На изломе. Роман, повесть, рассказ

I

На углах толстых массивных стен старинной двухэтажной казармы кое-где отвалилась штукатурка, и можно было увидеть тёмно-красные, насыщенного цвета ровные ряды кирпичиков. Смотрелись они довольно аппетитно, будто изготовленные в жарких печах пирожки. Впрочем, невзирая на солидный возраст, как и все остальные здания училища, строение выглядело прочным и надёжным. Места проживания личного состава стояли в один ряд, – тыльной стороной к широкой полноводной реке. Поговаривали, что до революции в них квартировал казачий полк. До сих пор при выходе на полевые занятия курсантам попадались малые сапёрные лопатки с выбитыми на полотне двуглавыми орлами и датой выпуска – 1910 год.

Забрезжил рассвет. Солнечный зайчик пробежал по многочисленным оконным проёмам, позолотил стёкла, заскользил по рядам двухъярусных кроватей. На мгновенье задержался на деревянных светло-коричневых табуретках с аккуратно заправленной на них формой, заискрился на пуговицах и бляхах ремней, рассыпался овальными пятнами по полу и стенам. Невзначай заглянул в курсантские сны о родном доме, о будущих подвигах, о маршальских звёздах и красивой девушке, согревая солнечным теплом, словно поцелуем мамы, юные, а порою и совсем ещё детские лица.

– Рота! Подъём!

– Четвёртый взвод, подъём! Первое отделение, подъём! – зазвучали голоса заместителей командиров взводов и командиров отделений.

Женя открыл глаза, немного полежал, приходя в себя и собираясь с силами. Главное – сделать первое движение, сбросить дурман сладкого оцепенения, а дальше будет легче, через минуту ото сна и следа не останется. Он откинул одеяло и встал рядом с кроватью, быстро натянул галифе, намотал на ноги портянки и сунул ноги в начищенные с вечера яловые сапоги. Расположение наполнилось говором десятков людей.

– Рота, выходи строиться на зарядку! Четвёртый взвод, выходи строиться!

По дороге к выходу Женя толкнул Валерку Калиниченко – высокого худого парня, чем-то похожего на длинную чёрную сухую палку, с симпатичным личиком на конце. Тот продолжал беспечно дремать на втором ярусе. Для него будто не существовало ни всеобщей суматохи, ни громких выкриков команд. Он был большим любителем понежиться в постели. Валерка приоткрыл веки, и его чёрные блестящие глаза заморгали на Женю, выражая крайнюю степень удивления человека, прилетевшего с другой планеты.

– Чево?

– Чево? Поднимайся, а то опять наряд схлопочешь.

– А-а-а, – протянул Валерка. Он сел на кровать и свесил ноги. Потом встряхнулся, посмотрев уже ясным осмысленным взором.

– Кажется, проснулся?

– Перекрестись, когда кажется, – усмехнулся Женя.

– Да иди ты!

Они с Женей подружились с первых дней учёбы. На первом курсе по осени батальон повезли убирать картошку. Возле извилистой мелкой речушки, на окружённой густыми кустами поляне, разбили лагерь. Жили в палатках и с утра до вечера собирали овощи в деревянные ящики. Потом их грузили в машины с высокими бортами, подъезжавшие к самому краю поля. Перед ними сидел комсорг батальона: маленький, пухленький старший лейтенант Родин, точно соответствующий описанию Карлсона: «В меру упитанный мужчина, ну в полном расцвете сил»1. В тетрадке он отмечал, кто и сколько ящиков пронесёт мимо. Первый день они трудились в поте лица, еле успев до вечера выполнить установленную норму. Валерка или Лера, как его уже прозвали сокурсники, размышлял до поздней ночи. Может быть, впервые, пренебрегая сном, он поднялся на рассвете. Валерка разобрал один из разбросанных повсюду пустых ящиков и сделал в своей таре второе дно. В этот день друзья без особых усилий перевыполнили норму. Созданную конструкцию требовалось заполнять всего на треть. Чтобы не прослыть передовиками, им пришлось даже поубавить свой трудовой пыл. Тогда они ещё близко не знали товарищей по роте и взводу, и совесть в них дремала, как недисциплинированный солдат на посту.

Хитрости в Лере было хоть отбавляй, а вот с утренним подъёмом возникали проблемы. Из-за непреодолимого желания подремать лишнюю минуту и насладиться прелестью последних мгновений, у него сложились неприязненные отношения с «замком», – заместителем командира взвода.

– Выходи строиться на зарядку! Четвёртый взвод, строиться! Форма одежды номер четыре! – продолжали раздаваться команды дежурного по роте.

– Форма номер раз! Часы, трусы, противогаз! – раздался чей-то звонкий голосок.

– Кто там к тумбочке захотел вне очереди! – громко отреагировал на шутку «замок».

Ответа не последовало, все дружно пошли к выходу, на ходу одевая гимнастёрки и подпоясываясь ремнями.

«Замок» – Ваня Тулин до училища прослужил два года срочной службы и считал себя бывалым солдатом. Он свысока посматривал на ребят, поступивших в училище сразу после школы. Даже к курсантам, зачисленным после двухлетнего обучения в Суворовском, он относился с определённой долей скептицизма. «В военизированном детском садике повидла поели, а настоящей службы-то не видели», – высказывался он. Бывшие «кадеты» в ответ посматривали на него недоброжелательно, и кто-нибудь изредка бросал сквозь зубы: «Можно подумать, ты много чего повидал». Иногда добавляли и более нелестные эпитеты наподобие клички «медведь», так суворовцы называли ребят с «гражданки», но соблюдая субординацию, открыто в глаза своё мнение они не высказывали.

«Замок» Валерку не жаловал – он то и дело объявлял ему наряды вне очереди, из-за чего тот пропускал занятия и пройденный материал учил самостоятельно в свободное время, которого и без того было немного. Ему приходилось вставать после «отбоя» и корпеть за учебниками, а по утрам снова подниматься позже всех и, получив очередное взыскание, опять пропускать занятия.

Лера в долгу не остался. Он купил в курсантской чайной банку сгущенного молока. Глухая тёмная ночь окутала внутренности казармы. За исключением наряда, все мирно посапывали в своих кроватях. Над дверью расположения дрожал фиолетовой кляксой свет от маленькой лампочки. Дремал у тумбочки дневальный. Дежурный по роте в углу спортзала, за стеной расположения, лёжа на матах, листал учебник по химии. Валера подкрался к кровати «замка» и с необъяснимым, для тех кто не испытал его страданий от службы в наряде наслаждением, вылил густую клейкую массу сержанту в сапоги. Он поскоблил дно банки, ничуть не пожалев любимого лакомства, стряхнул последние капли, облизал ложку и исчез в черной прикроватной тьме.

Сержантов будили до подъёма на несколько минут раньше. Дежурный, взглянув на часы, поспешил в расположение. Он подошёл к первой кровати нижнего яруса и потряс за плечо замкомвзвода. Тулин привычно открыл глаза, бодро вскочил и, намотав портянки, сунул ноги в сапоги. Он сделал всего пару шагов, как гримаса отвращения исказила его продолговатое, с выдававшимся вперёд большим носом лицо. В сапогах что-то неприятно чавкнуло. В то утро взвод поднимался без привычных выкриков: «Четвёртый взвод, подъём! Шевелись! Калиниченко – наряд вне очереди!»

Пока Тулин бегал искать сапоги на подмену, Валерка успел вместо белого свежего подворотничка пришить к воротнику его гимнастёрки вонючую и заношенную портянку. Он умудрился проносить её не одну неделю. Перед утренними осмотрами, когда проверяли нижнее белье, Лера менял её на чистую. Своё чёрное дело он совершил крепкими, прочными капроновыми нитками со множеством хитроумных узелков.

На зарядку взвод повёл командир первого отделения Шурик Алёхин – отличник учёбы, мягкий и доброжелательный паренёк. Первое время, когда они только-только начинали постигать азы строевой подготовки, он, под смех всего взвода, во время движения очень уж старательно размахивал руками. «Замок» в это время с ножницами в руках разгадывал хитросплетения на своём подворотничке.

После этого случая для Валерки наступил период затишья. Он даже мог позволить себе после команды «подъём» подремать на секунду-другую больше других. И в наряд, несмотря на такие вольности, пошёл уже по очереди.

