямо, Апраксин, — мой взгляд стал тяжелым, сверлящим. — Готов ли ты ничего не рассказывать о моем внезапном исцелении и о том, что здесь будет происходить, своему отчиму?
Вопрос был отнюдь не праздным. Я бы с куда большим удовольствием оперся сейчас на ружья простых, безродных гвардейцев. Но гвардия, как я уже понимал из памяти Петра, к концу его правления начала стремительно гнить, превращаясь в сборище надменных сибаритов и интриганов-карьеристов. Недаром здесь, в личной охране, сплошь и рядом терлись сынки и пасынки виднейших, богатейших персон Российской империи.
— Готов, Ваше Величество... — Апраксин нервно сглотнул, кадык на его шее дернулся. — Но смею надеяться, что Андрей Иванович Ушаков, воспитывающий меня как родного сына, никаким умыслом не проявит себя против престола Российского...
«Временный человек. С такими не по пути», — с холодным расчетом подумал я.
В его глазах металось слишком много сомнений. Сейчас — да, он клянется и божится. Но я был абсолютно уверен: как только могущественный Ушаков, глава Тайной канцелярии, как следует нажмет на своего пасынка, этот красавец расколется пополам. Расскажет всё под видом «великой и гробовой тайны только для...»