Хозяйка Красного кладбища

Глава 3

– Погоди, Мстишь, подальше отойду, – прошептала я. – Тут много беспокойных ушей.

Кошка Чернояра – помощница соседей, вроде моего Яря. С тем лишь отличием (кроме облика), что она смело ходила по другим островам. А Ярь боялся – одну меня оставлять, без присмотра. Даже на час.

«Неправда!» – возмущённо засвистел Ярь.

– Правда, – усмехнулась я, быстро направляясь к дому.

Помощник засвиристел-засопел и добавил:

«Неспокойники спят. «Старичков» пока нигде не наблюдаю».

– Спасибо, друг.

Кошка бесшумно следовала за мной. Мы вышли на широкую главную тропу, и Черна запрыгнула на ближайшую скамейку под раскидистым деревом. Я села рядом, открыла флягу и улыбнулась:

– Мстишь, я тебе всегда рада и всегда жду, ты же знаешь. Даже если без предупреждения появляешься. Всё равно я всегда здесь.

– Но? – многозначительно продолжила подруга.

– Дел – завались, – честно сказала я. – Осень же, прах её, сыпучая. И Сажен сегодня на отработку прийти должен.

– Опять сняла его с очередного дерева? – Мстишка рассмеялась. – Не надоело?

– Надоело, – я достала мешочек с сушёными гадами. – Но знакомый ищеец нужен. К нам же и убитые приходят, и преступники. Из Управы ищейца не дождёшься, а свой сразу прибежит, тем более если должен.

Кошка посмотрела на меня с задумчивым прищуром. Да, на Сажена у Мстишки был зуб. Особенно потому, что он так и не признался, зачем полез в смотрительский тайник.

– Ладно, втроём быстрее справимся, – наконец согласилась она. – И даже не подерёмся. Я умею быть доброй, Саж умеет быть милым, а ты умеешь очень по-дедовски грозить посохом. Заодно и накормлю. Обоих. Ты же опять одной «сушёнкой» питаешься?

– Я вчера суп сварила! – возмутилась я.

– Ну да, ну да, – фыркнула Мстишка. – Знаю я твою стряпню. Прожевать иногда можно, но выглядит так мерзко, что всякий аппетит теряешь. Продукты заодно принесу – папа вчера в город сходил и всё для нас взял. Что у тебя сейчас на очереди?

– Праховые, – уныло перечислила я. – Документы. Уборка. И прочие проверки знаков.

– Выхожу, – решила Мстишка. – С обедом. Сначала поешь, а потом пойдёшь по своим праховым. Мне что поручишь?

Я стеснялась нагружать подругу своей работой, но лишь до тех пор, пока однажды, пользуясь моим отсутствием, она не нашла работу сама – и не взялась отмывать и отчищать от пунцовой плесени второй этаж, перепутав дедовы записи. Нет уж, есть дела поважнее.

– Сажена я отправлю к мертвецам, – я глотнула чаю. – Вам же проще подальше друг от друга? На тебе тогда обитель неспокойников и листва.

– Надеюсь, это недоразумение однажды по-настоящему тебе пригодится, – кошка спрыгнула со скамейки. – Хоть раз. Кстати, ему же можно твой суп скормить. Жди. И не перебивай аппетит.

Черна исчезла в кустах.

Я допила чай, взяла посох, встала и послушно побрела к дому.

Мстишка с раннего детства строила всех подряд. И трое её старших братьев, и даже иногда родители, и тем более я – все ходили по струнке. И все мы её обожали – за командирским нравом скрывалась добрая, искренняя и любящая душа. Которая всегда скажет правду и поддержит в сложное время. Примчится на помощь, даже если накануне с ней разругались вдрызг. За своего порвёт любого. И после ночи дежурства, поспав в лучшем случае часов пять, схватит посох и прибежит на чужое кладбище убирать листву.

Накануне дедова ухода мы с Мстишкой ужасно поругались – она опять пыталась мною командовать, я привычно сопротивлялась, слово за слово… Но когда дед ушёл, она первой узнала об этом от Яря, собрала вещи, заявила отцу, что уходит жить на Красное, и перебралась ко мне на две седмицы. С тех пор я перестала сопротивляться. Она такая – и всё на том. Важно другое – что она никогда не бросит меня в беде (и не только).

Дома я поставила посох в угол, разулась, разделась и поспешила на кухню – подвести водяную жилу к фонтанам, расшевелить огоньки силы, согреть отсыревший дом и вскипятить чай. Конечно, подруга слегка не вовремя – я собиралась обедать, закончив с праховыми…

Хлопнула входная дверь – знакомо и по-командирски. По-хозяйски. Огоньки, предчувствуя Мстишку, сами завозились, разгоняя по кухне тепло, а по очагу – жар. Чайник тут же взволнованно забурлил. Я сняла его с крючка, поставила на стол и полезла в подвесной шкаф за посудой. Заметила во втором очаге забытый котелок с супом и поспешно сунула его в «холодный» сундук.

