Артефакторша 1. Я и баб(к)а, я и маг

Глава 1

– Ох, Валя, пропал Селезневский дом, – со вздохом сказала моя соседка Зоя Марковна, входя ко мне в квартиру с коробочкой печенья.

Мы обе подняли головы и посмотрели на потолок. Тот вел себя не совсем сообразно потолкам в обычных домах. Люстра покачивались, и моя кошка Дуся с азартом следила с компьютерного стола за ожившими хрустальными висюльками. Грохотала музыка. Время от времени слышались звуки, словно кто-то бросал на пол что-то тяжелое. Бух-бах. Бум-бум-бум А я-то думала, у нас звукоизоляция, как в бункере. Очевидно, ошибалась.

– Что там у них сегодня? – пробормотала Зоя. – Концерт? Дискотека?

– Понятия не имею, – вздохнула я. – Стучала, колотила – не открыли. Еще и обругали матерно, через дверь. Женский голос такой кажется. Цитировать не буду. Не для наших с тобой нежных девичьих ушей.

– А, ты ж не знаешь ничего. Пока ты в санатории была, въехали эти. Марьи Петровны племянница и ее ухажер, – сообщила с грустью соседка. – Не муж, точно скажу. Вера Семеновна из соседнего подъезда с Марьей Петровной дружила и все о них знает. Померла Марья Петровна, а квартира досталась этой. Уходит старое поколение, а приходят бочки с жиром.

Теперь я поняла, кого рано утром видела из окна кухни. Ночью выпал снег, и каждый звук разносился в морозном воздухе с особенной чёткостью.

Я услышала забористый мат и выглянула в окно: двор укрыло пушистым одеялом, фонари светили ярко. Низенькая, но очень полная особа в малиновом пуховике тащила за собой девочку со школьным рюкзаком на спине. Я еще удивилась. В нашем подъезде я знала всех.

На свежем насте отчётливо виднелись следы. Девочка семенила за матерью, стараясь не отставать. Отпечатки женщины были широкими, разлапистыми, будто их обладательница не шла, а переваливалась с ноги на ногу. Вот, значит, кто это был.

– Ну зачем ты так, – тем не менее попеняла я подруге. – Может, у нее диабет? Или какое-то другое заболевание.

– В этом даже не сомневаюсь, – кивнула Зоя, раскладывая печенье на блюде. – Что какое другое. Или пара десятков других. Днем встретила ее эту Ангелину на лестнице. Хоть бы поздоровалась. Пакет прозрачный, а в нем чипсы, сухарики, батончики шоколадные, литровая пачка майонеза, мороженая картошка фри и магазинные котлеты. И вино, правда, марку не разобрала. И это с таким весом. Лицо красное. Глаза выпученные.

Н-да, Зоя всегда была зоркой. А я бы и внимания не обратила, что там соседи в пакетах носят.

Мы как всегда собрались на субботнее чаепитие. Обычно они проходили тихо, в разговорах, обсуждениях книг и сериалов.

Телевизор я не очень любила. Несмотря на свой почтенный возраст, большую часть свободного времени проводила в интернете. Бралась за переводы с разных языков, репетиторствовала. Пенсии мне не хватало бы: счета за большую квартиру приходили огромные, а сама я привыкла к достаточно комфортному существованию и не собиралась пока сдавать позиции.

Столько лет провела, накапливая знания, не давая мозгу состариться. Да и тело поддерживала, как могла: физкультура, дыхательные упражнения, йога. Теперь пользовалась «активами». Переводила с английского, хинди и французского. Писала продающие тексты. Даже приторговывала на бирже, но осторожно, только когда понимала мировую обстановку и чем это грозит моим фондам, акциям и облигациям.