Через неделю старшина роты собрал на короткое совещание замкомзводов. Оно проходило после вечерней поверки и, как водится, затянулось. В общем, времени потраченного на указания, хватило для того, чтобы все снаряды из спортивного зала: штанга, гантели различного веса и размера, гири от шестнадцати до тридцати двух килограммов, съёмные диски для штанги и прочие предметы для накачки мускулов перекочевали на кровать Тулина и улеглись под простынею. Металлическая сетка под такой тяжестью могла бы оборваться, но для того, чтобы она сохранила первоначальный вид, её поддерживал массивный табурет.

Свет в расположении погас. Многие уже сладко посапывали, когда тишину внезапно огласил дикий вопль:

– А-а-а-а-а!

Раздевшись до трусов, Тулин нырнул под одеяло, ощутив всем телом металлический холодок. Ледяная свежесть многокилограммового груза основательно взбодрила сержанта. На крик прибежал дежурный по роте и включил освещение. Ваня Тулин в трусах стоял возле кровати, губы у него тряслись, а вокруг было тихо, словно ничего и не произошло. Лишь эпизодически с соседних кроватей раздавались приглушённые ладонями всплески смеха.

Установить, кто так старательно потрудился и перетаскал весь спортинвентарь в кровать сержанту, было невозможно. Никто, естественно, ничего не видел и не слышал. В поте лица, с неторопливой помощью внутреннего наряда, Ваня довольно долго возвращал снаряды в спортивный зал. Скрупулёзное расследование, проведённое старшиной, результатов не дало. Все, кого бы он ни опрашивал, только удивлённо пожимали плечами. После этого случая замечания в адрес Калиниченко стали звучать ещё реже. «Замок» не на шутку стал побаиваться «народного мстителя», что сказалось и на отношении к остальным курсантам. Все вопросы начали разрешаться на основе полной справедливости и очередности. При возникновении затруднительных ситуаций бросали жребий.

После завтрака взвод, печатая шаг в колонну по три, зеленея гимнастёрками на иссиня-чёрной асфальтированной площади строевого плаца, прошёл мимо трибуны. Обычно на ней стоял заместитель начальника училища или командир роты. На этот раз она пустовала. Не слышалось привычного: «Равнение!», «Твёрже шаг!», «Выше голову!». Они прошли плечом к плечу, чувствуя рядом локоть товарища, объединённые одной мечтой, одной целью, одной любовью к выбранной профессии. У каждого курсанта на боку висела полевая сумка с конспектами. На выходе с плаца зазвучала песня, эхом отдававшаяся в самых отдалённых уголках.

Всё же на вечерней прогулке петь Жене нравилось куда больше. Тогда наступала относительная для города тишина. Слегка шуршали кронами по периметру плаца высокие тополя, и привет свежести доносил от реки ветерок. Тут уже вся рота, чеканя шаг, дарила окрестностям звуки: «Идёт, идёт Дальневосточное училище моё!» Голос запевалы – юный и чистый, звонкими переливами выводил слова о любви к родине, девушке, маме… Окутавшая землю темнота, усыпанное звёздами бескрайнее пространство над их головами, силуэты деревьев провожали строй, и лишь эхо откликалось из тёмных углов.

Тулин повёл взвод к учебному корпусу. Предстояло серьёзное испытание – экзамен по химии. Его можно было бы сравнить с преодолением рва с водой на полосе препятствий, если бы не большая ответственность. Из воды можно легко выбраться. А тут отпуск был не за горами, из чего следовало, что пересдача могла состояться только за счёт летнего отдыха. «Химичка» им досталась строгая и требовательная. Невысокая одинокая женщина лет под пятьдесят в роговых очках. Другими словами, типичная «старая дева». Всегда – и зимой, и летом, в любое время дня и ночи, она была закутана в тёмные одежды. Тонконогая, как высохшая на солнце щепка, со слегка надтреснутым голосом, она отчасти оправдывала своё прозвище «старуха Изергиль»3. Хотя, для своих родных и близких она, может быть, была просто несчастной женщиной, брошенной негодяем – мужем, возможно, даже бывшим курсантом.

Лера на первом курсе уже сталкивался с нею – у него было несколько неудачных попыток сдать ей зачёт. Когда Клавдия ушла на больничный лист, он договорился о пересдаче другому преподавателю. Купил букет цветов, коробку конфет, и скоро долгожданное «зачтено» красовалось в его зачётной книжке.