Мстишка появилась на кухне и по-хозяйски огляделась. На полголовы выше меня, смуглая, с чёрными глазами, вздёрнутым носом, косой чёлкой и двумя тёмными толстыми косами до попы, в длинном тёмно-красном платье с высоким воротом и чёрной шнуровкой. Половина свободного мужского населения Нижгорода ходила в Мстишкиных поклонниках, а вторая половина втайне об этом мечтала и ждала своей очереди. А подруга выбирала – медленно и тщательно. Но пока безрезультатно.

– По-моему, – Мстишка поставила сумку на стул и внимательно изучила потолок, – это твоя самая успешная практика работы с землёй, наговорами и половой тряпкой. Кого ждёшь?

– Понятия не имею, – я достала из шкафчика чашки. – Это Красное кого-то ждёт. Ну и я на всякий случай.

Прах, утреннюю посуду помыть не успела…

– А я-то думаю, отчего Красное такое нервное, – подруга нахмурилась. – Сколько дней?

– Четвёртый. По тому, как Ярь заметил. Я заметила только вчера вечером, – я бочком придвинулась к фонтанчику и заткнула чашу пробкой.

– Может, пусть папа послушает? – Мстишка зашуршала сумкой и загремела посудой. Обалденно запахло мясом с грибами. – Он всегда интересовался зовами и прощаниями, наловчился отличать одно от другого.

– Напишу, – я взяла тряпку, зелье и заскребла котелок из-под каши. – Или ты передай. Мне не только по поводу зова совет нужен.

– Что случилось? – встревожилась подруга.

Я коротко пересказала, заодно вымыв посуду.

– У нас тоже такое было, – удивила Мстишка. – Года два назад, ближе к осени. Точно так же испортилась вода, так же пробудилось около тридцати покойников в разных обителях. Мы всё Чёрное перерыли – ничего не нашли. Ты обитель животных не проверяла? Загляни после обеда или Яря отправь. У нас тогда испортилась вода в верхних фонтанах.

А до животных мои бравые беспокойники-то не дошли…

«Уже лечу», – свистнул Ярь.

– И ничего? – я расставила посуду на подвесной сушилке и повернулась, вытирая руки полотенцем.

– Ничего, – Мстишка покачала головой. – Ничего не нашли – ни на кладбище, ни в архивах, ни в памяти Черны. Проблемы с водой случились всего один раз – на одну ночь – и больше не повторялись. И за ними ничего другого не последовало. Так что, Рдянка, если это и подлость, то не только для тебя. Ну или, возможно, объявилась наша древняя неспокойница и головная боль – Гулёна. Сама знаешь, она то воду испортит, то плесень притащит, то защиту продырявит, когда с кладбища на кладбище прыгает… Есть садись.

Гулёна – да, вариант. Но если не только она…

– А чьи именно покойники просыпались? – меня тревожило, что проснулись только мои.

– Общие, Рдян. У нас нет деления на то, чьи. Они все наши. Но проснулись только свежие. Кто года три-четыре как спал.

«В верхних фонтанах обители животных вода грязная, – сообщил Ярь. – И с каким-то осадком. Ухожу на облёт остального».

Я села за стол и повторила вслух.

– Всё как у нас, – озабоченно подтвердила подруга, раскладывая вилки. – Папа сейчас отсыпается после города. Вечером передам. Два случая – уже точно не просто так. Кому-то мы, смотрители, оттоптали кое-что важное и нежное.

Мясо с грибами и овощами в горшочках пахло изумительно и таяло во рту. Я расправилась со своим обедом моментально. Мстишка глянула на меня и покачала головой:

– Приходи-ка ты к нам на ужин почаще, а?

– Зимой – да, – пообещала я, разливая чай. – Наверное.

– Всё стесняешься, – неодобрительно заметила подруга, выискивая в тушёных овощах грибы. – Не хочешь быть нам обузой. А мы же вообще-то ещё и родственники. Зовут – значит, приходи. Мама обижается, если ты вроде как «не можешь». Ну и что, что она с твоей матерью не ладила? Тебя она любит и всегда ждёт. Сколько раз это повторять?

– Не знаю, – я придвинула к ней чашку. – Сколько хочешь. Я себе некоторые вещи уже двадцать лет говорю – бесполезно. Не судьба.

– Вернее, вредность. И повышенная упёртость, – Мстишка отложила вилку, понюхала чай и одобрительно улыбнулась: – Вот что ты умеешь – то умеешь. Никто лучше тебя чаи не делает. Ягодно-травяной? Свежий сбор?