Переезжать в жилье поменьше не хотелось. Хотя я понимала – надо, годы берут свое. И пусть участковый врач Анна Петровна каждый раз удивлялась моему стабильному давлению и бодрости, моложе я не становилась. Просто тянула, пока совсем не прижмет. Поглядывала на сайты домов для престарелых. Подсчитывала, хватит ли денег от продажи моих хоро́м на оставшуюся жизнь под опекой.

Муж умер, родни не осталось, и как-то не сложилось с детьми. Но пока я была самостоятельной, в здравом уме (и довольно неплохом для моих лет) и рассудке, исправно платила по счетам и наслаждалась преимуществами жизни на пенсии.

Жилье досталось мне от мужа. Дима был профессорским сыном, рано потерял маму и отца. Мы вместе преподавали в известном московском вузе. Я – иностранную литературу, Дима – математику.

Я была моложе его на восемь лет. Разница была небольшой, на мой взгляд, но когда Дима неожиданно и очень романтично сделал мне предложение, меня почему-то обвинили во всех смертных грехах.

И перед профессором я, дескать, задницей вертела (честно говоря, в молодости повертеть было чем, но я была воспитана в других традициях и предпочитала общаться с мужчинами не только на уровне тела, а шире). И залетела (что потом не подтвердилось, но отношения ко мне не изменило). И вообще

Через пятнадцать лет Димы не стало, а я так толком не оправилась от потери любимого человека.

Селезневский дом – сталинский ампир – в последние годы стремительно избавлялся от доживающих свой век пенсионеров и превращался в элитное жилье. Нас, таких, как Зоя и я, осталось совсем немного. Вот и Марья Петровна отбыла. Царствие небесное.

– Но ведь квартира-то дорогая, – вдруг сообразила я. – Планировка, как у меня. А дама эта

– Ангелина, – подсказала Зоя, спеша в комнату с чайником.

– На вид не то чтобы обеспеченная.

– Продаст, не потянет, – уверенно заявила соседка. – Только тебе придется это вот всё терпеть. И еще неизвестно сколько. Но продаст, я уверена. Правда, Марья Петровна квартиру запустила – болела.

– Так вот почему у меня столько тараканов.

Словно в подтверждение слов соседки, сверху раздались громкие голоса. Женский и мужской. Потом какие-то вопли. Истерично завизжал-заплакал ребенок.

– Тебе что сказали?! – голосила женщина, очевидно, та самая Ангелина. – Иди уроки делай!

– Я не могу, – пищал ребенок. – Вы шумите!

В ответ послышалась отборная брань.

– Ма-а-а! Больно! Не надо! – заорал ребенок.

– Дочку ее жалко, – вздохнула Зоя. – Маленькая, худенькая, еле тащит рюкзак этот свой с книжками. Хахаль у Ангелины ну такой выпивошного вида. Шмыгнул мимо, руки в карманах, носом хлюпает. Куртка – рваньё. Шерочка с машерочкой – один другой не лучше. Неужели никого другого найти не смогла? С другой стороны, жалко девку. Молодая еще. Вот так доведет себя до инсульта или сопьется. Дитё с кем останется? С выхухолем этим? Так они не женаты, в детдом ведь отдадут, если родственников других нет.

Короче, обычного тихого и приятного чаепития у нас не получилось. Беседа вертелась вокруг «нехорошей квартиры». А я ведь собиралась обсудить с Зоей новую книгу известного японского автора. Я по старой привычке ходила в библиотеку, на последнюю работу. Хотя в интернете могла скачать что угодно, имелись у меня подписки, где книги можно было читать за копейки.

Зоя засобиралась и ушла. К трем часам ночи я поняла, что не засну. Это означало, что не высплюсь, собью режим, который и так давался мне нелегко с моей склонностью к бессоннице.

Я села в кресло, включила ноутбук и начала смотреть сериал. Однако, отвлекаясь на шум и пьяные вопли, снова и снова включала фильм сначала. С вязанием, которое обычно меня успокаивало и навевало сон, тоже не сложилось. Кошка Дуся смотрела на меня с тревогой из своего домика. Даже ее трехнедельные котята распищались.

– Чтоб тебя! – не выдержала я, грозя потолку вязальной спицей. – Вот честное слово! Не посмотрю, что ты несчастная дурында – прокляну словом Измайловых! Коро-о-ова!

Была у нас в семье такая легенда: что вроде как имелись в роду настоящие ведьмы с даром проклятия. Но я, конечно, ни в какие такие мифы не верила. Так сказала, без веры в то, что сбудется, в сердцах. Потом пожалела, разумеется. Не надо было так злиться. От злобы ничего кроме злобы не рождается.

Внезапно шум затих. Я наконец добралась до кровати и крепко заснула

– Уы-ы-а-а Ва-а-а

Сначала я не поняла, кто издает эти звуки. Тем более, где-то рядом опять плакал ребенок. Я помнила, что заснула в кровати, но теперь под головой было что-то твердое. И руки. Я ощущала холод пальцами.

А потом поняла, что это я – пытаюсь что-то выговорить, но не могу – и похолодела внутри. Неужели инсульт? Где врачи? Кто плачет? Я в приемной больницы? На скорой привезли? Кто открыл дверь врачам? Зоя, наверное. У соседки были ключи от моей квартиры. Она кормила Дусю, когда я уезжала, и поливала цветы.

Я попыталась возмутиться: какого черта пожилую женщину оставили на холодном? Выдавила какое-то: «Гы-ы-ы-к»

«Точно инсульт, – подумала расстроенно. – Не речь, а мяуканье какое-то. И голова болит, как будто её иглой пронзают».

Сказать ничего не получалось. Сердце колотилось как бешеное. Почему-то воняло какой-то кислятиной. А голосок рядом начал причитать:

– Тётушка тётушка ну очнись, ну пожалуйста Не умирай! Пожалуйста, не умирай! Что же буду без тебя делать, совсем одна?! Тётушка!

Наверняка, в больнице не оказалось мест в палатах, и меня положили в коридоре. А какой-то ребенок волнуется за тётю.

Но почему-то потрясли меня, а не незнакомую мне тётушку. Рыдания усилились, совсем близко. Мне на лицо закапало мокрым.

– Чтэ-э-эу? – удалось выговорить мне.

– Тётушка! – воскликнул голосок прямо над ухом. – Ты меня слышишь?

– Уэ-э-э угу-э-э – более уверенно отозвалась я.

– Что с тобой? Ты стояла и упала. Я думала, ты умерла совсем!

– Врау-ча, – с трудом выговорила я.

– Я уже сбегала к доктору Фро-фр-фру , – всхлипнул невидимый ребенок, проговорив какое-то непонятное имя. – Его жена сказала, что он он очень пьян. Как протрезвеет, так и придет.

– Оу-шень ми-и-ло, – простонала я.

Да что у них за больница-то! Буду жаловаться! Но скорее всего, тут и помру – в этом сумрачном липком и вонючем месте Говорить тем не менее стало полегче. К ощущениям добавилось некоторое осязание. По крайней мере, я почувствовала, что пальцы на обеих руках липнут к какой-то поверхности.

Попыталась открыть глаза и сразу их закрыла. Так, это явно не больница. И не моя квартира. Надо мной грязный потолок с паутиной. Где-то сбоку – пятно света. Я лежу лежу на полу. Видимо, упала.

Но как я здесь очутилась? Не помню, чтобы покидала квартиру. Это сон? Ну нет, слишком все реально. Инсульт с парализацией половины тела? Тем не менее пальцы почему-то шевелятся на обеих руках. Губы вот, начала ощущать. И боль головная как будто стала проходить, по крайней мере, я начала более-менее нормально дышать, если этот хрип мог сойти за дыхание

Я осторожно оперлась ладонями о пол и попыталась оторвать от него верхнюю половину тела. Получилось не очень. С локтями тоже не сработало. Зато зрение начало проясняться.

Однако что-то никак не давало мне смотреть вперёд – обзор заслоняла какая-то округлая штука. Я смогла оторвать руку от пола и прикоснуться к препятствию. Препятствие ощущалось как часть меня. Мама дорогая, это что, грудь? Бюст? И он живой? И он мой? Мой, раз я его чувствую.

Уф! Это всё сон, сообразила я наконец. Я всегда очень боялась болезней, которые могли превратить меня в овощ. Видимо, настрадавшееся за день сознание отключило контроль над подсознанием, и на поверхность разума полезли разные страхи. Но сон странный какой-то. Всё такое непривычное. Реальное. С одной стороны, хотелось проснуться, с другой – посмотреть, что будет дальше.

Странную корпулентную даму, роль которой я играла во сне, видимо, тоже навеяло знакомством с новой соседкой Ангелиной. Я вспомнила, как утром та шла по двору с дочкой, и я даже через стекло хорошо слышала разносящийся в воздухе речитатив:

– Вот же послал ребёнка. У всех дети как дети. Одна ты у меня в кого такая? А я знаю в кого. В отца-дебила. Будешь так же себя вести – и сама вырастешь дебилкой.

– Я спать хочу, – хныкала девочка.

– Спать спать ты всегда готова. А посуду вымыть, пол. Пожрать приготовить. Уроки сначала нужно делать, а потом спать, – твердила мамаша.

Я подождала. Проснуться не получалось. Бюст никуда не исчез, как и жалобный голосок:

– Тётушка Вель, вы только не умирайте. Пожалуйста. Я буду послушной-послушной. Я всё-всё буду делать. Буду ещё больше вам в лавке помогать...

Сделав неимоверное усилие, я смогла перевернуться на бок. Прохрипела:

– Да что вы тут разлили-то? Пол липкий совсем.

Последовала пауза... а потом ребёнок разразился отчаянными рыданиями:

– Я мыла, мыла, честное слово, мыла. Герн Бренц разлил пиво и наблевал в углу. Тётушка! Только только не сердитесь! И не умирайте! Я снова всё вымою!

– Где?! Где наблевал?!

Я как-то сразу умудрилась подняться на колени и оглядеться. Так вот откуда этот запах? Будучи крайне брезгливой по природе, я и во сне не могла вытерпеть всяких... человеческих излияний в неположенных местах.

Проморгавшись, смогла немного оценить обстановку.

Во-первых помещение. Темное. Полки – на них что-то светится, пятнами. Длинный грязный прилавок, весь в каких-то потеках. Сзади (ох и тяжело же вертелась шея у моего тела) нашлась дверь, по бокам ее – окна, тоже грязные и пыльные. За ними угадывалось движение, в лачугу пробивался свет. Кажется, был день. Или утро. Или вечер. Но не ночь.

Во-вторых, ребёнка мне больше ничего не заслоняло. Это была худенькая девочка лет восьми. Я бы подумала, что она младше, из-за субтильности, скорее даже костлявости. Но глаза у ребёнка были почти взрослые, осознанные, очень большие и выразительные. В них отражались страх, надежда... и снова страх.

Одета девочка была в серое платьишко, застиранное до непонятного серо-бурого цвета и крошечных дырочек, но чистое, без пятен и с заплатками.

Я сама, то есть мой... эм-м-м... персонаж? аватар? образ? героиня?... или как это называется в особо реалистичных снах не могла похвастаться ни приличным одеянием, ни чистотой тела.

Замызганная пышная юбка туго облегала массивные бедра, блуза, некогда, видимо, белая, держалась на трех полуоторванных пуговицах. Талию – достаточно условную – охватывало что-то вроде корсета, как раз поддерживающего неимоверных размеров бюст. В душу закралось подозрение, что блевотина господина... как его там... далеко не источник противного кислого запаха. Сие амбре больше исходило от меня, чем из угла.

Ребёнок затравленно всхлипнул, когда я сфокусировала на нём взгляд.

– Ты кто? – спросила я.

– Я... я... я Молька, – ответила девочка.

– А я тогда кто? – уточнила я.

Ребёнок снова зарыдал, раззявив ротик:

– Аа-а-а, тётушка... вы тётушка Вель... Ве-е-ельта...

– А ты ничего не перепутала?

– Не-ет! – захлебывалась в рыданиях Молька.

– А что со мной приключилось?

– У-ы-ы-ы... вы стояли за прилавком и упали! Головой назад. И затылком, видно, стукнулись... Сильно! Меня не узнаёте! Я... я ваша племянница, Молька! Аа-а-а!

– Молька – это как моль? – машинально поинтересовалась я.

– Да-а-а... я Молли, просто... худая и... эта... блёклая.

– Худая, – согласилась я, зная, что внимание девочки нужно переключить. Если этого не сделать, сама остановить истерику она не сможет. – Но не блёклая, а бледненькая. И очень симпатичная если тебя подкормить.

Молли сразу затихла и вытаращилась на меня круглыми глазами. И, кажется, испугалась еще больше. Даже голову в плечи вжала. Я что-то не то сказала?

Глаза у ребёнка были потрясающими: ярко-голубыми и огромными. С личиком, правда, было что-то не так. И я не могла понять, что именно меня смущает: слишком острый подбородок? Форма лица чересчур аккуратным сердечком? Слишком крупные глаза? Мысленно махнула на это рукой и занялась более актуальными задачами.

И задачей номер один был... сам сон. Ну не бывает таких реалистичных снов. Даже если бывают, мне такие никогда не снились. Я всегда краем сознания понимала, что сплю. Иногда не могла сразу проснуться, в основном во время кошмаров, которые смотрела довольно часто, сильно устав или расстроившись. Но то, что происходило со мной сейчас, сном явно не было. Липкий пол, ядреный запах пота, ощущение каждой клеточки этого тела – непривычного, но явно моего.

– Молька, – сказала я, осторожно ощупав лицо без признаков асимметрии и радуясь, что говорю нормально. – Ты веришь в реинкарнацию?

– Чего? – напряженно уточнил ребёнок.

– Я неправильно выразилась. Реинкарнация – это рождение вновь. А здесь речь об обычном переселении души. Из тела в тело.

Молька осторожно покачала головой и слегка от меня отодвинулась. Я бы сама от себя отодвинулась, если бы могла. Тем временем пришлось со стадии отрицания сразу перейти в стадию принятия, минуя злость, торг и депрессию: коленям стало больно, спина ныла, и мне срочно нужно было встать.

Глава 2

Глава 2

Подняться самой не вышло – верхняя часть тела упорно тянула к полу. Хорошо, что на помощь пришла Молька. Получилось своеобразное «тянем-потянем» и «тяни-толкай», и, в конце концов, я с трудом встала на ноги.

Голова немного кружилась. Но сердце уже не колотилось так бешено, как пять минут назад. Игла в мозгу пропала, но о ней всё ещё напоминала тупая боль. В сознании медленно формировалась не очень приятная и даже можно сказать пугающая мысль. Что если это не сон?

Во время магнитных бурь мне почему-то часто снились кошмары. В основном, классические, с чудовищами, и довольно редко настолько оригинальные, как сейчас. Ведь иначе как кошмаром случившееся со мной я назвать не могла.

Помнится, как-то раз мне приснилось, что мы с кошкой Дусей, внезапно заговорившей со мной на чистом русском языке, убегали от тираннозавров. На бегу Дуся довольно толково объясняла мне, почему не разговаривала прежде. Дескать, и так покоя не даете, а если еще узнаете, что кошки разговаривать умеют… Дусины аргументы показались мне вполне логичными.

В этом сне тираннозавров не было. Зато были боль в затылке и шишка, там же – в этом я убедилась, потрогав ноющее место пухлой, тяжёлой рукой. Ещё были запахи, жирные гудящие мухи, норовящие сесть мне на нос и щеки, звуки с улицы и напряжённый взгляд Мольки.

Я ответила девочке таким же пытливым взглядом. Под ним ребёнок начал медленно перемещаться к входной двери.

– Ты куда? – с интересом спросила я, когда Молька потянула на себя грязную дверь.

Ребёнок всхлипнул и помотал головой, но оставил дверь в покое.

– Извини, что напугала, – вздохнула я, присев на стул. Ноги держали так себе, а еще вернулась головная боль, но другая, смутно знакомого типа. – Не знаю, что произошло, но явно ничего хорошего. Можешь сделать одно одолжение?

Одолжение делать Молька явно не хотела. А хотела, видимо, сбежать, пока стукнутая тетя не выкинула что-нибудь... эдакое. Но я попросила мелкую ущипнуть меня за руку. Ребёнок сначала категорически отказывался щипать любимую тётушку, но потом вошёл во вкус.

– Больно! Хватит! – заорала я, убедившись, что мне доступен весь спектр болезненных ощущений и сном происходящее быть явно не может.

На руке наливались красным из белого несколько синяков. «Железа не хватает, – мысленно отметила я. – И сосуды слабоваты. Немудрено. Мадам явно неправильно питается, спортом не увлекается. Да какой уж спорт? Это тело и обычной физкультуры давно не видело».

– И что же получается? – машинально спросила я вслух. – Мне теперь в этом… жить? А я… прежняя? Умерла?

– Нет, нет, тётушка! – испуганно зачастила Молька, обхватив мою ручищу выше локтя своими тоненькими ручками. – Вы не умерли. Вы здесь со мной. Ударились только. Сильно ударились, да? Болит?

Ребёнок явно был в ужасе от моей общей деморализации. И я поспешно проговорила:

– Шишка почти совсем не болит.

– А меня помните? Помните, что я Молька? Ваша сестра – моя мама. Она меня тут оставила с вами. Потому что уехала. А куда она уехала, там с детьми нельзя, – быстро тараторила девочка, дрожа всем телом. – Она вернётся и меня заберёт. Очень-очень скоро вернётся. Вы и не заметите, как она вернётся. Только не выгоняйте меня, пожалуйста. И в бордель не надо. Там плохо, в борделе, госпожа Каплер рассказывала.

– Это что это за госпожа Каплер такая, – нахмурилась я, – что детям рассказывает… неприличности всякие? Из чего ты решила, что я собираюсь сдать тебя в бордель? То есть… что твоя тётушка собирается…

– Вы же сами сказали, что я симпатичная, – затрясся ребёнок, – что меня только подкормить и… Вы раньше такого не говорили, а сейчас сказали.

– О господи, – я подхватила девочку своими огромными загребущими руками (при этом в плече что-то громко хрустнуло) и усадила её к себе на колени. – Ты всё неправильно поняла. Ни в какой бордель я тебя отправлять не собираюсь, не хватало еще! Я просто сказала, что ты очень симпатичный ребёнок, только худенький. Ну если тебя тут хорошо-хорошо кормить, то у тебя появятся румяные щёчки, окрепнут ножки, ты сможешь быстро бегать…

В общем, говорила я всё, что в голову приходило, лишь бы успокоить девочку. Та постепенно и успокаивалась: перестала дрожать, но всё ещё крепко держала меня за руку.

– Значит, – тяжело вздохнула я, осматривая свои торчащие из-под юбки припухшие лодыжки (до варикоза дело пока не дошло; видимо, тело, в котором я находилась, было молодым и крепким), – ты моя племянница, дочь сестры. Так вот, дорогая племянница, как ты уже поняла, избавляться я от тебя не собираюсь. Напротив, мне очень нужна твоя помощь. Дело в том, что, ударившись, я действительно всё забыла. Даже своё имя.

– Тебя зовут Вельта, а люди называют тебя Толстая Вель, – сразу пришла на помощь добрая девочка.

– Понятно, – поморщилась я. – Как-то не удивительно.

– Ой! – подпрыгнула у меня на коленях Молька. – А как же ты их теперь узнаешь? Герна Бренца, фраву Каплер, майстерину Шмидт, малыша Муху…

– Вот в этом-то и дело, – сказала я грустно. – Без тебя я точно никого не узнаю. А не хотелось бы, чтобы люди заметили мою амнезию.

– Амне… что?

– Это когда человек теряет память. Всё забывает. К примеру, ложку держать умеет, и книгу даже почитает, а вот кто он, откуда и как его зовут – ни сном ни духом.

– Да-а-а, не повезло, – подумав, протянула Молька. – Если все вокруг догадаются, что ты ничего не помнишь, будет плохо, – рассудил не по годам умный ребёнок. – Все деньги начнут обратно просить. А ты-то забыла всё.

– С этого места поподробнее, – насторожилась я.

– Ты сначала задолжала многим, но вчера продала артефакт невянущих цветов. Долги раздала. И никуда не записала.

– Расписки даже не взяла?

Ребенок укоризненно покачал головой.

Образ Толстой Вель пополнился новыми неприятными деталями. На лицо глупые мозги. Хотя я и так подозревала, что всё плохо. Достаточно было осмотреться вокруг. Пыль, грязь, запустение. И только какие-то странные предметы светятся на полках.

– А что это за место? – спросила я, осматриваясь уже внимательно и стараясь запомнить каждую деталь.

– Так это наша лавка артефактов, – не без гордости пояснила Молька.

– Допустим, – сказала я. – Лавка. Артефакты. Я торгую артефактами. Я торгую артефактами?

– Ага, – приободрился ребёнок. – Ты артефакторша. Артефакторша Вельта Брандт.

– Ну… звучит лучше, чем Толстая Вель, – весело подмигнула я ребенку, хотя внутри повеяло холодком.

У меня тут, оказывается, профессия имеется. Очень, скажем, далекая от того, что я умею. А что я умею? В литературу умею. Физкультуру в школе преподавала, в походы ходила, вожатой подрабатывала, в архивах сидела – артефактами не занималась. В девяностые чем только не промышляла.

Молька спрыгнула с моих колен и подбежала к ближайшей полке. Она сняла оттуда нечто похожее на якорь из магазина морских сувениров, но в его центре светился небольшой голубоватый камень:

– Это Тифенгрунт, артефакт основ, – с придыханием сообщила девочка. – Без него ни один алхимический раствор нельзя проверить на примеси. Очень ценная вещь. Ты сказала, никогда его не продашь, даже за тысячи тысяч алмазов.

– Да ну? – пробормотала я с некоторым сомнением.

Выглядел артефакт как дешевая поделка со стекляшкой, правда, камень слегка светился. Может продать как ночник? Что тут у них с расценками на ночники?

– А это Огненное сердце, – продолжила экскурсию Молька, взяв с полки нечто плоское, похожее на обычный булыжник. – Лечебный артефакт. Создан, чтобы побеждать… ну этот… – ребенок заметно смутился. – Ну который… в попе.

– Геморрой? – удивилась я.

Огненное сердце. Не слишком удачное название для деликатной проблемы. Хотя... как говорится, тут с какой стороны посмотреть...

– Ага, – кивнула мелкая.

– Тоже очень дорогой и ценный предмет?

Ребёнок только многозначительно присвистнул, возведя к потолку голубые очи. Тут я даже как-то поверила.

Мне также рассказали об артефакте…хм… весьма узкого направления, избавляющем от снов про крыс. Со снами другой тематики вещь почему-то не работала, а жаль. Я бы попробовала – избавиться от текущего сновидения, хотя поняла уже, что это не сон.