В предвкушении отпускных летних дней с солнцем над пляжем и полуобнажёнными девушками на горячем песке, Валерка после успешной сдачи зачёта субботним вечером шёл мимо учебного корпуса на контрольно-пропускной пункт, или, другими словами, КПП. По широкой дорожке ему навстречу спешила Клавдия Семёновна. Она никогда не жалела личного времени и выходных дней для своих курсантов, занимаясь с ними углубленным изучением предмета, искренне полагая, что тем это было просто необходимо.

Валера, завернув голову, прошагал мимо.

– Калиниченко! – услышал он за своей спиной. – Ты почему не здороваешься!?

То ли он действительно её не заметил, то ли сделал это умышленно, но он недоумённо оглянулся назад и с лёгким пренебрежением ответил:

– Извините, я вас не заметил. Здравствуйте…

– Здравствуй! А ты почему химию не приходишь сдавать?

– Я уже сдал, – небрежно бросил он и, повернувшись к преподавателю спиной, заспешил на КПП, чтобы идти в увольнение.

Ни слова не сказала в ответ Клавдия Семёновна. Она молча зашуршала длинной чёрной юбкой на пути к своей любимой аудитории. Но даже в этом шорохе слышалось что-то зловещее для беспечного курсанта. В понедельник Валерка узнал, что Клавдия зачеркнула его фамилию в ведомости, которую сдавали в учебный отдел, мотивируя это тем, что она лучше знает, у кого из её подопечных какие знания. Ему пришлось задержаться и обивать пороги кабинета химии. С той поры он стал здороваться с Клавдией Семёновной чуть ли не сразу, едва её фигура появлялась в поле зрения. Зачёт он всё же получил, но за вычетом недели из тридцати дней курсантского отпуска.

На этот раз план сдачи экзамена был разработан до мелочей. Поступали предложения подмешать Клавдии в графин с водой снотворного, и пока она будет спать, проставить оценки в ведомости. А когда она очнётся – сказать ей, что она ставила отметки в здравом уме и светлой памяти, а то, что всё забыла – это уж не их вина. После непродолжительного обсуждения идея была отвергнута. Пользоваться шпаргалками было чревато – Клавдия видела курсантов как на ладони. Глаз у неё был острый, к тому же вооружённый мощными окулярами.

К счастью для ребят, обдумывавших эту рискованную операцию, высоко над дверью учебного класса был ряд стеклянных окошек. Было решено, что один из курсантов, стоя на двух стульях, через окно узнает номер билета у попавшего в «беду» товарища и на пальцах, с помощью специально придуманных жестов, передаст ему ответы. Так как всё будет происходить в коридоре учебного корпуса, ещё двоим, поручалось страховать «суфлёра» по обеим сторонам. На случай, если в трудную ситуацию попадут сразу два или три человека, а всего к ответу готовились пятеро, на стулья должны были подняться помощники. Количество окошек это позволяло. Первому было труднее всего, поэтому сначала должны идти отвечать отличники учёбы или те, на кого падёт жребий.

Женя вытянул свернутый в трубочку листочек с цифрой семь. Дождавшись очереди, он вошёл в класс и доложил о прибытии.

– Берите билет, – сухо проронила «Изергиль».

С первым вопросом ему не повезло, речь шла о высокомолекулярных соединениях – полимерах. Второй вопрос говорил о валентности. Третьим была задача, с ней Женя справился на удивление легко. А вот после повторного прочтения первых двух он почувствовал, что поплыл ко дну. Женя поскрёб в уголках памяти и кое-какие мысли и формулы изложил на листочке со штампом. Но материала для полноценного ответа было явно недостаточно. Женя оглянулся по сторонам, дыша и трепеща, как рыба, выброшенная на лёд. Его взгляд устремился на окошки над дверью. В квадратное стекло смотрела весёлая Валеркина физиономия. За спиной Якимова Коли он лихорадочно показал на пальцах номер билета. Лера исчез. Несколько мгновений показались Жене вечностью. Но через секунды Валеркины пальцы начали обозначать замысловатые формулы. Таинственные химические знаки покрыли лист бумаги. Женя едва успевал записывать. Через пять минут он уже был готов к ответу.

Женя поднял руку, готовясь идти отвечать раньше других, чтобы дать остальным больше времени на подготовку. Клавдия величественно кивнула. Он бодро прошагал к доске и, постукивая мелом, покрыл её многочисленными формулами, дополняя ответ здравыми рассуждениями.

– Курсант Холодов ответ закончил, – бодро отрапортовал Евгений.

Клавдия Семеновна, не скрывая своего удивления, поправила очки с толстенными линзами.

– Никогда бы, Холодов, не подумала, что вы сможете блеснуть знаниями по моему предмету.

– Готовился, – скромно потупившись, ответил Женя.

– Похвально, похвально, – проронила Клавдия, – но поймите меня правильно, я не могу вам поставить высокую оценку в связи с удовлетворительной успеваемостью на протяжении двух курсов. Я, право, не знаю, как быть? – Она задумалась. Её худое вытянутое лицо приняло озабоченное выражение, и без того острый носик ещё больше заострился. – Если пожелаете, я задам вам ряд вопросов, и тогда вы сможете претендовать на что-то большее.

Женя испуганно замер. Конечно, знания у него были. Но в основном те, что он получил за время обучения в училище. Клавдия запросто могла погонять его по материалу из учебников за среднюю школу, где у него были большие пробелы.

– Спасибо, Клавдия Семёновна, но я очень волнуюсь. Меня устраивает любая положительная оценка, – уверено и в тоже время чуть жалобно проронил Евгений.

Клавдия недовольно покачала головой.

– Не любите вы мой предмет, Холодов. Идите, удовлетворительно, – сказала она, протягивая ему зачётную книжку. Женя вылетел из кабинета химии с мыслями, пахнувшими на него солнечным теплом и прохладой речной волны. Он представил себе долгожданную дорогу домой, вечерние звуки песен у костра под гитару, в общем, всё то, чем могли порадовать предстоящие отпускные дни.

У класса Женя встретил лукавый Валеркин взгляд, и протянул тому руку.

– Ты настоящий друг, – искренне сказал он.

Женя подошёл к окну в коридоре учебного корпуса и, глядя на пустынную территорию училища, задумался. До поступления он грезил стать морским офицером. Эта была его розовая мечта. Родной отец был капитаном дальнего плавания. В детстве Женя часто и подолгу играл в кораблики. Но однажды отец с мамой расстались. Мама несколько лет воспитывала его одна. Поначалу отец хорошо помогал им, но когда она второй раз вышла замуж, эта помощь значительно сократилась. Жили они очень трудно – долгое время у них не было своего жилья. Последние годы обитали в полуразрушенном деревянном бараке, в крошечной комнатке с плохим освещением. В седьмом классе на него свалились болезни, и успеваемость покатилась по наклонной. Мать с отчимом, надеясь получить квартиру, дни и ночи пропадали на работе, к тому же они то дело переезжали. Эти переезды окончательно отбили у него охоту к учёбе. Мечта о военно-морском – растаяла. Всё же он решил поступить в училище сухопутных войск и попытать счастье на Дальнем Востоке, где конкурс был небольшой. Далёкий и неведомый край стал сниться ему по ночам. Вместо бескрайних просторов морей и океанов его ожидали вздыбившиеся сопки, дремучие леса, широкие поля и пыльные дороги.

Первое время ему было нелегко. Приходилось много времени проводить за изучением давно пройденного другими материала. На первом курсе понятия пересдачи не существовало, за неуспеваемость отчисляли сразу. Многие не выдержав, уходили сами. В итоге из роты отчислили каждого четвёртого.

Женя вспомнил, как перед самым зачислением, когда контроль над абитуриентами был не столь строгим, он решил прогуляться по городу. Побродил по парку рядом с училищем, прошёлся возле драматического театра с яркими красочными афишами. Через центральную площадь вышел на высокую, закованную в бетон набережную. Он долго стоял, всматриваясь в бегущий мимо быстрыми водоворотами поток полноводной реки. Городок с чистыми и зелёными улицами пришёлся ему по душе. Обратно Женя возвращался на маршрутном автобусе. Возле него, держась за поручни, стоял мужчина лет сорока с сумкой, источавшей свежий мясной аромат. Из неё выглядывали два батона колбасы. Женя невольно косился на сумку, часто проглатывая слюну. Вид у него был довольно невзрачный. До училища он добирался семь суток на поезде. Мама в дорогу смогла дать ему всего пять рублей. Деньги он потратил в первые дни путешествия. Один обед в поезде стоил рубль, и только в училище за последние несколько дней он поел. Но абитуриентов кормили неважно, у него заострились скулы, вытянулся нос, а шея стала выглядеть подобием лебединой и тонкой вроде цыплячьей.

– Как дела? – поинтересовался у него мужчина.

– Спасибо, неплохо, – сделав очередной глоток, бодро ответил Женя.

– В наше Дальневосточное училище поступаешь?

Он кивнул.

– Сам откуда?

– Из-под Москвы.

– Знакомых в нашем городе нет?

Женя отрицательно помотал головой.

Мужчина поставил сумку между ног и решительно достал из кармана бумажник. Он высыпал в ладонь всю мелочь, протянув ему полную горсть монет.

– Держи.

– Не надо, что вы, – сказал испуганно Женя.

– Что не надо? Дают – бери, а бьют – беги, – поучительно заметил мужчина. Глаза у него светились неподдельной добротой. – Поешь, как следует. В училище, поди, не балуют. У меня свой такой же, как и ты, во Владивостоке в мореходке учится. Первое время вечно голодный был. Шея на одной ниточке держалась. – Он с силой сунул ему в руку деньги. Жене пришлось принять мелочь в обе ладони.

Автобус затормозил на остановке. Мужчина подхватил сумку и, кивнув ему на прощание, поспешил к выходу.

Женя с новыми друзьями устроили вечером настоящий пир. Мелочи было рубля четыре.

Ему припомнилось первое увольнение. Он тщательно гладил брюки и рубашку, начищал ботинки. На танцах в Доме офицеров его пригласила на «белый танец» девушка в жёлтом, облегавшем фигуру платье. Но Женя почему-то не мог запомнить её лицо. В следующее увольнение Оксана опять сама подошла к нему. Он пошёл её провожать до скверика возле девятиэтажного дома, где на скамейке они до умопомрачения целовались. В конце первого курса батальон выехал на неделю в учебный центр, потом был ещё один выезд, так что в увольнение он попал лишь через месяц. Оксану он больше не увидел. На танцах она не появлялась. Женя не раз приходил к многоэтажке, до которой её провожал, но так и не встретил.

За первые месяцы учёбы Евгений возмужал и окреп. Высокий худой мальчишка превратился в хорошо сложенного молодого человека с большими карими глазами…

– Товарищ курсант! Курсант Холодов! – услышал Женя строгий голос.

Женя очнулся от воспоминаний. Обернувшись, он увидел подполковника Долгих – преподавателя по тактической подготовке. Он успел рассмотреть множество морщинок на его тёмном обветренном лице. Долгих был человек, увлечённый своим предметом. Как-то зимой они стояли в две шеренги на высокой, обдуваемой всеми ветрами сопке, меняясь, временами местами. Первая шеренга принимала на себя порывы жгучего ветра. Подполковник, указывая вдаль, рисовал самыми живописными красками картины наступления. Ему и холод был нипочем, без перчаток он показывал рукой выдвижение колонн, где лучше спешиться, где находятся танкоопасные направления. Учил отыскивать ориентиры и ставить боевые задачи. Леша Красильников по этому случаю написал в ротной стенгазете: «Когда мы постигали науку побеждать, перед нами открывались великолепные виды, и лёгкий морозец румянил щёки». Морозец тогда был ниже тридцати градусов. На замечание ребят по поводу «лёгкого морозца», Лёшка напустил на себя важный вид и отшутился, что это, мол, в литературе называется художественным вымыслом и не более того.

– Я, товарищ подполковник, – вытянулся Евгений.

– Ты что же, честь не отдаёшь старшему по званию? – уже более мягко проговорил офицер.

– Задумался, товарищ подполковник.

– Химию, что ли, сдал на «отлично»? – спросил Долгих.

– Так точно. Почти.

– Молодец, но про воинское приветствие не забывай.

– Извините, товарищ подполковник. – Женя приложил правую руку к фуражке.

Долгих в ответ поднёс руку к виску и, чему-то улыбаясь, пошёл дальше по коридору. За то время пока Женя разговаривал с преподавателем тактики, ребята успели разобрать стулья возле кабинета химии и дружно отдали честь проходившему мимо офицеру.