– А то, – я встала, убрала со стола грязную посуду и зашарила по шкафчикам. – Лето было спокойным, и мы с Ярем пропололи все окрестные острова. В синем сундуке готовые сборы и полный чердак неразобранной травы, ягоды и грибов. Готовое забирай, к зиме ещё вам сборы сделаю. Грибы, если что, в зелёном сундуке.

– Чаями нас снабжать ты не стесняешься, а…

– Мстиша! – я грохнула о стол корзинку с ореховым печеньем. – Ну хватит!

– Нет, не хватит, – подруга снова занялась своим обедом. – Я буду тебя донимать, пока жива. Смирись.

– Мечтай-мечтай, – хмыкнула я и глянула на ходики.

Проглотила чай, прихватила пару круглых печенюх и подскочила:

– Всё, я ушла.

– На ужин что приготовить? – Мстишка отодвинула горшочек и с подозрением изучила печенье. Поняла, что не я стряпала, и расслабилась.

– Да всё равно. Всё съем.

– Скучная ты, – подруга взяла чашку с чаем.

– Удивила, да, – я улыбнулась. – Спасибо, что пришла. До вечера!

– Угу.

Обуться, одеться – и к праховым. И все пятеро – в обители неспокойников. А потом – вода. Потом, я сказала! И хорошо бы Мстишка приготовила ужин сейчас. Если мы с ней пересечёмся за уборкой, то болтать будем больше, чем работать. Душевно поболтать – оно, конечно, полезно, хоть не одичаешь (совсем), но дела сами себя не сделают (к сожалению).

До ближайшего прахового я добралась за десять минут – мимо святилища, по шуршащим от листвы старым тропам, петляющим среди древних деревьев.

– Ярь, новых праховых нет? – негромко спросила я.

«Нет. И на кладбище всё спокойно», – доложил помощник.

Я выбралась из-под сплетения низких ветвей к ракушке, над которой поднимался искристый красный дымок.

– Давай ко мне, – я подошла к двери, прочитала на табличке имя и провела навершием посоха по двери. – Быстрее справимся.

Ярь тут же вынырнул из алой вспышки. А дымок, вьющийся над ракушкой, исчез, едва я открыла дверь. И повалил из дверного проёма, облаком скапливаясь под навесом. Резко запахло старым склепом. Я вытянула свободную руку и пошевелила пальцами, собирая землю. Наговором свивая её в кувшинчик.

– Мир твоему праху, Умнар Вых, – проговорила я тихо.

Облако скрылось в кувшине, он полыхнул красным, и на земляном боку появилось мерцающее имя.

– Относи, – я протянула кувшин Ярю. – В беседку к северным воротам.

Ярь исчез вместе с кувшином, а я достала справочник с грифелем и записала – имя, прозвище, даты захоронения и праха. Позже оповещу родственников, и пусть решают, что делать с прахом – или здесь хоронить, или домой забирать. Под «здесь» всё давно готово – и лопаты в сарайке при обители мёртвых, и расчищенные места там же. Мне от них нужно лишь уведомление – прах забрали и (или) прикопали там-то.

Спрятав справочник и грифель в карман куртки, я дважды обошла ракушку – сначала сметая в сторону листву, а потом тщательно прорисовывая заострённой пяткой посоха знаки. Когда круг из них замкнулся, я прошептала прощальный наговор и с силой вонзила посох в последний символ. Земля дрогнула. Ракушка осыпалась прахом. Плющ с обиженным писком змеёй метнулся в сторону деревьев. А подземный склеп с погасшим отходным столом и тайниками опустился на второе подземное кольцо – смещая собой те, что были под ним, ещё ниже.

Всё. Площадка для следующего неспокойника готова, номер для нового склепа свободен. А тайники… Покойники редко берут с собой завещанное родным. Только личное. И порой опасное – для мира, для людей, для наших чудес. Такое навсегда остаётся сокрытым в землях Красного – становится его имуществом. Но, случается, кладбище решает вернуть вещи в мир – и возвращает. Или даёт знать – приходи подземельями и забирай, – или просто подбрасывает к дому. И что мы только с дедом ни находили на крыльце в своё время… От любимых домашних тапочек до мешочков с золотом.

– Ярь, пометь потом на всех картах новые смещения склепов, пустые площадки и свободные номера, – напомнила я.

«Сделаю», – свистнул он.

Это его личное чудо – править и оттиски со старых карт, и нашу постоянную карту так, что не видно ни одной правки.

Плющ распищался, явно предупреждая своих друзей: давайте, мол, бегом с навесов, пока не поздно! Ярь вернулся и завис в воздухе. Я закинула на плечо потяжелевший посох, нашла взглядом следующий дымок и поспешила к очередному праховому. Всего четверо осталось, и все рядом – мне вообще-то везёт. Хотя лучше бы одно большое дело делать, чем десяток мелких. Мозг за ними не успевает.

