Пятая башня

Сутулый писарь затрясся, вскинул руки с обгрызенными ногтями в жалкой попытке защитить свою голову с редеющими на макушке волосами. Сальные пряди липли к его вспотевшим вискам.

— Я не… я не знаю! — писарь втянул шею в плечи и сощурил подслеповатые глаза, будто старательно пытаясь разобрать мелкий почерк.

Векша склонился над столом, вгоняя писаря в приступ одним своим немигающим взглядом.

Лицо Векши закрывала кожаная скоморошья маска, морщинистая до отвращения. У маски были полулунные прорези глаз и серповидная улыбка с зубами, вырезанными в виде звериной челюсти.

Векша выкрал маску накануне у странствующей труппы.

— Так узнай.

— Д-да… умоляю, сейчас, — писарь принялся рыться в стопке книг и караульных записей. — Должно быть где-то здесь… должно…

Векша не шевелился, обратившись в глыбу. Его тело было напряжено, он был готов зашипеть и рывком напасть на писаря, чтобы отгрызть ему нос.

— В-вот… — писарь протянул раскрытую книжицу. — Здесь сказано…

— Дай сюда.

Векша вырвал книжицу и быстро пробежал взглядом по строкам.

После того как дозорные доставили торговца с его родными в город, их расспросили в сторожевой башне. Выяснив подробности разбойничьего нападения и, убедившись, что опасности чужеземцы не несут, было принято решение их отпустить, велев отметиться у стражи, если вздумают уйти из города. А также дать знать, где обоснуются в ближайшие дни…

— Корчма «Бобровый хвост», — с укором прочёл Векша вслух. — Значит, вот где они засели. Как мне туда пройти?

— Это в посаде, за стеной, — писарь округлёнными глазами наблюдал за тем, как Векша жжёт записи.

Покончив с делом, Векша приблизился к открытой ставне и высунулся наружу, проверяя стражу у ворот. Затем поставил ногу на подоконник, но вдруг опомнился и обернулся, глядя на писаря с показной строгостью:

— Ты ведь не забыл наш уговор? — недвусмысленно протянул Векша.

— Д-да… то есть, н-нет, господин. Клянусь, я буду нем как рыба!

— Вот и славно. Не люблю ходить туда-сюда, понимаешь?

— Д-да, разумеется…

— Ну, бывай.

Векша схватился за верёвку, свисающую с крыши, и перекинул своё тело через подоконник.

***

— Ложка, — кладу прибор на стол. — И… эм-м… Чашка?

Овод дожёвывает кусок отварного мяса, который он снял зубами с ножа.

— Нет, это тарелка, — спокойно поправляет он. — Чашка — это чашка.

— Блять, — заправляю волосы за ухо нервным жестом. — А это, разве не тарелка?!

— Это ковш.

Закрываю лицо руками, выставив локти в край стола. Пережидаю пару мучительных секунд, борясь с клокочущей в груди яростью.

Не то чтобы язык этого мира, вернее, — «княжества», — мерзок. Просто мозг мой противится осознанию, что я вынуждена находиться там, где не желаю.

Однако другого выхода я не вижу. Надо учить язык и интегрироваться, иначе мне просто-напросто не выжить. Мучить чеха и дальше чересчур совестно.

Поскольку моя зрительная память работает лучше, чем запоминание на слух, дело двигается со скоростью контуженной черепахи.

С горем пополам выучила фразы: «Добрый день», «спасибо», «пожалуйста», «сколько стоит» ну и коронную: «плохо говорю по-ирийски, спросите моего мужа или отца». Прикрываться подставными родственниками было гораздо безопаснее, чем говорить правду.

И вот я делаю глубокий вдох и выдох. Отнимаю руки от лица и горестно гляжу на Овода. Вражбит сидит напротив и ест. Почуяв мой взгляд, он отвлекается от тарелки.

Сидим какое-то время молча, не прерывая зрительного контакта.

За эти два дня Овод успел немного прийти в себя после ранения.

В первый наш вечер пребывания в «Бобровом Хвосте», пока Овод валялся на лавке, набираясь сил под попоной, пропахшей навозом и конским потом, он принимал непосредственное участие в нашем разговоре с Хонзой.

Не церемонясь, чех изложил мне всю патовость ситуации.

В «оном мире» существовали некие «альвы». Древняя цивилизация, изобревшая колдовские устройства для перемещения. Но «альвы» вымерли, а устройства «вышли из строя», породив неконтролируемую аномалию. Эта аномалия и являлась виновницей того, что людей из другого мира засасывало сюда.

Однако на мои вопросы, чем именно руководствуется эта стервозная аномалия, а Овод так похож на Илью, Хонза лишь пожал плечами.

Чех провёл в этом мире тридцать три года, по крупицам собирая всевозможные знания, но многое по-прежнему оставалось для него загадкой. Справиться в одиночку с подобными раскопками прошлого, да ещё и в чужом мире, в эпоху средневековья, было и вправду гигантской задачей.

— Как же… как же вы здесь выжили? — я слепо глядела на горящую лучину, вдетую в железный светец на столе.

— Počkej, uvidíš, — без улыбки отвечал Хонза, затягиваясь сигаретой из моей пачки.

— Вы отыскали способ вернуться?

— И да, и нет. Naděje mě opustila. Я решил se vrátit k té staré věži. В начало, чтобы искать и находить ответ.

— К старой… вежи?

Хонза поднял одну руку вертикально вверх.

— Башня! — отгадала я. — Так вы тоже переместились к ней?

— Да, а как нет? Башня есть mechanismus.

Хонза выглядел измученным, поэтому понимать его становилось всё тяжелее.

Должно быть, новость, что время в родном мире действительно продолжало свой ход, выбила чеха из колеи.

Я попыталась вручить Хонзе последнюю сигарету, но он только покачал головой:

— Poslední cigáro přináší smůlu.

Овод на своём месте зашевелился, чем привлёк наше внимание. Он вполголоса спросил о чём-то Хонзу. Тот сделал затяжку, нахмурился сильнее прежнего. Затем они обменялись несколькими репликами, и Хонза вяло перевёл мне следующее:

— Zdá se... Твой приятель говорит, он знать… знал живого альва.

— Можно поподробнее? — напряглась я.

— Кто есть… кто был твой Илья?

Мой Илья. Как же странно это звучало в этой театральной обстановке.

Я достала из кармана сотовый телефон, открыла галерею с фотографиями. Хонза встал из-за стола и приблизился ко мне, с любопытством и опаской поглядывая на мой гаджет.

— Телефон. Можно?

Я кивнула и показала ему фотографию. Хонза осторожно, боясь обжечься, двумя руками принял гаджет и выпрямился.

— Bože! — выдохнул он.

— Это фотография.

— Ano, фотография… помнить, — лица его коснулась тень затаённой ревности, — но я много пропустить.

Хонза показал телефон Оводу. Я специально отвернулась, чтобы не видеть выражения его лица.

Овод долго молчал, наконец сказал что-то наподобие:

— «Ясно».

Хонза вернул мне телефон. Экран померк, скрыв селфи, где я смущённо смеюсь, а Илья прижимался сверху к моей голове подбородком, влезая в кадр без приглашения.

Фотография была сделана на дне рождения одного из наших общих друзей в боулинге. Я сидела на диванчике, а Илья подошёл сзади и наклонился, влезая в кадр.

Последняя наша совместная фотография. Мы ведь даже съехаться на одну квартиру не успели…

Я смахнула краем рукава слёзы и покосилась на Овода. Тот о чём-то старательно размышлял, посматривая на потолок.

Мне почему-то стало обидно, что он отреагировал так холодно.

Хотя, чего я ожидала? Что он вскочит и, перебарывая боль, ринется припадать к моим ногам? Обольётся слезами и скажет, что он тот Илья, которого я знала? Что ему просто отшибло память, и теперь он меня вспомнил?

Я встретилась взглядом с Хонзой.

— Он точно не Илья? — я огласила вопрос в сотый раз, в надежде на чудо.

Мне ответил Овод. Правда, я не поняла его слов, и мне пришлось ждать разъяснения от Хонзы.

— Нет, он не есть Илья. Разный человек. Ale to může být spojeno. Нельзя узнать. Альвы умерли. Nemám koho спросить. Понимаешь?

— Но вы же сами сказали, что он знал какого-то там альва! Или я вас не понимаю? Повторите, пожалуйста.

— Živého альва встретить сейчас — velmi vzácné. Редко можно. Я сам viděl альва jen jednou. Шёл сам с экспедицией под землю. Там я узнавать много того, что говорить сейчас. Но тот альв umřel přímo přede мной.

Хонза помолчал, о чём-то обеспокоенно размышляя.

— Но может быть тот мужчина из klášter. Он может знать что-то. Он может сам альв или что-то srodné ему.

Я стиснула пальцы. Тот мужчина? Не про того ли урода говорил Хонза, которому достался спрей в харю?

Так вот как выглядят альвы. Чёрные глаза, звериные когти вместо ногтевых пластин.

Я почувствовала, как противно засосало под ложечкой. Всё равно что увидеть чужой труп, который не ожидаешь встретить. Однажды в детстве я испытывала подобное ощущение, когда шла в школу и увидела, как полиция ограждала место смерти какой-то женщины, выпавшей из окна.

— Твой друг, — Хонза старательно потёр закопчённый лоб, — Может некто… некто из его семья попадать в этот мир. Приносить детей. Могут ли быть příbuzní?

— Имеете в виду, что кто-то из его предков попал сюда?

Хонза кивнул.

Я скорбно помолчала. С родными Ильи мы были почти не знакомы. Но, кажется, его дед пропал без вести на фронте.

— Мне нужно выяснить наверняка, — я мотнула головой, распутывая неразбериху мыслей. — Это ведь всё между собой связано, да?

Я снова покосилась на Овода.

Из-за причёски, веса и одежды он выглядел в точности как Илья, но сильно измотанный. Хотя, если повспоминать, и сам Илья после рабочих дежурств выглядел старше своего возраста.

К тому же Илья рано поседел, так что сходство было вполне очевидным.

Если присмотреться внимательнее, разве что нос у Овода был чуть горбатым. Хотя, возможно, это просто потому, что когда-то он был сломан.

Раздеть бы этого самозванца, чтобы сверить родинки на теле. Хотя, сказать по правде, я совсем не помнила их расположения.

— Что такое «Галлу-Дар»? — спросила я у Хонзы время спустя.

По обрывкам разговора я вдруг заподозрила, что они сговариваются о чём-то втайне от меня.

— Эм-м… ничего такого, — Хонза квёло изобразил скуку. — Маленькое место в городе.

— М-м, — я сделала вид, что поверила. — Ясно.

Позже я спустилась в корчму и спросила о Галлу-Дар у хозяйки. Та лишь озадаченно поскребла затылок и покачала головой.

Значит, эти двое меня обманывали, и доверять нельзя было даже им! Подло. Но выводы я сделала.

И вот сейчас мы сидим с Оводом наедине в купленной на ночь коморке на втором этаже, доедая остатки обеда. Я пытаюсь не тратить времени впустую и пополняю словарный запас, Овод же, — вероятно, от несносной скуки, — развлекает меня своим участием.

Ну, разумеется, он не Илья. Илья бы ни за что не стал от меня ничего скрывать!

Решительно встаю из-за стола. Овод перестаёт жевать, пристально наблюдая за тем, что я собираюсь сделать. Подхожу к нему и кладу ладони ему на лицо, поворачиваю голову к себе.

Овод спокойно, хоть и чуть устало, повинуется. Ждёт, пока я закончу тщательно рассматривать его вблизи, как кочан капусты на рынке.

Глаза, линия бровей… пытаюсь воззвать в памяти, ведь фотографии часто искажают реальность. Возможно, Илья выглядел немного по-другому, и мне просто не удаётся это осознать.

— Цвет глаз, — бормочу себе под нос, склоняясь ближе. — Тут слишком темно, не понимаю…

Именно в таком положении нас застаёт Хонза: Овод, покорно сидящий неподвижно, свесив руки между коленями. И я — стоящая над ним и держащая его за лицо, словно собирающаяся силой наградить его французским поцелуем.

Будто? Да, меня и впрямь посещает мысль пойти на это, чтобы ощутить его вкус. Во мне всё ещё теплится страх, что он окажется… таким, каким я помню.

— Кхм… — Хонза прочищает горло, вклиниваясь между делом.

Отчего-то смутившись, поспешно отхожу в сторонку. Изображаю, будто занята, хотя просто перекладываю вещи с места на место. Мужчины собирают одежду и уходят в баню, оставив меня в угрюмом одиночестве.

По словам Хонзы, убегая из приюта, им удалось прихватить с собой немного краденых денег. Но, как бы там ни было, средства приходится экономить. Поэтому своё второе посещение купальни я решаю отложить на другое время, хотя мне ужасно хочется снова погреться в горячей воде. Ведь даже в коморке приходится кутаться во все слои одежды, чтобы хоть как-то сохранить тепло.

Достаю из пачки последнюю сигарету. Наверное, пришло время разделаться с ней и бросать эту дурную привычку вовсе.

Подношу огонёк к краю сигареты, но не успеваю сделать затяжку.

В дверь раздаётся учтивый стук. Молчу, с замирающим сердцем прислушиваясь. Нет, это явно не Овод или Хонза. Будь это кто-нибудь из них, он бы уже подал голос.

Жду, пока незваный гость отзовётся, но тот лишь продолжает стучать всё настойчивей. Встаю со скамьи, нервно делая ещё одну затяжку. Нашариваю в кармане перцовый баллончик.

Наконец, стук прекращается, но я не двигаюсь с места. На подобную уловку я не куплюсь. Стоит приоткрыть дверь, как тот, кто снаружи, может попытаться на меня напасть. В сложившихся обстоятельствах ждать можно чего угодно.

Твёрдо решаю, что пока не услышу знакомый голос, засова с двери не сниму. И точка.

Докуриваю до фильтра. За дверью по-прежнему тишина. Начинаю постепенно успокаиваться, вновь присаживаюсь на край скамьи. И тогда в ставни за моей спиной раздаётся резкий удар.

Вскакиваю с места. Молниеносно швыряю окурок в глиняную чашку, хватаю из кармана баллончик. Бегу к двери, снимаю засов… толкаю. Дверь не поддаётся. Бьюсь о неё плечом до тех пор, пока до меня не доходит — кто-то дальновидно забаррикадировал дверь с внешней стороны.

Доски ставен проламываются, разлетаются на пол вместе с выбитыми петлями. Распадается и деревянная рамка с примитивным мутным стеклопакетом из промасленной холстины.

В коморку врывается холодный порыв ветра, стелется по полу, вздымая пыль и солому.

Подмётки сапог с грохотом ударяются об пол. Ворвавшийся через окно человек выпрямляется, и сквозь прорези уродливой маски, налепленной на его лицо, я вижу шутливо прищуренные глаза.

— «Тук-тук», — благодушно выдыхает «урод из приюта», а затем его взгляд быстро делается грозным.

Точно «урод» по щелчку пальцев переосмысляет своё поведение и решает, что стоит переключить вежливость на суровую претензию.

***

Шельма вскинула руку, целясь из крохотного чёрного стаканца. Но Векша уже был научен горьким опытом. Прикрыв лицо, он метнулся в сторону, уходя от ядовитой струи, пущенной в воздух.

Ветер, бьющий из окна, сбил направление струи, метнув его девке обратно в голову. Девка вскрикнула, накрыла сгибом локтя глаза, защищаясь от ядовитого смрада. Векша порывисто приблизился, лаконичным ударом выбил из её руки «чёрный стаканец» и, не давая времени опомниться, толкнул к стене. Девка оцепенела, воздух с жалобным стоном вышел из её лёгких от удара о твердь.

Распаляясь в бешенстве, Векша прижал девку всем своим телом к стене: грудь к груди, бёдра к бёдрам. Схватил за запястья и вскинул их над её головой. Выставил одну ногу девке между ног, прижимая бедро к её промежности, не оставляя возможности для встречного удара коленом.

— Хватит испытывать на мне свои бирюльки, шельма, — сдавленно прорычал он, перехватывая её сведённые кисти одной рукой и поспешно шаря второй по одежде. — Что у тебя там ещё? Давай, выкладывай…

Векша жёстко охлопал её по бокам, забрался холодной ладонью под шерстяную рубаху, не без удивления обнаружив, что девка не носила исподней рубахи. Ладонь его скользнула по горячей гладкой коже.

Хладное прикосновение заставило соларийку опомниться. Она встряхнула головой, приходя в себя после удара об стену.

Векша выругался сквозь стиснутые зубы, придавил девку сильнее, не давай той возможности выскользнуть. Быстро обшарил её бёдра, смекалисто угадав расположение карманов. Швырнул на пол продолговатый, гладкий предмет, выглядящий, как письменная дощечка, залитая смолой.

Соларийка забилась пойманной щукой, заклацала зубами, будто намереваясь огрызть ему ухо.

Векша не смог сдержать раздражения. Ведь это, между прочим, он рассчитывал угрожать ей бешеным оскалом!

Он попытался накрыть её рот ладонью, пока доставал из кармана тряпку, но стерва вдруг впилась зубами в ребро ладони. Векша заливисто выругался.

Девка вывернулась, проскользив спиной вдоль стены, но тут же вскрикнула и упала, пойманная подножкой.

Торжествуя, Векша уселся ей на спину и поспешно запихнул в рот тряпку, завязав узлом на затылке. Пока девка артачилась и мычала, Векша сцепил её руки за спиной, обвязав верёвкой.

— Ты совсем сдурела?! — возмутился он. — Чтоб тебя волки драли! Больно!

Он тяжело вздохнул, будто наконец управившись с тяжёлой работой. Нажал рукой девке на хребет.

— Ни стыда, ни совести. Охренеть!

Он шутливо хлопнул девушку по ягодице, обтянутой плотной грубой тканью. Звук выдался смачным настолько, что Векша ненадолго замер, не сводя взгляда с дёрнувшейся от удара задницы.

Подобное Векша видывал впервые, чтобы такая ткань, да ещё и так плотно повторяла изгибы бёдер и промежности. Что это вообще? Ткань, кожа? Как это вообще было так чудно сшито?

От увиденного в паху сразу стало тесно.

Векша кощунственно усмехнулся и принялся от души хлестать ладонью девку по ягодице.

— Ну что, засранка? Думала, так просто можно людям в морду ядом бросаться? Ну погоди, такую порку тебе выдам. Твоя задница будет гореть ярче, чем если бы ты в праздничный костёр уселась голышом!

Девка завизжала, как резаная свинья.

— О! Ещё карман…

Векша запустил пальцы в карман, расположенный прямо на ягодице. Украдкой понадеявшись, что в нём окажется дырка. Но там оказался лишь какой-то предмет цвета калёного железа, размером с палец. Векша изучающе повертел предмет, пожал плечами и убрал к себе в поясную сумку.

Насилие над женщинами казалось Векше затеей паскудной. Да и какой смысл пытаться есть блюдо, которое норовит убежать с тарелки? Никакого наслаждения пищей. Однако сейчас Векша не мог не признать, что издевательства над этой девкой приносили ему неподдельное удовольствие.

Отчего-то даже захотелось цапнуть её за белую шею, чтобы почувствовать бьющуюся жилку.

— Будишь во мне всё худшее, змеюка ты подколодная! — он последний раз с силой ударил её по ягодице и наконец выпрямился.

Девка принялась неуклюже отползать, мыча без остановки. Но испуганной или зарёванной она вовсе не выглядела. Скорее злющей, как гадюка, вынутая из логова и брошенная в кусты. Это забавляло. Хотел бы Векша потешиться с ней ещё, но времени было в обрез.

Он принялся обыскивать вещи.

— Ну и что вы там спёрли? А?

Девка отползла к стене, перевернулась и уставилась на него исподлобья, сапно дыша. Вспыхнувший на её бледном лице румянец и растрёпанные тёмные волосы, пущай даже обрезанные, придавали ей горделиво-стервозный вид.

Обольстительности ей было не занимать.

— Чего молчишь? — Векша швырнул на неё попону. — Говори, куда вы дели… что вы там дели? Что лежало в сундуке?! А-а… По глазам вижу, что что-то да лежало. Как будто мне есть, когда с вами возиться! Последний раз говорю, прохиндейка ты эдакая. Куда. Вы. Дели. Краденое?!

Он стремительно перерыл всё, что находилось в четырёх стенах. Попытался отодрать половицы, но те сидели намертво. Стало быть, никаких потайных мест.

Что же оставалось? Ждать, пока вернутся мужики? Нет, слишком рискованно. Вражбит, хоть и раненый, всегда оставался вражбитом. Ещё и этот непонятный старик со своими взрывающимися побрякушками.

Векша смекалисто улыбнулся. Он сгрёб вещи старика в сумку, закрепил на себе. Перебрал найденные деньги. Затем траурно обернулся к соларийке.

— Пойдёшь со мной.

Девка враждебно прищурилась.

— Нет уж, давай в этот раз без пререканий, — он двинулся на неё с готовностью.

Соларийка принялась лягаться, как коза, противящаяся дойке. Да так стервозно, что сумела-таки попасть точным ударом ему под колено. Векша зашипел, сгибая ногу.

— Подстилка… вражбицкая. Ну всё. С меня хватит!

Он набросился на неё с мрачной решимостью. Прежде чем соларийка успела свернуться кольцом, пальцы его очертили на её ключице необходимый знак.