Ладно, потом ныть буду. Если соберусь. Может, даже Мстишке пожалуюсь за чашкой чая. Она отчего-то любит чужие «сопли» и обожает утешать.

Дело делалось быстро и привычно – ещё с двумя праховыми я закончила за полчаса. А перед четвёртым замедлилась – заслушалась. Мстишка убирала листву на главной тропе и пела. Я сразу узнала старинную балладу о юной деве, которая после Разлома оказалась одна на крохотном островке. Высокий грудной голос Мстишки поднимался к серому небу, сливался с шелестящей листвой и ветром разносился по обители. Я оперлась о посох и слушала, слушала, слушала… Сотни раз слышала, как подруга поёт, но каждый раз всё во мне замирало, зачарованное, и почему-то пощипывало глаза.

«Хороша!» – пронзительнее обычного свистнул Ярь, часто-часто моргая. Он тоже застыл в воздухе, распахнув крылья и впитывая песню.

– Не то слово! – я отмерла и решительно взялась за посох. – И оттого пока лишь младший смотритель – никак не может выбрать между кладбищем и сценой.

«Черна сказала, Мстинара тебя бросать не хочет. Что тебе без неё трудно», – заметил помощник.

– Ну да, – неохотно признала я, расчищая листву вокруг ракушки. – Но о некоторых вещах и мне бесполезно говорить, и ей. Пока здесь не будет толпы помощников, Мстишка нас не бросит. А ещё она боится новых дел и перемен. Не только в нас дело.

…но и в нас тоже. Никто на Красном работать не хочет. Сначала его избегали из-за лютого нрава деда, а потом… Не знаю. Наверное, из-за слухов. Или ещё чего-нибудь. Но, может, сейчас кладбище наконец-то нашло в городах Сонных островов помощников и зовёт? И хоть бы дозвалось…

Мстишка снова запела, и почти сразу же по кладбищу разнёсся нежный колокольный звон. Я дорисовала последний знак и достала из нагрудного кармана куртки маленький колокольчик. Перевернула и посмотрела, на какой знак на ободе указывает язычок-стрелка.

– Северные ворота, – определила бегло. – Сажен, поди, нарисовался. Ярь, встреть и проводи его к мертвецам – на западный участок обители. И записку передай, – я убрала колокольчик и снова зашарила по карманам куртки. – Сейчас напишу.

«Сажен же знает наше кладбище. Зачем его провожать?» – удивился Ярь.

– Потому что я знаю Сажена. Он сразу начнёт совать свой любопытный нос во все сарайки, склепы и могилы. Проводи и присмотри, чтобы никуда не лез.

Грифель, бумага, справочник подставкой… Ярь улетел с запиской, а я вернулась к прерванному делу и с сожалением прислушалась к удаляющейся песне Мстишки. Ладно, зима начнётся – наслушаюсь. Зимой – лютые шторма, народ сидит по норкам, а на кладбище появляется только по случаю покойников, и то не всегда – чаще всего появляются одни покойники. А родственники подтягиваются попрощаться лишь весной. Чисти изредка тропы, пополняй раз в месяц знаки в святилище да поглядывай, нет ли праховых. Благодать.

Закончив с четвёртым праховым, я сунула кувшин в карман куртки и поспешила к последнему.

– Ярь, больше праховых нет?

«Нет, – свистнул он. – Свободна».

– Издеваешься?

Ярь просвиристел что-то невнятное и извиняющееся. Дескать, он не нарочно и вообще не это имел в виду.

Я очень быстро и сердито упокоила последнего прахового, сунула кувшин под мышку, закинула на плечо изрядно потяжелевший посох и заторопилась домой – заполнять отчётные бумаги.

– Ярь, освободишься – кувшины на крыльце.

«Принял», – коротко ответил помощник.

Посох, на удивление, оказался не таким тяжёлым, как я ожидала. Значит, и трёх-четырёх часов отдыха хватит.

Дома я разулась-разделась, заскочила на кухню за чашкой чая и помчалась в кабинет. Достала справочники, нашла имена родственников и первым делом написала записки им, отправив наговором «из ладони в ладонь» (и мне всё равно, чем они сейчас заняты и где находятся; когда есть время, тогда и пишу). А после выкопала из стопок бумаг черновик подтверждения смерти, нашла в ящике стола бумаги с печатями и взялась за документы для Управы. Медленно, печально и очень внимательно. Одно слово пропустишь или не то напишешь – заново писать заставят, заразы дотошные.

Ярь знал, чем я занимаюсь, и мудро помалкивал. Но как только я расписалась на последнем документе, помощник встревоженно засвистел, докладывая: